Поворот рукояти, и по бокам Рубаки высунулись небольшие зеркала, позволяющие хоть немного видеть, что позади. Я торопливо шел вдоль храмового забора, обходя холм, нависающий над ним. Я с трудом смог с него спуститься, чуть не рухнув, а пытаться подняться на него, имея за спиной спящего монстра, явно не самая лучшая идея. Ну давай же, шаг, еще шаг, каждый из них отдалял меня от угрозы. Я тихо молился про себя, умоляя мир, в который я попал, всех богов, которых знал и даже ту статую, что стояла в храме, позволить мне потихоньку убраться отсюда. Но грохот, раздавшийся за спиной, заставил подпрыгнуть на сиденье, а затем резко развернуться. Свернувшийся монстр с грохотом влетел в храм, чуть забуксовав среди рухнувших на него обломков, что дало мне возможность развернуться всем корпусом и с силой вжать рукоять возле сиденья. Цепная пила, нервно вздрогнув, попыталась завестись и тут же заглохла. Тварь закрутилась на месте, попыталась покатиться вперед, что вызвало новый камнепад. Храм, словно живой, из последних сил пытался выиграть мне время. Ну же, давай! Вытянув рычаг, я снова до упора вогнал его вниз. В этот раз пила даже не дернулась. Да твою ж мать!

Твари явно надоело возиться среди каменных обломков, по воздуху пробежала дрожь, а следом произошел мощный толчок. Камни, остатки колон и перекрытий буквально разлетелись в разные стороны, а я, прикрыв глаза, постарался почувствовать проклятую пилу. Убежать не получится, я видел, с какой скоростью она катится по степи, мой Рубака в два раза медленнее. Единственный шанс — это победить в бою или достаточно сильно ранить тварь, чтобы отстала. Давай же, мой хороший! Волны силы скользят по моему меху, словно ощупывая его, я целенаправленно веду их к одному месту — трехметровой пиле, закрепленной на руке. Касаюсь мотора, по кабине стучат каменные обломки, по руке что-то чувствительно прилетело, время словно растягивается, выкрадывая для меня лишние мгновения. Сознание касается механизма пилы, проникает внутрь. Я знаю тебя, как себя, ты помнишь тепло моих рук, не раз и не два я перебирал каждую деталь с отцом. Ну же, родной! Волна пробегает по механизму, шар, вырвавшийся из каменной западни, рванул вперед, а я наконец почувствовал застрявшую заслонку, препятствующую попаданию топлива в двигатель. С яростью толкнув ее вперед, я до упора выжал рукоять стартера, почувствовав, наконец, дребезжащую пульсацию в руке, чтобы тут же рвануть в сторону.

Тварь, сметя забор, попыталась подмять меня под себя, но задела лишь боком, благодаря моему маневру. Зато я с размаху успел полоснуть его пилой, оставив длинную борозду на матово-черном панцире. Шаг назад, нога упирается в остатки каменного забора, который я походя сметаю. Тварь, пролетев по инерции шагов на двадцать вперед, закружилась на месте, разворачиваясь, а затем снова покатилась ко мне. Я вскинул руку. Залп. Три дротика из браслета по очереди бьют в панцирь. С легким хлопком взрывается фугасный, разлетевшись на кучу осколков. Бронебойный, оставив небольшую вмятину, отлетел в сторону. А кислотный распался на куски, обдав тварь кислотой, начавшей активно шипеть на воздухе, но больше ничего не изменив, а тварь, набирая обороты, понеслась на меня. Я чувствовал себя сейчас, словно тореадор, сражающийся против несущегося на него быка, и действовать нужно соответствующим образом. Главное, не дать твари себя подмять. Скорость плюс масса тела, если ударит, то Рубаке уже не встать. А пилот для тварей самая лакомая часть добычи, живой носитель ядра. Но скорость — это слабость, мгновенно изменить траекторию она уже не в силах.

Резкий разворот и два шага вперед. Тварь проносится мимо. Поворот, попытка удара. Кончик пилы проскальзывает по панцирю, черное крошево летит в стороны. «А не такая уж ты и прочная, — проносится в голове. — Надо тебя зажать где-нибудь да хорошенько навалиться пилой». Тварь врезается в правое крыло храма, чуть завозившись и снова забуксовав среди остатков камней, давая мне шанс. Быстро смещаюсь влево, пытаясь сделать так, чтобы храм оставался у меня за спиной. Из панциря монстра внезапно выстрелили шипы. По ним забегали голубые искры разрядов — как тогда, когда эта тварь внезапно прыгнула вперед, пролетев метров тридцать. «Да твою ж мать!» — я заставил Рубаку, ускоряясь, побежать вперед. И вовремя.

Тварь, словно пушечным ядром, выстрелила собой по широкой дуге. Пролетев надо мной, она с грохотом рухнула шагах в пяти позади, вызвав мини-взрыв, толкнувший меня вперед. Чудом не рухнув на землю, я снова максимально быстро попытался развернуться к монстру, ворочающемуся в яме, возникшей от падения. Цепная пила с визгом уперлась в панцирь, черное крошево полетело во все стороны. Я продолжаю напирать, попутно смахнув второй рукой начавшие выдвигаться из панциря шипы. Недостаточно быстро и не все — по оставшимся пробежали искры разрядов. Меня с силой толкнуло в грудь, заставив отшатнуться назад, а тварь, наконец вырвавшись из ямы, где ее к земле прижимала моя пила, покатилась вперед и снова с грохотом врезалась в остатки храма. Он явно играет сегодня на моей стороне.

А ведь я достал звереныша. В борозде, оставшейся от монстра, виднелись желтоватые капли крови. Охотничий азарт толкнул меня вперед. Черный шар неуклюже заворочался на месте, прикрывая пластинами рану, затем попытался покатиться вперед, слегка застряв среди обломков. Монстр попробовал вновь повторить тот же трюк — отбросить их от себя в мощном толчке, но то ли силы не хватило, то ли сказалось повреждение части шипов, но толчок получился значительно слабее, вызвав лишь облако пыли да небольшой камнепад из мелких камней. А я уже был рядом, и монстр явно успел почувствовать это.

Черный шар внезапно раскрылся, часть пластин сдвинулась в сторону, и в открывшуюся дыру высунулась голова. Змее-черепаха, широко раскрыв пасть, обдала несущегося вперед меня потоком темно-зеленой жидкости, вперемешку с остатками непереваренных частей тел животных, потрохами и лишь бог знает, чем еще. Стекло кабины заляпало полностью, перекрывая обзор. Зеленая жижа, пузырясь и шипя, принялась разъедать остов меха и стекло. Ах ты ж тварь! Поворот рукояти вперед, откидываю назад защитное стекло, открывая себе обзор. Вижу башку твари, втягивающуюся назад в глубину панциря, и выстреливаю гарпуном из левой руки. Расстояние — меньше десяти шагов.

Щупальца захвата бьют в правую скулу, а следом я пускаю разряд, усиливая его своим даром. По металлическим проводам, соединяющим катушку, проносятся сотни голубых искр. От разряда тварь ощутимо трясет, на время парализуя, а я, не останавливаясь, продолжаю движение вперед. Тварь это не убьет, но мне много времени и не надо. Цепная пила с ревом обрушивается на голову монстра, не успевшего скрыться внутри панциря. Пила бьет под основание черепа, вонзившись в морщинистую шею. Во все стороны летят ошметки плоти и кровь из перерубленных артерий, какая-то гадость попадает мне на лицо и в глаза. Ничего не видно. Размазывая кровь, пытаюсь хоть что-то рассмотреть, продолжая двигать манипулятором с пилой. Рев, шум мотора, монстр дергается. А потом как-то внезапно все стихает. Пила продолжает визжать, но больше не упирается ни во что. Тварь не дергается. Тишина.

Нащупав фляжку на поясе, промываю глаза и лицо, пытаясь проморгаться. Наконец хоть что-то видно. Спустя десяток секунд оглядываюсь по сторонам: башка монстра лежит у моих ног, сам шар-панцирь лежит, раскрывшись. Выходит, я победил. Руки потряхивает, кровь шумит в голове. Внезапно я почувствовал огромную слабость. Откинувшись назад, прикрыл на несколько секунд глаза. Выжил. И победил. Пускай эта тварь наверняка проходила бы по нижней планке монстров, хотя способности… Если твари дать время набраться сил и подрасти, я представляю, что мог бы делать этот «каток» с пяти-шестиэтажный дом: притянул к себе, подпрыгнул вверх и всей массой дави и плющи. Ядро в груди едва пульсирует. В ходе схватки я почти его исчерпал.

Продолжает мутить и немного подташнивать. Нужно что-то с этим делать. Рука, расстегнув комбинезон, лезет во внутренний карман, вытаскивая небольшой пакетик с алхимией. Зеленая пилюля летит в рот. Теперь немного выждать. И я чувствую прилив переполняющей энергии. Едва светящееся ядро разгорается, словно костер, в который плеснули бензина. Тело буквально требует от меня каких-то действий. И я даже знаю каких. Мертвая туша твари лежит в паре шагов от меня, и ее нужно как можно скорее разделать, пока ценные органы, из которых и делают пилюли и эликсиры, не успели протухнуть.

Вздохнув, я решительно спрыгнул вниз прямо из кабины пилота. Дернуть рычаг, открывая хранилище, и вытянуть инструменты для разделки. В нормальных артелях этим занимается специальный человек, за что получает свою долю. Но за отсутствием такового придется мучиться самому. Главное — ничего не испортить. За искромсанную печень и селезенку мне не заплатят ничего. Так, теперь консервант. Большая бутыль с прозрачной жидкостью. Ну и тара: большие эмалированные ведра и тазы, заботливо сложенные отцом… Так, стоп… про отца не думать. Если бы он сейчас смотрел на меня, я думаю, он бы мной гордился и не хотел, чтобы я тратил время на бесполезную рефлексию.

Черная пластина со щелчком отлетела от панциря, стоило ее слегка поддеть ломом. Брюхо я уже вскрыл, и внутренности, залитые консервантом, надежно упакованы и спрятаны внутри хранилища Рубаки, как и башка монстра, подвешенная на крюке. Ее я сдам в гарнизон — конечно, потеряю немного в деньгах, контрабандисты, скорее всего, заплатили бы больше, но мне нужны отметки об убитом монстре в пилотной книжке и закрытом проколе. Не забыть бы на обратном пути забрать пробойник.

Будильник в кабине зазвенел, напоминая, что пора бы мне убираться из этого мира. Знаю, родной, знаю. Еще немного нужно подождать. А вот и еще одна неуступчивая пластина наконец поддалась, открывая камеру и лежащее внутри ядро — зеленовато-золотистый комок, пульсирующий ярко-лиловым, от которого тянулись серебристые прожилки нервов, уходящие внутрь змее-черепахи. Довольно крупное для такого сравнительно небольшого монстра, почти с грецкий орех. Мой, тот, что приводит в движение Рубаку, размерами едва ли не вдвое меньше.

Хотя, учитывая, какие трюки проделывала эта тварь — одно притяжение и отбрасывание от себя чего стоит, — или то поле тяготения, а потом все эти прыжки… А ведь он и до этого неплохо так потратился в силе, еще там, в степи. Может, благодаря этому я и смог его завалить. Повезло.

По идее, нужно срезать нервные окончания, очистить от них ядро и действовать предельно осторожно: стоит его повредить, и оно может взорваться, произведя выброс силы, буквально убив и неосторожного раздельщика, и тех, кто будет рядом с ним. Работа опасная, сложная, и неучу, вроде меня, ни разу не занимавшемуся подобным, лучше бы от этого держаться подальше. Но не бросать же честно добытое. Да этот орешек, пульсирующий в шаге от меня, стоит как новенький «Стрелец» — не меньше. А «Стрелец» — это моя мечта. Сорокатонник с дистанционным боем, усиленной кабиной пилота, повышенной скоростью и подвижностью… В общем, хочу. И ради этого можно и рискнуть.

Осторожно кончиком ножа поддеваю серебристую нить, бегущую внутрь тела поверженного монстра, срезаю ее. Следующая. Потом еще. Наконец, последняя. Вроде ничего сложного. Потянуть вперед. Осторожно касаясь ядра, вынимаю его из небольшой выемки, в которой оно спрятано. Чувствую легкое натяжение под ним, запоздало пытаюсь замереть, но слишком поздно. Золотистый орешек у меня в руках внезапно лопается, и вся сила, сосредоточенная в нем, потоком энергии буквально освещает собой все, мощной волной отбросив тушу монстра и каменные обломки. Рубака, отлетев в сторону, рухнул в песок, а я замер в эпицентре бушующего потока энергии, буквально текущей сквозь меня и в меня. Мое ядро, запульсировав, словно голодный вампир, с чавканьем стало поглощать бушующую силу, близкую к ней. Само ядро, впитывая ее, внезапно стало расти от переполнявшей его силы, постепенно начав преобразовываться и трансформироваться в нечто другое, с удвоенной силой продолжая втягивать в себя этот поток, начавший постепенно затихать, чтобы, наконец, замереть, тихо пульсируя, словно привыкая к самому себе, как тигр, наевшийся до отвала.

А я, замерший посреди остатков храма, буквально рухнул вниз там, где стоял.

* * *

Очнулся я от настойчивого звона будильника в кабине пилота. Я не знал, сколько времени он трезвонил, поначалу я даже не понял, где нахожусь. Перевернувшись на другой бок, попытался запустить в будильник чем-нибудь тяжелым и, не найдя ничего, приоткрыл глаза. Запоздало понял, что я не дома, затем осознание всего произошедшего дошло до меня. Я попытался встать — не получилось. Затем еще раз. Начало тошнить, голова кружилась. Немного попил и стало легче. Снова попытался встать. Получилось. Шатаясь, я кое-как встал и побрел к лежащему на земле Рубаке. Откинутая кабина была словно дом родной. Слава богу, что он лежал на земле — в таком состоянии я бы сейчас в него не залез, даже под угрозой смерти. Так, теперь бы тебя завести… Бросив взгляд на часы, я громко выматерился: прошло больше десяти часов с окончания боя. Это я столько провалялся в отключке… Твою мать, мне нужно домой!

Натянув шлем пилота, я приготовился активировать Рубаку. Так хотелось прикрыть глаза, поспать еще часочков десять… Не сейчас. В этот раз активация прошла намного легче: никакого падения в глубину и долгой борьбы с попыткой вынырнуть назад. Толчок силы, отклик, дернуть свой отголосок силы назад — и я уже чувствую связь с ядром. Теперь бы поднять «Рубаку». Немного возни, опереться на манипулятор с захватом, согнуть колени, встать. Пусть не с первой попытки, но получилось. Снова тошнит, но в желудке девственно пусто. Кстати, о нем. Полоска пеммикана летит в рот. Несмотря на тошноту и слабость, жрать хотелось неимоверно. Давясь, я запихивал в себя все доступное, попутно борясь с рвотными позывами и жадно запивая водой. Стало немного легче. Теперь обратный маршрут. Активировать радар. На экране появилась зеленая точка маяка. Выставить компас на него. Хотя я бы, скорее всего, и так не сбился — удаление небольшое, километров тридцать. Часов за пять-шесть успею. Благо, что на поиск уже отвлекаться не надо: все, что хотел, собрал. Захлопнуть стекло, сморщиться от боли в руке. Ладонь вся буквально почернела, видимо, от взорвавшегося ядра. Странно, но боли я почти не чувствовал, даже мог шевелить пальцами. Провел по ладони здоровой рукой. Под черной, обгоревшей до самой кости кожей показалась розоватая пленка, скрывавшая плоть. Странно, это ты как так быстро наросла? Удивленный, я вновь попытался закрыть кабину меха, чтобы почти сразу откинуть ее назад. Зеленая блевань черепахи въелась в стекло так, что за ним я буквально ничего не видел. Твою мать. Отмыть эту дрянь, да еще изрядно разъевшую закаленное стекло, будет не просто. Пойду так, с открытой кабиной. Нацепив трясущимися руками разбитый шлем, едва не забыв выкинуть валявшуюся внутри него отравленную иглу, я направил свой мех к точке пробоя.

* * *

Спустя пять часов

Я устало откинулся назад. Пожалуй, это была самая длинная дорога в моей жизни. За время пути меня снова тошнило, один раз я потерял сознание минут на двадцать и очнулся от того, что какая-то птица-падальщик, залетев прямо в кабину, долбанула по руке. Главное, что я дошел. Как ни странно, несмотря на столь долгий путь, я не чувствовал истощения ядра, наоборот, оно клокотало и бурлило, в отличие от тела. Я взглянул на почерневшую руку, в которой взорвалось ядро: сейчас на ней не осталось никаких следов былых ожогов. Чертовщина какая-то. На мне и раньше все заживало быстрее, чем у других, плюс я почти никогда не болел — только один раз, во время эпидемии тифа, неделю провалялся в койке, и то температура была лишь первые трое суток. Но чтобы так… Ладно. Об этом подумаю позже, а лучше посоветуюсь с кем-то поумнее себя. И, видимо, не в Острожске.

А так — сосулька болталась над головой, проход едва светился шагах в пяти. С нынешней усталостью и собранной добычей — да плевать бы на нее. Но мне нужна отметка о закрытии прохода, а без предоставления тебя, да еще в целом виде, это невозможно. Хотя… Поднять манипулятор, прицелиться захватом не в саму сосульку, а в платформу, в которой она закреплена, выстрелить. Вперед! Чуть промазал, скорректировать, повторить, усилить нажим, и спустя минуту платформа-диск, оторвавшись, оказывается у меня. Мне осталось лишь вывернуть серый кристалл из гнезда и забросить в рюкзак. Вот теперь окончательно все. Пора домой.

Шагаю в пробой, двигаюсь вперед, буквально чувствуя, как преграда между мирами стала толще и плотнее. Меня буквально отталкивало назад, а я давил сильнее, боясь думать о том, что если не получится… Да я же банально могу остаться здесь навсегда, так и не найдя дороги домой. Но в какой-то момент что-то дрогнуло, словно разрываясь, и мой Рубака буквально протиснулся в открывшуюся щель. И я с радостью увидел знакомый овраг и сосны. Я дома!!!

* * *

Рубаку я бросил на окраине Острожска, осторожно заведя его в полуобвалившийся склад, разгромленный титанами в прошлогоднем нападении и с тех пор так и не восстановленный. Летом бы я побоялся его так бросить — местная шантрапа живо Рубаку на болты раскрутит. Но сейчас зима, и в такой холод тут живо околеешь без крыши и тепла. Выскочил из кабины, ноги по щиколотку провалились в снег. Несколько шагов назад, и, дернув рычаг, я открыл короб на спине Рубаки, достал оттуда запас еды. Жрать хотелось неимоверно. Я уже успел подъесть все, что было в кабине, а живот, словно голодный зверь, урчал, требуя еще. Я, словно волк, вцепился в кусок сушеного мяса и буквально рвал его, не разжевывая, почти сразу проглатывал, а желудок требовал еще и еще. И только когда заглотил несколько пластин мяса с руку длиной, голод ненадолго утих, позволив думать более осмысленно.

Нужно к Медведю, а уже с ним — сдавать потроха и живу. Чем свежее они, тем больше возьмут. Сам я с китайцами дел не имел, тут нужен опытный человек, которого они знают и уже вели с ним дела. Потом — к ювелиру и в часть, сдавать пробойник с головой титана. Ноги быстро несут меня вперед. Дороги еще запорошены снегом, льда почти нет. Пара ухарей, загородивших, было дорогу, увидев револьвер, сделали вид, что просто хотели спросить путь, и, не дождавшись ответа, скрылись за углом.

А вот и дом Медведя. Неприветливо смотрит на мир запорошенными глазами-окнами. Дверь закрыта, и мне пришлось долго стучать, прежде чем в окне показалась заспанная хозяйка артельного, удивленно уставившаяся на меня. А после еще минут пять пришлось ждать, когда на пороге покажется и сам хозяин дома. Радостно взревев, он босиком подбежал ко мне и, приподняв, крепко обнял так, что затрещали кости и перехватило дыхание.

— Ваня! Живой!!!

— Да погоди ты! — наконец сумев вздохнуть, я быстро заговорил, пока меня снова обнимать не стали. — Нужно товар сбыть, пока не стух.

— И много его у тебя? И какой? — деловито спросил Медведь, сразу переключившись на обсуждение дела и отложив сантименты на потом.

— Потроха Титана, — спокойно ответил я, довольно глядя, как вытянулось лицо Медведя. — И жива.

— Потроха свежие? — быстро уточнил тот, уже задумываясь, куда пристроить. — И самое главное — чьи?

— Шаровика, — ответил я. — Свежие, только сутки прошли, как разделал. А потом, как учил отец, все надежно упаковал.

— Шаровик? — удивленно протянул Медведь, явно задумавшись. — Редкая тварь у нас, почти и не встречается. На хрена ты на него полез?

— Это была не моя инициатива, — виновато развел я руками. — Сам полез, а там уже дальше все и завертелось: или он меня, или я его.

— Понимаю, — Медведь уважительно качнул косматой головой. — Какой категории? И что с ядром?

— Четверка, я думаю, — ответил я, вспомнив примерные размеры твари. — А ядра нет, лопнул во время схватки.

Рассказывать о том, что я его разбил, при этом как-то умудрившись выжить, я не стал. Ни к чему это. Кому-то знать — лишь новые вопросы, на которые я не знаю ответов.

— Жаль, — чуть качнув головой, пробасил Медведь. — Там гарантированная тысяча была. Но это ладно, — махнул он рукой. — Главное, сам жив остался. Надо к Лифэю двигать, у него сейчас лучшая цена по городу на живу. Взял крупный заказ, а теперь горит — нигде сырья найти не может. Тут-то мы твой товар ему и подсуетим, заодно и потроха пристроим. Ты только подожди, пойду оденусь.

Медведь, развернувшись на крыльце, открыл дверь дома, приглашающе махнув рукой. Сени дыхнули в лицо теплом, запахом сена и старых кожухов. Медведь быстро одевался, наматывая на ноги портянки, снимая с сушилок валенки. Настороженная хозяйка испуганно глядела на эту суету.

Живот снова предательски заурчал, хотя не прошло и десятка минут, как я в него закинул сушеное мясо. И, не выдержав, я попросил:

— А можно чего-нибудь перекусить?

Хозяйка, бросив на меня взгляд исподлобья, скрылась в комнате, чтобы через пару минут вынести горбушку хлеба, щедро посыпанную солью и накрытую тонкой пластиной сала.

— Идем! — рыкнул мой компаньон, наконец одевшись и шагнув за порог.

Кусок хлеба я уже доедал на ходу, сало и вовсе, казалось, растворилось на языке, едва его коснувшись. Горбушка ухнула внутрь, сбив на время сосущее чувство голода. По пути мы зашли еще в несколько домов, где Медведь переговорил с парой артельных, и те, заспанные, стали нехотя натягивать одежду.

А затем — в ангар, припорошенный снегом. Рубака пробудился почти сразу. Медведь окинул опытным взглядом живу, сложенную мной внутри, потроха твари, чуть неодобрительно поморщился, увидев неосторожный надрез на селезенке, а после махнул рукой.

— Пойдет. Для первого раза, да и без опыта вообще хорошо вышло. Ты молодец. Фартовый. И тварь убил, и добычу взял, да еще сам живой ушел. Я б к тебе пошел, если свою команду надумаешь собирать… годиков через пять, если жив, конечно, буду. Ну ладно, пошли.

Он запрыгнул на своего лося и быстро затрусил вперед, указывая дорогу. Дальше — новый забег. Китайцы жили на отшибе, чуть в стороне от города: несколько десятков домиков, тесно прижавшихся друг к другу. Лифань жил в центральном, самом большом и просторном из всех.

Рубака быстро переставлял конечности. Живот предательски урчал. Десяток китайцев, выбежав на улицу, смотрели на бредущего по узкой улице железного гиганта. И наконец, я замер возле покосившейся ограды с широкими воротами. Медведь, соскочив с лося, привязал его к коновязи, затем из седельного мешка насыпал овса с солью, и могучий зверь с удовольствием захрустел кормом.

К нам через калитку выбежали несколько слуг. Подойдя к рюкзаку-хранилищу, я дернул рычаг, распахивая его, а затем подхватил самую ценную часть своей добычи — стеклянную колбу с корнем живы внутри, и направился к дому. Медведь уверенно тыкнул в посудину с органами шаровика внутри, и слуги, мелко закивав, начали их доставать под приглядом артельного.

Хозяин встретил нас на пороге в ярко-синем шелковом халате с меховой оторочкой и в остроконечной шапочке. Он быстро поклонился.

— Проходите. —желтые глаза впились в сосуд, что я держал в руках. — Мы рады дорогим гостям.

Шаг за порог, и в лицо дохнуло теплом после уличного мороза. Я почти сразу покрылся испариной. Дойдя до просторной лавки перед широким столом, я поставил колбу с живой перед собой и стал дожидаться Медведя. Тот появился через несколько минут, неся в руках тяжелую бутыль с кровью титана, которую и выставил на стол. Следом за ним появились слуги, тащившие прочие органы твари, все это тоже выставляя на стол.

— Голову я, как ты и просил, оставил в рюкзаке, — шепнул Медведь, и я кивнул.

Через несколько минут показался Лифэй. Окинул выставленное на столе и негромко сказал:

— Нужна проверка.

Медведь согласно качнул головой.

Еще несколько минут ожидания. Живот снова предательски заурчал. «Да куда тебе, ненасытная утроба», — про себя взмолился я. Китаец, явно услышав его рев, подозвал к себе слугу, что-то шепнул ему, и тот скрылся, чтобы через несколько минут вернуться с широким подносом, на котором стояла глубокая миска с горкой полупрозрачных лепешек, кувшин с водой и несколько тарелок с разными закусками.

— Угощайтесь, — улыбнувшись, Лифэй указал на еду, на которую я и набросился под неодобрительный взгляд Медведя.

Понимаю, некрасиво и неправильно, но живот скоро сам себя жрать начнет.

Наконец в дверях показался седой как лунь старик с длинной белоснежной бородой, достававшей почти до пояса, столь же белоснежными усами и в сером халате, видимо, для контраста. С собой он нес небольшой ящик, полный различных колб, а следом за ним слуга тащил странное устройство, похожее на мясорубку.

— Позволите? — Лифэй указал на колбу с живой, стоящую передо мной, и я подтолкнул ее к слуге.

Тот, быстро вытащив пробку, осторожно щипцами подхватил крохотный полешек живы, обтер его полотенцем и поместил в аппарат, начав крутить ручку. Тем временем дед возился со своими колбами: осторожно открывая сосуды с органами, он отщипывал от них по кусочку, что-то смешивал, что-то поливал, смотрел на реакцию растворов. Где-то под действием реактивов жидкость в колбе меняла цвет, становясь то ярко-синей, то оранжевой. Кровь же, после того как на нее капнули чем-то прозрачным, и вовсе начала светиться под одобрительный кивок старика.

Тем временем слуга монотонно дробил куски живы, продолжая крутить рукоять механизма, и ярко-золотистые капли стекали внутрь стеклянного сосуда, подставленного под горловину аппарата. Старик, закончив возиться с реактивами, начал что-то записывать на бумаге, а слуги, притащив откуда-то из глубины дома весы, начали взвешивать мою добычу, расставленную на столе. Последним старик взял сосуд с древесным маслом, выжатым из деревянных полешков, оценил его цвет и что-то негромко сказал Лифэю.

— Жива совсем молодая, — перевел тот. — Ей меньше сорока лет. Пойдет по нижней планке.

Он оценил объем сосуда, затем, достав небольшие счеты, начал перекидывать желтые и черные костяшки туда-сюда и наконец вынес вердикт:

— Восемьсот тридцать рублей. И то только для тебя, Медведь, как постоянного клиента и поставщика.

Тот, ничего не отвечая, взвесил сосуд с маслом живы в руке, оценил его плотность и структуру на свет, затем качнул головой:

— Согласен. Только цена будет восемьсот пятьдесят. И только для тебя, как друга, чьи отношения я ценю и уважаю. Это справедливая цена. Жива — товар сейчас редкий, дорогой, на рынке ее почти нет. Даже в госконторе за нее готовы платить серебром. А тут еще недавно и закупщик от князей Юсуповых появился, и тоже золотые горы сулит за хороший товар. Может, к нему сходить, на счет цен поинтересоваться?

— Не надо, — буркнул Лифэй. Чуть подумав, он произнес: — Восемьсот сорок. И это честная цена. Месяц назад я бы и восемьсот рублей не дал.

— Знаю, — кивнул Медведь. — Только жизнь сейчас очень подорожала, и то, что год назад стоило сто, сейчас минимум двести. А некоторый товар — попробуй найди. — Для солидности он немного помолчал, затем качнул головой. — Ладно, согласен. А что по остальному?

Слуги как раз закончили взвешивать потроха. Старший из них протянул хозяину листок с записями, и тот быстро пробежался по ним глазами, затем снова потянулся к счетам. Недолгие стук костяшек.

— Тысячу сто за все. Шаровик был совсем молодой, на стадии формирования — считай, зародыш. Был бы покрупнее — и цена была бы выше, да и часть органов была повреждена при извлечении.

— Мало, — спокойно возразил Медведь. Он кивнул головой в сторону реактивов. — Тут одна печенка рублей на шестьсот тянет, да и вибропластины — их не меньше двухсот штук. Селезенка… Не, — он мотнул головой. — Пойдем, Ваня. Нас тут не любят и не уважают. И живу мы тоже заберем с собой. Пойдем, узнаем, сколько заготовщик от Юсуповых готов дать.

— Мы ж по живе договорились! — встрепенулся китаец.

— Так она идет в довесок ко всему остальному. Нет справедливой цены здесь, — медведь указал на посуду с органами, — нет и сделки по ней. — Он указал на склянку с маслом живы.

Лифэй, вскочив, на несколько минут замер, переводя взгляд с одного на другое, затем снова потянулся к счетам, начал перекидывать костяшки туда-сюда под внимательным взглядом Медведя и, наконец, выдохнул почти обреченно:

— Тысяча сто шестьдесят. И чтоб тебя волки покусали! Знаешь же, что мне жива как воздух нужна.

— Знаю, — качнул головой Медведь. — Но заметь — ценой душить не стал. С уважением и пониманием к тебе отнесся. К первому пришел, а не бегал по остальным.

— Я это ценю и благодарен, — китаец снова качнул головой. — Ну, что? — И впервые за разговор посмотрел на меня.

Я взглянул на своего товарища и, увидев утвердительный кивок, тихо произнес:

— Согласен.

Лифэй снова что-то скомандовал одному из своих слуг, и тот снова исчез где-то в глубине дома, а вернувшись, притащил с собой тяжелый деревянный ларец, который отпер сам хозяин дома, сняв ключ с шелкового шнурка на шее. Поворот ключа — и сундучок показал свое нутро, из которого один за другим стали появляться тяжелые золотистые брусочки, тихо ложащиеся на деревянную гладь стола. На каждом из них клеймо государственного банка, оттиски: клейменое золото. Но здесь были слитки не только нашего родного государства. Вот большой золотой брусочек, по которому, змеясь, стелется дракон, а на нем самом виднеется овальное клеймо. А вот золотые кругляши с орлом, только без короны, и с английскими буквами на реверсе.

— Fifteen dollars, — прочитал я. — Североамериканские.

Передо мной на столе лежали, сверкая, британские фунты, французские франки, родные рубли и бог знает из каких стран и эпох еще монеты и слитки, главное в которых был их вес и содержание золота. Китаец вел какие-то свои подсчеты, а я из любопытства разглядывал то, что он пододвигал ко мне. Кому вы принадлежали? Чьи руки касались вас? За что вами платили? Жалко, что вы не можете мне рассказать свой жизненный путь и о тех, кто вами владел…

Пальцы осторожно касались монет. Меня заворожило это действо, я невольно прислушивался к отклику металла. Палец скользит вдоль витков драконьего тела, летящего на большом золотистом бруске. И мне не нравилось то, что я слышал. Отклик был не такой, как от металла, разложенного на столе сверху. Внутри Эхо словно менялось, возвращаясь назад. Может, показалось? Уже посерьезнев, я взял слиток в ладонь, на секунду прикрыв глаза. Эхо, отклик… Повторить. А затем, положив слиток на стол, под недоуменными взглядами китайца и Медведя размашисто по нему рубануть ножом, чуть пустив силы по клинку. Дернуть нож назад, а затем, ткнуть пальцем в зарубину на слитке. Под золотистым поверхностным слоем,, виднелось нечто серебристое. Чего внутри ну никак не должно быть.

— Это что⁈ — поинтересовался я, подняв глаза.

А мне в лицо смотрел пистолет, вытащенный из рукава хозяина дома.

— Вань, ты чего? — вскинулся Медведь, не обращая внимания на наставленное на меня оружие.

— А это что? — толкнул я к Медведю слиток. — Внутрь зарубки посмотри.

Тот непонимающе посмотрел на меня, затем присмотрелся к слитку, а затем угрожающе — на хозяина дома.

— Ли, ты охренел? Немедленно убери оружие!

К этому времени оружие уже было у всех обитателей дома, и направлено оно было на меня — за исключением седого деда, невозмутимо сидящего за столом.

— Он первый достал оружие в моем доме, — прошипел китаец. — Проявил неуважение ко мне.

— А ты пытался подсунуть нам это, — Медведь толкнул ему слиток через стол, и тот, проехав через горки монет, дотронулся до рукава халата китайца.

Тот, не опуская оружия, поднял слиток к глазам, присмотрелся и после выдал длинную тираду на китайском, в которой явно не было нормативных слов. Он даже побагровел, запустив слитком в стену. После чего, опустив оружие, обхватил голову руками.

Он несколько секунд сидел так, раскачиваясь из стороны в сторону, прежде чем произнести:

— Прости, Василий. Я не знал. Со мной самим так расплатились.

Он снова замолчал на несколько секунд, прежде чем сказать:

— Я опозорен. Потерял лицо.

Я буквально почувствовал угрозу, нарастающую в комнате. Если в городе узнают, что за честный товар Ли платит фальшивым золотом, кто к нему пойдет? А значит, конец торговле. И не лучше ли тех, кто знает о произошедшем, потихоньку кончить и прикопать где-нибудь в лесу? Заодно и товар себе оставить. Папу убили за двести пятьдесят рублей, а тут сумма на порядок больше… Все это буквально пронеслось у меня в голове. И не только у меня.

— Ли, успокойся, — тихо пророкотал Медведь. — Нас тебе убивать смысла нет. И для тебя ничего не решит. Смотри, — он ткнул в окно, где возле забора стояли, перетаптываясь на морозе, трое артельных, к которым Василий заходил по дороге. — Они знают, зачем мы здесь. Специально позвал, знал, что с деньгами пойдем. Их ты тоже под снег отправишь?

Он на время замолчал, давая время китайцу подумать над его словами.

— Может, и да. Только их домашние знают, куда они пошли. К вечеру нас будут искать. А когда не найдут… Ты же помнишь, как в прошлом году ваши побили двоих наших, а потом у вас устроили погром: два десятка ваших поломали, троих и вовсе отправили на погост. А за смерть Защитника-дворянина вам и вовсе спалят тут все, а армейские и жандармы, как узнают, из-за чего весь сыр-бор, и вовсе будут помогать, сами подливать керосин в огонь. Ты, может, и уйдешь. А остальные? Товар? С вами после этого никто дел вести не будет. С тебя свои же за такие дела живьем кожу спустят или скормят желтым муравьям.

Китаец посмотрел в окно, посмотрел на нас. Он явно принимал решение, что делать дальше. И прежде чем он успел его принять, я быстро произнес:

— А давайте сделаем вид, что ничего не было. И даже дадим слово молчать о произошедшем. При условии выплаты достойной компенсации, конечно.

* * *

— Молодец, Ваня, достойно все разрешил, — тихо произнес Медведь, когда мы наконец вышли из дома, направляясь к Рубаке и дожидавшимся нас спутникам.

Я молча кивнул, прижимая к себе кожаный кошелек, плотно набитый монетами и брусками золота. В кармане кожуха лежал небольшой пакетик, набитый разноцветными пилюлями — часть моей компенсации и платы за молчание. После долгого торга мы сошлись на том, что она должна быть равна сумме, на которую тянул фальшивый слиток золота: половина монетами, вторая — алхимией, на которую, учитывая ситуацию и фактический опт, Медведь еще выбил хорошую скидку. Пригодится. Там, в академии, да и потом — хорошие боевые стимуляторы всегда будут нужны, а вот поставщика попробуй найди. Пилюли я постарался подобрать на все случаи жизни. Под это дело мне даже мини-хранилище подарили — черный пенал-таблетница, в небольших отсеках которого пилюли могут лежать годами, не теряя своих свойств.

— Как ты думаешь, Медведь, а он мог это сделать специально? — спросил я, когда мы почти подошли к своим.

— Ты о чем? — спросил мой товарищ, удивленно посмотрев на меня.

— Уж больно удачно все складывается, — ответил я. — Он ведь нам заплатил ровно ту сумму, что хватало на покрытие долга. Я сейчас с этим золотом радостно бегу к Кафтанову, отдаю ему, думая, что мой долг закрыт. А потом выяснится, что золото не настоящее, долг не выплачен, время ушло, и я снова в той же ситуации, только без денег и без Рубаки. А Кафтанов, еще и полторы тысячи с меня взяв, все равно мех получит и снова может попытаться загнать меня в кабалу.

Василий, выслушав все это, тяжело засопел — видно было, как мысли с трудом проворачивались в его большой косматой голове.

— Не знаю, Вань, не знаю… Кафтанов ведет дела с Ли, да кто с ним тут их не ведет? Но такое… тут Ли своей репутацией рискует. Не знаю.

— Ладно, что было, то прошло, — махнул я рукой. — Выкрутились, и слава богу. Да еще и в прибытке остались.

— Ну что, куда дальше? — посмотрел на меня Медведь.

— К ювелиру, — ответил я, чуть подумав. — Потом в гарнизон.

Мех, чуть подумав, я загнал назад в ангар. На тесных улочках города на нем не походишь — еще придавлю кого ненароком.

Первый забег — быстрый стук в дверь, которую открыли почти сразу. Соломон Маркович, едва взглянув на меня, радостно всплеснул руками:

— Ваня, жив! А говорили, что ты пропал. Я по тому делу о продаже дома мальчишку к тебе посылал, да он тебя не нашел, и соседи два дня не видели.

— Пришлось отлучиться, — пожал плечами я. — Мне снова нужна ваша помощь по деликатному вопросу.

Я выразительно глянул на большой мешок, висевший на плече, куда я сложил все добытое в городе.

Старый ювелир все понял без дальнейших слов и быстро махнул рукой:

— Проходи.

В небольшой комнатушке, где старик любил вести дела, на деревянный стол я молча стал выкладывать свою добычу: тяжелые золотые браслеты, цепь с медальоном, утварь из храма, статуэтки, украшения. Соломон Маркович одобрительно качнул головой:

— Значит, в пробой все-таки рискнул сходить. Молодец, весь в отца — тот тоже рисковый был. Ну-с, приступим, — увидев, что мешок пуст, он подтянул к себе поближе массивный браслет, вставил лупу в глаз и детально его изучил. Вынул вставленные в него голубые камни, достал весы и долго игрался с гирьками, затем сделал надпил на браслете крохотным надфилем и капнул на металл реактивом. — Хорошая вещь, — наконец вынес он свой вердикт. — Но пойдет по цене лома. Плачу чисто за металл. Как изделие у нас его не продать.

Затем та же участь постигла второй браслет: отдельно камни, отдельно металл. Медальон с цепью он изучал гораздо внимательнее. На рельефной поверхности в центре овала виднелась рогатая голова богини в окружении лучей.

— Медальон верховной жрицы, — чуть пожевав губами, вынес свой вердикт он. — Редкая вещь, даже сказал бы — уникальная. Если не горит, я мог бы попытаться его продать как вещь, есть у меня один коллекционер, собирающий подобные вещицы, но он в Петербурге. Быстро такое дело не провернешь. С учетом моей комиссии думаю, рублей двести выручить можно будет. Но если ты не готов ждать, могу дать здесь и сейчас сто двадцать.

— Сколько ждать? — уточнил я.

— Думаю, месяца два, — прикинув что-то в уме, ответил старик, выжидательно глянув на меня. — Быстро такие дела не делаются.

Тут уж задуматься пришлось мне. Два месяца — это долго, но, с другой стороны, восемьдесят рублей — это сумма. Деньги на выплату долга у меня есть.

— Я подожду, — решив, ответил я.

— И это правильно, — старик кивнул головой и потянулся к остальным трофеям, разложенным на столе.

Попал в другой мир в магического инвалида? Ты на дне магического общества. Но каково это, когда ты можешь управлять их душами? https://author.today/work/353865