Спустя час

— Итого у нас выходит триста шестьдесят два рубля сорок три копейки, — наконец закончил свои подсчеты старик-ювелир. — А на остальное я тебе выдам расписку и вышлю деньги, как товар будет продан, за вычетом моей комиссии. Для тебя как не чужого, — всего пятнадцать процентов.

— Хорошо, — кивнул я.

Подсвечники, чаши со статуэткой и часть украшений старик решил попробовать толкнуть — оказывается, на эти безделушки сейчас есть мода в столице. И есть надежда их там выгодно продать, тем более храмовые украшения — товар редкий, как успели мне сообщить.

Выдвинув полку в столе, Соломон Маркович начал выставлять столбики монет, укутанных в бумажную упаковку. Затем выложил три больших кругляша-двадцати франковика, по весу равных нашим двадцати рублевикам, два рублевика и горсть мелочи. Осторожно надорвав упаковку, я убедился, что под ней скрыты новенькие «десятки», незаметно пустив крошечную волну, чтобы убедиться, что все в порядке. Старик-ювелир одобрительно кивнул.

— Молодец, Вань. Деньги всегда нужно пересчитывать, даже если ты их на улице нашел. Что ты решил с домом и ангаром?

— Продавать, — не раздумывая, ответил я.

— Тогда мы вечером с покупателем и нотариусом зайдем к тебе.

— Хорошо, — кивнул я. Видимо, на этой сделке старик-ювелир хотел еще что-то заработать для себя.

— Но мне нужна от вас еще небольшая помощь.

— Какая? — уточнил тот, доставая чернила и лист бумаги.

— Помогите мне долг Кафтанову выплатить так, чтобы у меня потом никаких ненужных юридических проблем не возникло. Я же как понимаю: деньги мало взять и вернуть, нужно это сделать так, чтобы еще в должниках не остаться.

Старик провел рукой по тонкой бороде, качнул головой, соглашаясь с моими мыслями.

— Я думаю, это можно устроить. Но тут и тебе придется постараться. Мы сделаем все так…

Наклонившись ко мне, он тихо зашептал, словно опасаясь, что даже стены могут услышать, что он сейчас говорит.

Линейный батальон № 3. Гарнизон Острожска

После прошлогоднего нападения тварей его гарнизон значительно усилили. Теперь вместо роты солдат, едва способных поддерживать порядок в городке, сюда пригнали три сотни вояк и даже в усиление дали мобильную батарею из 80-миллиметровых орудий. Острожск был важной транспортной станцией, и почему этого не сделали раньше, знали лишь государь-император и Бог.

Медведь вместе с телегой дожидался меня возле ворот, внутрь его не пустил караульный. И здоровяк все это время терпеливо ждал меня на холоде, постукивая зубами на морозе. В отличие от него, я решительно направился к ходящему перед шлагбаумом часовому и потребовал:

— Старшего позови!

Тот, околевая от мороза, не сразу понял, что я от него хочу, но все же спустя минуту смог выдавить:

— Зачем?

— Прорыв возле города был. Хочу о нем доложить.

Служивый качнул головой и скрылся в караулке, чтобы через минуту выйти с молодым офицером в наспех накинутой шинели.

— Прорыв? — крикнул он, подбегая ко мне. — Где? Какое расстояние до города? Сколько тварей?

— Прорыв, — спокойно подтвердил я и, откинув мешковину, показал лежащий под ней пробойник. — Только я его закрыл. Тварь была всего одна — шаровик. Я ее тоже прикончил.

Откинув еще один кусок материи, показал голову твари с вывалившимся из пасти языком.

— Вот, согласно закону, принес сдавать в ближайшую воинскую часть. Заодно доложить о случившемся.

Подпоручик с уважением оглядел содержимое телеги. К голове шаровика он даже наклонился поближе, словно желая убедиться, что она настоящая. Затем, повернувшись ко мне, уточнил:

— Сам его уработал?

— Сам, — неторопливо качнул головой я.

— Молодец, — уважительно сказал он и, махнув рукой часовому, крикнул: — Открывай!

Через полчаса я сидел в кабинете начальника гарнизона майора Шапошникова и пил чай с баранками — уже третью кружку — и вел с ним неспешную беседу о том, что видел. Рядом вызванный штабист заполнял отчет и готовил бумаги. Гарнизонный оценщик уже утащил пробойник вместе с головой шаровика к себе и теперь колдовал, явно надеясь извлечь из нее какие-то неведомые компоненты, мимоходом подтвердив подлинность пробойника и то, что тварь, представленная мной, убита чуть больше суток назад.

И теперь старший по гарнизону должен был заполнить кучу бумаг, в том числе казначейское поручение на выплату положенной мне награды, а также сделать соответствующие отметки в моей пилотной книжке.

— Готово, — тихо шепнул штабной, закончив писать и прерывая нашу беседу. — Нужна печать и ваша подпись. — Он пододвинул документы к командиру. — И можно вручать.

Шапошников кивнул и, сам лично открыв сейф, достал небольшую коробочку.

— Такое положено торжественно вручать при построении части. Но ты, я так понимаю, скоро от нас упорхнешь на учебу, так что вручаю сейчас. Поздравляю.

Он крепко пожал мне ладонь и протянул коробочку.

— Так держать, Вань. Отец бы тобой гордился.

Заглянув внутрь, я увидел небольшой значок в форме пробойника, сделанный из меди.

— Твоя первая, — уточнил майор. — По новому уложению о наградах теперь принято их выдавать за закрытие пробоев. За пять уже будет серебряная, за десять — золотая. А если господь сподобит и сможешь двадцать пять пробоев закрыть, будет уже в золоте с бриллиантами.

— Спасибо, — я пожал протянутую руку. — Служу Родине и Государю.

— Так держать! — Майор ободряюще хлопнул меня по плечу. — Буду рад узнать о дальнейших твоих подвигах.

— Господин майор, нужно подписать и приложить печать, — напомнил о себе штабист, держа в руках гербовую бумагу, заполненную мелким канцелярским почерком. Он протянул ее майору, прерывая торжественность момента. Тот, недовольно глянув на штабного, потянулся к чернильнице с пером.

И тут раздался сильный стук, и секретарь, заглянув в кабинет, испуганным голосом быстро заговорил:

— Господин майор, тут это…

Не дав ему договорить, в кабинет буквально ворвался Огородников с парой жандармов за спиной. Подбежав ко мне, он буквально вцепился в мое плечо.

— Попался! — почти прорычал он. Затем несколько секунд шумно втягивал воздух, переводя дыхание, прежде чем на выдохе произнести: — Именем закона ты арестован!

* * *

— Позвольте узнать, за что? — уточнил я, даже не пытаясь вырваться.

— За кражу находящегося под арестом имущества! — прорычал Огородников, вытаращившись на меня, как на идиота. — Или будешь отрицать? Сторож лично видел, как ты заводил в ангар Рубаку.

— Все верно, — спокойно кивнул я. — Только я не крал его, а возвращал назад украденное уже до меня.

— В смысле? — прохрипел Огородников. Отвык он бегать, и дыхание, сбившись, никак не восстанавливалось— прокуренные легкие не могли прийти в себя.

— Здесь все написано, — я кивнул на лежащие на столе бумаги. — Но если хотите, я могу снова повторить и рассказать о произошедшем.

— Потрудитесь, — жандарм, отдышавшись, наконец-то смог нормально говорить.

— Я ночью, одолжив у Василия Иванова ездового лося, отправился в свой ангар, чтобы забрать домой инструменты, находящиеся там, для последующей продажи и увидел, что неизвестные лица, проникнув в мой ангар, выводили из него «Рубаку». Заметив меня и, видимо, опасаясь, что я подниму тревогу, вор, активировав Рубаку, побежал из города. Не в силах его остановить, я начал преследование. Вор, сумев вырваться из города, повел мех в тайгу, спасаясь от меня, либо на встречу с сообщниками, и сумел достигнуть леса, когда перед нами открылся пробой, откуда и вырвался шаровик. Испугавшись его, вор попытался убежать, выпрыгнув из кабины меха, надеясь, что тварь не почует его, и побежал в сторону города. Но та, видимо, почуяв Одаренного, кинулась следом и, догнав, сожрала. Я, пользуясь возникшей заминкой и погоней, сумел влезть в кабину Рубаки, активировал его, после чего вступил в бой с проникшим монстром, в ходе схватки сумев его ранить. Убегая, шаровик вкатился в пробой, но я продолжил преследование твари даже на той стороне, где и прикончил гадину. После чего вернулся назад, попутно закрыв пробой. А после, как и положено дворянину и честному гражданину, вернул имущество под арест и исполняя свой долг, пришел доложиться обо всем произошедшем воинскому начальству.

— Врешь, как дышишь, — сквозь зубы процедил жандарм. — Я за свою службу слышал немало сказок. И эта не самая лучшая из них. Тебе придется проследовать за мной в участок. Там я послушаю твою сказку еще раз.

— Уберите руку, — в ответ возразил я. — И потрудитесь дать обоснование аресту. А заодно приготовьтесь извиняться за обвинение во лжи. Пробойник на складе, голова шаровика на леднике — можете самолично туда сходить и посмотреть. О чем заполнены соответствующие бумаги и даже выплачено положенное вознаграждение, — я кивнул на вексель, лежащий на столе.

— Это правда? — Огородников посмотрел на майора.

И тот, весело улыбнувшись, явно наслаждаясь представлением, кивнул:

— Не знаю по поводу всей истории, но шаровик действительно убит, а пробойник сдан и опечатан. Даже соответствующая награда выдана герою, — он указал рукой на коробочку с медным значком, зажатую в руке.

— То есть как… — Жандарм непонимающе хлопал глазами, глядя то на меня, то на майора, то на лежащие на столе бумаги, то на коробочку со значком.

И в качестве финального аккорда Шапошников, поставив размашистую подпись на векселе, приложил к нему печать и протянул его мне:

— Можешь получить в любом банке. Награда, положенная за истребление тварей и закрытие пролома, — уточнил он жандарму. — Семьсот рубликов, однако.

Огородников замер и явно не знал, что делать. Происходящее не укладывалось в его картину мира, где я с заломанными руками еду в жандармский участок, где он — царь и бог, решающий, кому жить, кому умереть, а кого миловать.

Видя его растерянность, я сам перешел в наступление, давя голосом:

— Итак, я жду ваших пояснений. На основании чего вы хотите меня задержать и уж тем более обвиняете во лжи? Представьте соответствующие улики, доказательства, ордер судьи, в конце концов! Я как член дворянского сословия без доказательств не могу быть подвергнут аресту или задержанию.

Огородников замялся, не зная, что делать. Здесь, перед гарнизонным начальством, просто так заломать и скрутить пацана не выйдет — не дадут. Вояки всегда за своих стоят. А отец Соболева как раз был из вояк. Да и беспределить здесь нельзя — пацан не из простых, Одаренный дворянин. Ни начальство, ни общество не поймет, скандал будет, а ему это надо? Он, конечно, обещал Петру Ефимовичу помочь, но не ценой же своей карьеры. Тут все по закону нужно делать: представить улики, свидетелей судье, тот, рассмотрев их, должен выдать ордер, и только после этого возможно задержание. И тут какой-нибудь забулдыга, якобы видевший, что Соболев угонял меха, не пойдет. Его слово — против слова дворянина. А больше ничего у него, по сути, нет, чтобы разбить рассказанную ему сказку. А вот у мальчишки — и слово, и доказательства. Видно, от отчаянья и правда сиганул в пробой, надеясь отцовский мех сохранить. М-да… дела…

А всего-то и надо было задержать мальчишку, помариновать его в околотке пару суток, чтоб не успел выплатить долг, а после выпустить, извинившись. И пускай потом жалуется сколько влезет на произвол, вся канцелярия этими жалобами завалена, их уж давно никто и не читает.

Еще раз окинув всех присутствующих в кабинете взглядом, он, тяжело вздохнув, направился к выходу, буркнув на прощанье:

— Нужно уточнить все сказанное вами.

— Сударь, вы забыли извиниться за обвинение во лжи. — Насмешливый голос пацана, раздавшийся за спиной, заставил Огородникова обернуться и тяжело на него посмотреть. А после, так ничего и не сказав, покинуть кабинет вместе со своими людьми.

— Анатолий Емельянович, — я взглянул на майора, — у меня к вам небольшая просьба: а можно я до завтра побуду у вас? А то мало ли — жандармы еще чего-нибудь внезапно вспомнят, заявятся домой, снова попытаются арестовать, а мне никак нельзя время с ними тратить. Уж больно завтра важное дело.

Тот, чуть подумав, понимающе кивнул:

— Хорошо, Вань, оставайся. Я думаю, место для героя мы найдем.

— Спасибо, — довольно улыбнулся я. — Отсюда меня ни жандармы, ни Кафтанов не достанут.

* * *

Мотоповозка шумно тарахтит, разбрасывая снег широкими шипованными колесами. Водитель, чуть набрав скорость, пробивая сугроб перед воротами, слегка подбросил вверх машину, заставив негромко ругнуться майора и пару гарнизонных офицеров, едущих вместе с нами. Я их уговорил составить нам с майором компанию во время вчерашней попойки, спонтанно организованной после размещения меня в офицерской казарме. Сначала зашел подпоручик, встретивший меня у ворот, потом лейтенант, готовившийся заступить в караул. Разговоры, вопросы… Скука гарнизонной жизни действовала на всех угнетающе, а тут я — в одиночку закрывший пробой, грохнувший тварь, пусть совсем слабую, начального уровня, по сути — зародыш, и все же — многие из них видели их только на картинках в училище.

Как-то незаметно появилось вино, потом прозвучал первый тост «За удачу и благополучное возвращение!», а дальше лихо все понеслось. Напряжение последних дней, смерть отца, поход в пробой, бой — во мне словно лопнула какая-то струна, и я ел, пил. Потом послали младшего по званию за едой и выпивкой в ближайший кабак. А сейчас я ехал выплатить долг, плотно прижимая к себе тяжелый кошель с деньгами: золото, полученное от китайца, десяти рублевики ювелира. Домой за деньгами я заезжать не стал — хватит и того, что есть.

«Десять утра, — я глянул на серебряную луковку часов. — Встреча с нотариусом назначена на десять тридцать. Успеваем».

Я прислушался к себе: ни волнения, ни тревоги. Чувствовал себя хорошо, и это было странно. Я отлично помню, и как пил вчера, и голод, донимавший меня все время, — я ел и ел, словно бездомный, дорвавшийся до нормальной еды. Денщик капитана, сидевшего напротив меня, еще дважды бегал в кабак за едой: копченые куры, свиной окорок и алкоголь.

Подпоручик, сидящий напротив, был мучительно бледен, напоминая снег за окном, и тихо постанывал, стараясь не привлекать внимание командира. Его товарищ, напротив, был слегка зелен и лишь постоянно припадал к фляге в руке. Их обоих спасало лишь то, что они были сегодня свободны от службы. А я ничего, напротив, чувствую себя вполне хорошо, и только сивушный перегар напоминал мне о вчерашнем.

— Приехали! — голос водителя заставил меня отвлечься от собственных мыслей.

Выглянув в окно, я увидел каменный двухэтажный особняк, окруженный кованой оградой. Возле него замерла пара жандармов, с тревогой глянувших на меня, а затем на мою свиту из гарнизонных офицеров, вышедших из мотоциклетки. Так и не осмелившись ничего предпринять, они быстро скрылись за углом.

Я глянул на часы: десять двадцать. Нотариус уже скоро должен быть. И он, к счастью, не заставил себя ждать. Невысокий, сморщенный, похожий на чернослив, он вынырнул из-за угла, прижимая к себе кожаную папку с двуглавым золотым орлом. Рядом с ним семенил судебный пристав, ёжась от холода в тонком пальто. Его я уже видел при опечатывании Рубаки.

Заметив меня, нотариус быстро подошел ко мне, окинув внимательным взглядом офицеров, стоящих рядом.

— Семен Маркович Рубинштейн, — представился он, протянув мне руку.

— Соболев Иван Ратиборович, — ответил я, затем представил своих спутников.

— Господа, я думаю, мы все знаем, зачем здесь присутствуем, — уточнил нотариус и, дождавшись утвердительных кивков, громко постучал бронзовым молотком в дверь.

Несколько секунд ожидания — и наконец на пороге показался слуга, окинувший нас тревожным взглядом.

— Мы к хозяину, по важным делам, — спокойно и уверенно произнес нотариус, сделав шаг вперед.

— Его нет дома, — попытался возразить слуга.

— В конторе сказали, что его тоже там нет, — спокойно сказал нотариус. — Сказали, что он у себя.

— Он только что отбыл, — возразил слуга, пытаясь не пустить нас в дом.

— Тогда в его же интересах срочно прибыть, — спокойно сказал Семен Маркович. — Петр Ефимович, в ваших же интересах встретиться с нами крикнул он внутрь дома.

— И зачем же? — Кафтанов вынырнул из-за спины слуги, окинув нас тяжелым, угрюмым взглядом.

— Чтобы вернуть вам долг, — спокойно ответил нотариус, выставив перед собой свою папку, словно щит.

— А ежели я его не желаю принимать? — ответил Кафтанов, буравя взглядом меня.

— Ваше право, — ответил судебный пристав, напомнив о себе. — В таком случае от вас мы направимся прямо в банк, где на ваше имя будет открыт счет, куда и поместятся деньги в счет выплаты долга. Я в присутствии уважаемых свидетелей, — он кивнул в сторону слегка пошатывающихся офицеров, — сделаю о том соответствующую запись. И долг в любом случае будет считаться погашенным. И это для вас не изменит ничего. Только лишние расходы и морока — потом получить деньги назад в виде монет, а не ассигнаций.

Кафтанов снова окинул всех присутствующих тяжелым взглядом. Спустя пару секунд нехотя буркнул:

— Проходите.

Он не торопясь поднялся на второй этаж, мы последовали за ним. Открыв массивную дверь в свой кабинет, он указал на стулья напротив стола.

— Прошу.

В кабинете рядом с хозяйским столом аккуратно расположился невзрачный субъект с небольшим кожаным саквояжем в руках.

— Итак, — Кафтанов, усевшись за стол, выразительно глянул на меня.

И я, распахнув кожух, из внутреннего кармана достал увесистый сверток — тяжелый кожаный кошелек, обмотанный тесемкой. Раскрыв его, я вывалил на стол небольшую горку золотых кругляшей, заставив охнуть молодых офицеров, сидевших рядом и, видимо, впервые в жизни увидевших такое количество золота перед собой. Ну да, с гарнизонным жалованьем в шестьдесят рублей ассигнациями им такую горку золота увидеть вряд ли когда придется.

— Прошу, — скопировав интонацию Кафтанова, я указал на деньги рукой.

Тот несколько секунд буравил взглядом меня и деньги, лежащие перед ним, затем сквозь зубы буркнул:

— Проверить надо. Все ли тут в порядке? А то мало ли…

И, качнув головой, тихо шепнул кассиру, сидевшему рядом:

— Приступай.

Тот, открыв саквояж, достал оттуда странный аппарат, похожий на микроскоп со стеклянной колбой в навершии. Поставив его на стол, он подтянул к себе ближайшую монету, вгляделся в нее, затем взглянул на цвет колбы и тихо произнес:

— Все хорошо.

И отодвинул ее в сторону.

Минуты шли. Одна горка монет уменьшалась, вторая росла. Пара монет была забракована из-за следов надпилов и тут же заменена другими. Бруски проверялись с особым тщанием: кассир внимательно осматривал каждый из них и затем, словно нехотя, отодвигал к уже проверенным монетам.

И наконец, подняв глаза от аппарата, он взглянул на хозяина кабинета:

— Все хорошо. Сумма соответствует заявленной, все монеты годные и подходят в качестве средств оплаты.

Кафтанов, тяжело вздохнув, на секунду задумался о чем-то своем, словно делал для себя только ему известные выводы. Затем, открыв стол, вытянул оттуда отцовскую расписку и положил ее передо мной. Я быстро пробежался по ней глазами. Затем на стол легла купчая на Рубаку.

Нотариус, бросив взгляд на документы, обратился к Кафтанову:

— Попрошу расписку в получении денег и соответствующей выплате долга.

Тот, шумно вздохнув, нехотя полез в стол. Перо скрипело по бумаге, строчки букв ползли, оставляя свой след на ней. А я почувствовал облегчение. Груз, душивший все эти дни, наконец спал. Я даже не представлял, насколько для меня это было тяжело, пока гора, давившая на плечи, не рассыпалась в прах.

— Прошу, — купец, закончив писать, протянул документ нотариусу.

Тот быстро пробежался по нему глазами, сделал небольшую запись на нем, а затем прижал печать. После чего протянул его судебному приставу, и тот оставил на нем свою подпись.

— Господа, прошу расписаться вас, как свидетелей произошедшего.

Каждый из офицеров, встав, оставил на нем свою подпись.

— Это вам, — расписка протянута мне, и я быстро убираю ее в карман вместе с остатками денег.

Ну вот и все. Мы встаем, направляясь к двери, нотариус и пристав, банковский кассир, прижимая к себе аппарат для оценки денег, потом офицеры. Лишь я, чуть задержавшись и дождавшись, когда выйдут все, подошел к Кафтанову, вылезшему из-за стола, и тихо произнес:

— Ну что, жирная свинья, не вышло по-твоему? Думал меня в кабалу загнать, а я тебя, как щенка малолетнего обставил. Теперь весь город над тобой, хряк вонючий, потешаться будет. И имя замарал, и денег не заработал.

— Ах ты, щенок! — Купец, все это время едва державший себя в руках, подлетел, схватил за полы кафтана, поднял меня над полом. — Да я таких, как ты, пополам ломал! Да я тебя, тварь порхатая, одной рукой раздавлю, так что только брызги останутся! Ты, клоп вонючий, на кого голос поднял⁈ Я ж тебя, мокрица поганая, просто смету́, и никто имени твоего не вспомнит!

— Господа, а что здесь происходит? — майор Шапошников замер, стоя на пороге, глядя на происходящее.

Купец, яростно сопя, посмотрел на него, затем на меня, висящего у него в руках, а потом швырнул меня на пол, словно грязную ветошь.

— Этот мелкий говнюк посмел оскорбить меня! — яростно пропыхтел купец, буравя майора взглядом.

Но тот, не отведя глаз, спокойно возразил:

— Я этого не слышал. Зато слышал и видел, что вы Защитника и дворянина оскорбляли и словом, и делом, опустившись до рукоприкладства, ведя себя недопустимым образом. Вы кем себя возомнили, Петр Ефимович? Ваня — дворянский сын, сам имеющий честь принадлежать к этому сословию, не раб, не ваш личный холоп, которыми вы привыкли помыкать. Он — воин, Защитник земли русской, делом доказавший, что может так зваться, в одиночку закрывший пробой, убивший тварь, лезшую на нашу землю. Вы что, совсем разум потеряли, если думаете, что можете так себя вести?

По мере его слов Кафтанов багровел. Он явно отвык, что с ним хоть кто-то может говорить в подобном тоне, но так и не осмелился прервать майора, стоящего перед ним. В городе он сила и власть, но сейчас перед ним стоял тот, кто ее давал и защищал. Монстрам все равно, сколько у тебя денег, домов, складов и золота в кубышке. И лишь эти вояки, стоящие перед ним, своими жизнями защищали и его самого, и его имущество от тварей, возвышая себя над общей толпой, укрытой за их спинами. И он только что прилюдно оскорбил одного из них — пусть щенка, совсем зеленого, но все же одного из них.

— Вам придется за это ответить, — сухой голос майора не утверждал, а лишь констатировал. Пара офицеров, вернувшихся назад, забыв о похмелье, сурово смотрели вперед, положив руки на эфесы сабель.

— Позвольте, я сам спрошу за свою обиду, — произнес я, поднявшись с пола. Затем, стянув варежку с руки, я запустил ее прямо в рожу купцу и громко произнес: — Я вызываю вас на дуэль! Завтра днем, в полдень, жду на тренировочной площадке гарнизонного городка. В качестве оружия как оскорбленная сторона выбираю саблю.

— Господа, — повернулся я к офицерам, — прошу быть свидетелями всего произошедшего и моими секундантами.