Снег за окошком. Мелкий, крошевом. Ветер подвывает. И поскрипывает кресло, в котором устроился брат.

Странно, но у Гремислава и сомнений не было, что этот огромный человек, совершенно не такой, каким должно быть княжичу, его брат. Наоборот, впервые он чувствовал себя почти целым.

Матушка обрадуется. Отец. Глядишь, и оживет, если будет с кем разделить тяжесть короны, и срок его отодвинется. Это уже хорошо. Письмо матушке Гремислав сразу отправил. И сам вернется. Хотя бы затем, чтобы брата домой привести.

Надо только дело закончить. Сдержать слово.

Гремислав щурился на свет фонаря, пробивающийся сквозь метель. Третьи сутки пошли… Если тварь не решится, значит, сорвалась. Или вот-вот сорвется, потому что печать, пересаженная совместными усилиями Гремислава и Погожина-старшего, мелко и часто пульсировала.

Старик выданной Катериною справке, кажется, не поверил и ворчал, что надо бы иначе. Что протоколы как раз для таких героических дураков и писаны.

Может, и так, только… время. Тогда казалось, что времени совсем нет. Что счет не на дни, а на часы, на минуты даже. А там пока отчет дойдет, пока направят кого.

Пока…

– Неспокойно мне что-то, – пробурчал Матвей, – маятно.

Гремислав хотел ответить, но… печать вдруг натянулась струной. А следом вторая и третья, пусть более слабые, не успевшие прорасти в детей. Убрать бы их вовсе, да нельзя.

– Идет. – Он вдруг ясно услышал в голове мягкий вкрадчивый голос. Слов не разобрать, и это раздражает. Тянет прислушаться, понять, что же такого он шепчет на ухо, и не выходит. – Рядом. Помнишь, что делать?

– Ага. Только пуля в башку, как по мне, вернее. – Матвей поднялся. – Знаешь, все одно ты на бабу ни хрена не похож.

– Нежить воспринимает мир иначе.

– Глаза у него человеческие.

– Только пользуется ими не человек. Он видит свои печать и приказ. Ладно, ты держись и…

– Не боись, братуха. Я не для того семью нашел, чтоб все просрать бездарно. Ты, главное, помни, куда идти…

Прямо.

На голос. На мягкий шепот, что окутывает, лишая воли.

Чужая сила, проникая сквозь вязь печатей, туманила разум. Гремислав открыл дверь, и в лицо ударило ледяным крошевом.

Буря. Снежная. И не из слабых. Ветер кружит так, что на два шага вперед ничего не видно. Самое оно для охоты. Пусть нежить и не любит зиму, но иногда бывают и исключения.

Бури ждал? Или совпало?

Матвей говорил, что мимо поселка катались чужие машины, но не лезли. Заверил, что люди, чьею поддержкой заручилась тварь, не станут с ним связываться.

Хорошо.

Шаг. И еще. И скрип фонаря.

И тонкий тягучий вздох раздается то ли рядом, то ли вовсе в голове. И белизна снега вдруг превращается в белизну кружевной шали, что ложится на плечи юной девушки. А глаза ее черны, как небо, которое нет-нет да и проглядывает в прорехах туч.

– Помогите… – шепот теперь обретает свой собственный голос, – пожалуйста, помогите мне. Спасите…

Отогнать. Сосредоточиться.

Печати впиваются в тело, что рыболовные крючки. И тянут, заставляют идти. Ноги проваливаются. Снежило третий день кряду, и сугробы во дворе намело приличные. Снег на морозе скрипит, как старая дверь.

Тень на пороге.

И снова шепот:

– Помогите… Я тебе, ты мне. Один удар.

На сей раз голос мужской. И сквозь окно проникает мутный свет луны, вырисовывая профиль парня. Еще немного, и Гремислав вспомнит, что приключилось.

Но воспоминание ускользает, заставляя сомневаться, настоящее ли оно. А может, вовсе нет никаких воспоминаний? Как не может быть и сомнений в том, что он, Гремислав, просто-напросто сошел с ума.

Нет. Он нормален. У него и справка имеется.

Справка, это же документ. И, будь он безумен, выяснили бы… Кукольник был… был кукольник… А прочие? Что там случилось?

Голова раскалывается от боли, и он почти видит разломы, но боль отрезвляет, и Гремислав осматривается: калитка распахнута, но войти тварь не рискнула. И хорошо, иначе почуяла бы печати, которые Елизар поставил после прошлого своего визита.

– Иди… иди ко мне… – шелестит ветер. Или тот, кто прячется в нем. И Гремислав послушно бредет на голос, тон которого меняется. Теперь в нем слышится неприкрытое торжество. – Ближе!

Голос звучит и вовне.

А жорник рядом, он прямо лучится довольством. Босой. Без куртки. С заиндевевшими волосами. С лицом, залепленным снегом. Мертвые губы растягиваются в улыбке, руки хватают за воротник лилового пуховика – еле нашли подходящего размера – и подтягивают Гремислава ближе.

– Вот ты и попалась, дорогая, – шепчет тварь в лицо.

– Хрен ты угадал! – вырывается у Гремислава, и тут же приходит мысль, что это он от брата дурных слов нахватался.

Тварь замирает. На мгновение всего.

И этого мгновения хватает, чтобы перехватить одну руку, вторую стряхнуть и, высвободившись резко, без замаха вогнать клинок туда, где смыкались ребра.

Нож слегка цепляет мешковатую одежду, продавливая и пуховик, и то, что под ним, а потом проваливается, высвобождая в тело заложенный заряд темной силы.

Как Погожин матерился…

Нельзя. Не перенапрягаться. Не истощать себя. Собственную предлагал, но целительскую тварь просто сожрала бы с превеликою радостью. А вот эта…

Жорник дернулся было, пытаясь соскочить с клинка, потом застыл, вперившись черными злыми глазами.

– Х-хитрый… – прошипел. – Н-некромант… Нашла, тварь… тварь… – Ноздри его раздувались. – Это все она, сестрица… Надо было отправить… следом… сожрать… Но нет, побоялся, расстроилась бы.

– Скажи еще, что жену расстраивать не хотел.

Губы растянулись, и теперь стало совершенно очевидно, что лицо это – маска, которая трещит и сползает.

– П-побоялся… С-сдохнет до с-сроку, пока выродки в с-силу не войдут. – А вот это уже походило на правду.

– Славка! – донеслось сквозь завывание ветра. – Славка, мать твою…

– Но ты просчитался, некромант… – Жорник вдруг дернулся, подался вперед, всем телом своим нанизываясь на клинок. – И не в первый раз, смотрю…

И Гремислав ощутил, что сам немеет и голова кружится. И печати, которые должны бы рассыпаться, впиваются в тело, в самую душу, тянут его к твари.

А та скалится, довольная донельзя.

– Просчитался, – шепчет, сдавливая щеки ледяными лапами, и тянет голову к себе, губы к губам. – Я тебя сожру.

– С-сука! – Крик раздался совсем рядом за секунду до того, как рукоять ножа осыпалась прахом, как взлетело покрывало метели, спеша заслонить Гремислава и жорника от прочего мира, стирая сам этот мир. – Оставь моего брата, с-сука!

А следом, проламывая лед и холод, полыхнуло светом.

Ярко. Мощно. Так, что тварь, взвизгнув, отскочила.

Гремислав еще успел услышать гром где-то рядом, над ухом прямо…

В ту ночь тоже гремело.

Гроза.

И во флигеле, где ему отвели комнату, звук этот слышался ясно и четко, будто бы гремело прямо за стеной. И шелест еще. Шорх-шорх… шорх-шорх. Скребется кто-то.

А потом добавляется еще один звук. Скрип. Легонький такой. И тишина.

Снова скрип. Снова тишина. Ненадолго. Миг или два. И осторожный стук в дверь.

– Вы не спите? Вы ведь не спите… – Дверь приоткрывается. – Мне нужно с вами поговорить. Это важно, очень важно.

Тень ложится на порог. Голос…

И боль.

– Братуха! – орет кто-то, мешая сосредоточиться. – Чтоб тебя… Братуха, не смей! Эй ты, хрыч целительский…

Кто так разговаривает с целителями?

– …Очень-очень важно… Вы должны мне поверить! Вы должны спасти меня!

Ожидание давалось с трудом.

Не потому, что Катерину мучили дурные предчувствия, хотя, конечно, мучили, что уж тут, любого нормального человека в подобной ситуации мучили бы дурные предчувствия.

А тут еще и заняться нечем. И из дому выходить нельзя.

На даче тоже быть нельзя, потому что опасно, а жизнью ее никак невозможно рискнуть. Даже при том, что тварь и близко к дому не допустят, все одно невозможно. И вообще, ей нужно позаботиться о сестре и детях.

Правда, Анастасия пребывала в целительском сне, который был скорее похож на кому, а милый старичок заверил, что состояние весьма близкое и тем самым очень полезное в нынешних обстоятельствах, поскольку во сне все восстанавливается.

Вот прям берет и восстанавливается.

Дети тоже спали, правда не так глубоко, и молодой парень, неожиданно нервно отказавшийся кого-то близко подпускать к детям, даже на Катерину поглядывавший с подозрением, сказал, что у них тоже стресс. И что во сне ему проще привести в порядок их энергетические потоки, искривленные в процессе столкновения с нежитью. А старичок сказал, что, если так, парень, возможно, не такой и обалдуй, как это ему представлялось, и у рода Погожиных, вероятно, есть не очень позорное будущее. И не стал вмешиваться.

И никто не стал.

И если в первый день Катерина просто бродила по дому, нагло заглядывая во все уголки, в которых обнаружились несколько дохлых тараканов, пыль и заросший паутиной веник, то во второй уже затеяла уборку, ну а на третий решила подумать о будущем.

Вот прям с утра. Встала. Взяла кружку с травяным отваром, который ей сунул кто-то из юных целителей, – они то прибывали, то убывали, сменяя друг дружку, а потому Катерина не могла точно сказать, сколько их здесь. Главное, что кружку вручили. И утренние булочки с маслом и сыром тоже.

Ну и оставили в покое, попросив больше не убираться.

Она согласилась. Заняла кресло напротив окна, пусть даже оно снегом залеплено, но свет сквозь него пробивается… Едва-едва, но пробивается. Прям как в ее жизни.

А будущее… Что будущее?

– Устали? – поинтересовался благообразный старичок, пододвигая второе кресло.

– Ничего не делая?

– По личному опыту – это утомляет более всего прочего. Думаю, к вечеру смогу вернуть вашу сестру. Снятие печати весьма способствовало восстановлению. Да и близость к точке перехода тоже. И в связи с этим хотел бы понять, что вы планируете делать.

– Сама пытаюсь понять, что нам планировать. Как понимаю, здесь оставаться ей смысла нет?

– Боюсь, княжич этого не допустит.

– Ну это пока. Очередной заскок.

Беседовать о проблемах пациентов с кем бы то ни было неэтично. С другой стороны, проблема непосредственно касалась Катерины и, что куда важнее, Настасьи.

– Боюсь, на этот раз все несколько сложнее. Вы ничего не говорите, понимаю, что с вашей стороны существуют определенные ограничения этического толка. Но у меня их нет. Так вот, думаю, что юный княжич… – ну не увязывались в воображении Катерины «юный княжич» с битою не единожды рожей Матвея! – в личной жизни обращал внимание на девиц, скажем так, одного типа. И речь не о внешности. Но вот таких, которым требовалась помощь и поддержка.

– Пожалуй.

– Издержки светлого дара. Их так и тянет кого-то спасти.

– Их? А целители – не светлые разве?

– Помилуйте, нет, конечно. Целители – разные, а свет – это свет…

– То есть сейчас ему нужно было спасти Настасью, и он влюбился. А потом что? Появится очередная девица в беде? И он ринется спасать ее?

– Думаю, девицами в беде теперь будут заниматься иные, у правящего князя несколько другой круг обязанностей. Дело немного не в том… Князь, как бы это выразиться… сильный дар требует стабилизации. – Ветер завывал голодной собакой, и душераздирающий этот звук истощал и без того вымотанные нервы Катерины. Она заставила себя слушать усилием воли. – Как правило, своего рода якорем становится ближний круг. Семья в широком ее понимании. Мать, отец… – Которых Матвей был лишен. – Братья и сестры. Поэтому не ошибусь, сказав, что ваш… пациент раз за разом пытался создать семью.

– Жены от него сбегали.

– Полагая излишне деспотичным? Он ведь пытался контролировать все и вся, полагая при этом, что заботится.

– А вы откуда… вы ведь с ним почти не общались.

– Ну да, ну да… Только он каждые пятнадцать минут названивает внуку, требуя отчета о состоянии вашей сестры и ее детей. Думаю, звонил бы и мне, но я отказываюсь иметь дело с этими вашими… телефонами. Как бы то ни было, сила его нарастала, а в момент, когда, как он полагал, близкому человеку…

– Мне?

– Вас он включил в свой ближний круг. Кстати, с его патологической подозрительностью это весьма серьезное достижение.

Еще бы. На это года два ушло. Причем не раз и не два ей хотелось отказаться от пациента. Стыдное желание, но… не отказалась же. Пусть даже не из чувства долга, но из-за денег, однако же не отказалась.

– Его предавали не раз, у него в целом проблемы с доверием. Даже странно, что он так просто взял и поверил во все это…

– Просто? Отнюдь. Тут скорее вопрос связи. Ритуал разделяет дары, но связывает их носителей. Возможно, что и нынешнее состояние Гремислава отчасти есть следствие нарушенной связи, которая теперь восстанавливается. Так вот, возвращаясь к вашей сестре. Тревога за вас вызвала стресс-прилив дара, и все это наложилось на встречу с братом, что тоже вызвало ряд изменений…

– От Настасьи он не отстанет. – Катерина сделала единственно возможный вывод.

– Боюсь, что так. Но не стоит опасаться. Он скорее причинит вред себе, чем той, кого считает своею избранницей.

– А Настя? Как она отнесется?

– Светлый дар имеет ряд весьма интересных особенностей.

– Еще?

– Как и темный. Так вот, его обладатели умеют нравиться. Даже не так, его обладатели просто не могут не вызывать ответной симпатии. Дар редкий, а потому сама вселенная заботится о его носителях.

Ну раз вселенная… Кто такая Катерина, чтобы со вселенной спорить.

Да и человек Матвей надежный. Даже и без дара.

– А его страсть контролировать, она тоже уйдет?

– Скажем так, здесь придется работать вам. Хотя чем больше объектов в ближнем круге, тем надежнее якорь. И носитель дара.

– Чудесно, – сказала Катерина, хотя прозвучало не совсем искренне. – Хорошо, если оно и вправду так, а если нет? И кому она там нужна будет? Ладно, явится этот… молодой княжич…

Погожин тоненько хихикнул и зажмурился, явно представляя что-то этакое.

– Я, может, с князьями дела не имела, но там ведь свои законы, обычаи… Кому нужна будет Настасья?

– Целительница с потенциально великим даром? Пусть и необученная? Боюсь, тут вопрос надо ставить иначе: князей в мирах всяко больше, чем целительниц.

– А дети? У нее ведь дети! И не думайте, что она от них откажется. Даже ради княжества…

– Если ваша сестра не отказалась от детей, чтобы выжить, – серьезно сказал Погожин, – то и ради княжества не откажется. И это поймут. Думаю, юный княжич доступно объяснит, что считает их частью семьи. Подозреваю, что Ратмар ждут большие перемены. Кстати, дети тоже одарены, сказалась близость к твари. Весьма уникальные условия.

И значит, их тоже примут, с радостью или нет. Хотя…

С упорством Матвея и его непрошибаемостью радость подданных он организует по расписанию. Но вот… Катерине-то что делать?

Додумать она не успела. За окном хлопнул выстрел, громко, заглушая рев метели, а потом раздалось отчаянное:

– Помогите! Братухе плохо!

Гремислав дышал, часто и быстро.

Глаза закрыты, но двигаются, это видно под тонкой кожей век. Ресницы вздрагивают. А губы кривятся, словно он хочет сказать что-то, но не может.

На лице – брызги чего-то красного. Кровь?

– Ты… – Матвей хватает Погожина-старшего за грудки, – ты… целитель! Исцели! Сделай что-нибудь! – И застывает.

А Погожин аккуратно высвобождается из захвата.

– Я понимаю ваше волнение, – поправляет сбившуюся одежду, – однако на будущее просил бы вас сохранять контроль над эмоциями.

Кровь. На лице кровь.

Чья?

Катерина видела себя словно со стороны. Вот склоняется. Щупает пульс. Считает, отмеряя быстрые удары сердца и впихивая цифры в жесткие рамки нормативов. Пульс, как ни странно, замедлен. И дыхание ровное, глубокое.

Конечности сгибаются. С трудом, но все же. Мышцы не сведены судорогой, скорее…

– На каталепсию похоже.

– Согласен. Так, княжич, ты тварюку-то пришиб?

Матвей отмирает и склоняет голову.

– Башку ей на хрен… А он говорил, пули не возьмут. Хорошая пуля все возьмет!

– Да-да. Особенно если светлой силой зарядить. Такое со стрелами делают, а ты вот с пулей. Прогресс в действии. С другой стороны, стрессовая ситуация часто вызывает спонтанный всплеск сил. В любом случае там надо убраться. Наночка, сходи с молодым человеком, убедись, что тварь мертва, а мы пока займемся другим княжичем.

– Он… он поправится? – В вопросе было столько надежды, что Катерине почему-то стало совестно, будто бы она виновата в случившемся.

И точно знала, что ни в чем не виновата, но совесть – такая штука… иррациональная.

– Боюсь, на этот вопрос у меня нет ответа, – Погожин посерьезнел, – а врать я не привык.

И Матвей, который прежде психовал не то что из-за отказов – из-за намека, что может пойти не по его плану, просто кивнул и отступил.

– Так, надо будет сказать, чтоб ему вручили детей. Дети, дорогая моя, имеют удивительное свойство занимать все свободное время. Причем свойство это никоим образом от количества детей не зависит. Где там мой остолоп?!

– Я не остолоп! – огрызнулся внук Погожина. – Я все слышал! И…

– И потому сейчас разбудишь детей, соберешь их и, прихватив княжича, отправишься за покупками.

– Какими?

– Какими-нибудь. Детям одежда нужна, обувь и все такое… На месте разберетесь. И сделай так, чтоб вас тут в ближайшую пару часов не было. Ясно?

Парень кивнул.

– Погоди. Сперва давай вниз его. Мало ли.

Это «мало ли» резануло по ушам, и почудилось в нем скрытое беспокойство. А еще неуверенность, даже страх. Хотя страх Катерина, пожалуй, придумала. Страшно было ей.

– Это… это ведь не каталепсия, – сказала она, когда внук Погожина и еще какой-то смутно знакомый молодой человек унесли Гремислава. – Это ведь…

– Скажем так, состояния сходные. А ведь я предупреждал… Ладно, если вытащим, потом все выскажу. Дело в том, уважаемая Екатерина Андреевна, что этот бестолковый молодой человек дважды попал под ментальное воздействие. И в первый раз оно было довольно длительным.

– Провал в памяти.

– Он самый. И разум пытался восстановиться. Он бы и восстановился через неделю-две. Или пару месяцев.

– Что та тварь сделала?

– Полагаю, осознав, что попалась, ударила. Жорники сами по себе неплохие менталисты. Действуют грубо, а тут и вовсе прямым ударом. А это как пальцами в свежую рану. И теперь его разум расколот.

– Но должен же быть способ!..

Молчание было ответом.

– Если бы все, вы бы…

– Успокойтесь, – сказал Погожин таким тоном, что Катерина и вправду успокоилась.

Правильно. Что это она. Паника еще никому и никогда не помогала.

И надо взять себя в руки. Выдохнуть. Унять дрожь.

– Способ, скажем так… С точки зрения физической он вполне здоров. И я прослежу, чтобы здоровью его ничего не угрожало.

– Но?..

– Но без помощи это будет просто существование телесной оболочки. Весьма нужной, поскольку разорванная между близнецами связь восстанавливается, а повторный обрыв ее скажется на здоровье другого княжича…

– А оно вас волнует?

– Не только меня.

Да, тоже правда.

Успокаивать других куда проще, чем успокаиваться самой. Катерина старается, старается, а оно все никак.

– Разум, к сожалению, мне не подвластен. Я могу стабилизировать работу функционально, но то, что происходит внутри…

– А кто может?

Погожин вытащил из кармана белый платок и протянул. И только тогда Катерина поняла, что руки у нее в крови. В засыхающей, какой-то черно-бурой крови.

– Вы, – сказал целитель. – Вы можете.

Нет. Это… это шутка?

Или нет?

Подвал здешний на подвал не похож. Если не брать в расчет отсутствующие окна – вполне уютная палата. Белые стены, кровати. На одной спящей красавицей застыла Настя, и Катерина подошла к этой кровати, чтобы убедиться, что сестра жива. Спит.

Просто спит.

Щеки порозовели, да и вид не столь изможденный. Усталый пока, но эту усталость за три дня не вывести. Вот она удивится-то, проснувшись. Муж-нежить, жених-княжич… и целители, магия и прочее. Поневоле начинаешь завидовать. Катерина бы тоже уснула, но нельзя.

– Ваш мир, как мне кажется, довольно уникален. – Голос Погожина мешает думать. – С одной стороны, магии нет. С другой… ваша подруга оказалась некромантом. Сестра – целителем. Дети… еще преподнесут сюрпризы. Так что ваш ментальный дар смотрится вполне уместно.

У нее? Дар?

Катерина не чувствует.

– Конечно, я не уверен, хотя… скажем так, вы довольно легко находите общий язык с пациентами. И проблемы их вам ясны. Вы просто привыкли, что так оно было всегда.

Да. Наверное. Ей говорили, что у нее талант, что людей она чувствует отменно.

А она их и вправду чувствовала. Как-то вот… нутром, что ли? Может, поэтому ей Настасьин жених сразу не понравился? Поняла, что он не человек? Только понимание внутреннее не сумело убедить разум.

Разум логичен. Он в магию не верит.

Не верил. Без доказательств. А теперь? Просто принял очередной факт.

– Кроме того, вы вполне спокойно находились в присутствии некроманта. Причем, замечу, нестабильного.

– И что?

– Скажем так, темная сила в большинстве своем отталкивает. Обычные люди некромантов сторонятся. Мягко говоря. Рядом с ними комфортно таким же некромантам или магам смерти, ну еще проклятийникам. В случае с княжичем весь негатив нивелирует их связь, а вы… Люди с ментальным даром находятся как бы в стороне, их дар защищает разум от любого воздействия. Кстати, поэтому вы и не прониклись к жорнику симпатией. Он явно пытался, это обычно для подобных тварей – внушать к себе любовь всем, до кого дотянутся. И не будь у вас дара… – Погожин развел руками.

А кровь с лица Гремислава не вытерли. Он лежит. Прямой. Бледный. И кровь эта. Длинные волосы растрепались, седина видна. Сколько же ее… А ведь он не старый, ненамного старше Катерины. Она же себя старой не чувствует.

– Он… знал? Тварь?

– Тварь? Возможно, догадывался, что у вас какой-то дар, мешающий воздействию, и благоразумно держался подальше. – И сестру держал. – Радуйтесь. В ином случае вас бы уже сожрали.

Радоваться не получалось.

Зато у Катерины есть платок. И она снова впадает в какое-то оцепеневшее состояние, в котором все воспринимается очень отстраненно, и сосредотачивается на том, чтобы стереть кровавые пятна с лица.

– Ваш дар позволит заглянуть в его разум. И помочь. При небольшом разломе он сможет выбраться, но нужно помочь. Подсказать, что из видимого им реально.

– Но если я… А если кого-то другого! – приходит спасительная мысль. – Должны же быть другие менталисты, опытные.

– Должны. И есть. Однако их мало. А ждать, пока кто-то освободится, нельзя. Чем больше проходит времени, тем выше вероятность, что он просто не вернется. Трещина будет расти, разум – рассыпаться. Вы должны знать, что это опасно. В чужом разуме легко заблудиться.

– Я знаю. – Катерина присела рядом и взяла за руку.

– Если вы откажетесь, вас поймут.

– Нет.

Как можно? Он ведь Настю спас… и детей. И в остальном он… интересный. Забавный. И строгий. Пожалуй, ей давно никто так не нравился. А в ее возрасте перспективными ухажерами не разбрасываются. Тем паче княжеских кровей…

– Что делать? – спросила она, чувствуя острое желание лечь рядом.

– Попытайтесь нащупать нить его разума. А дальше… следуйте своему чутью.

Отличная инструкция! С ней точно выйдет все, как надо…

Додумать Катерина не успела, ухнув в никуда, как в знаменитую кроличью нору.