— И что мне делать? — Петр Ефимович Кафтанов тяжелым взглядом смерил своего поверенного и неизменного помощника во всех делах Прохора Кузнецова, сидевшего напротив и нервно водящего глазами. Уже по ним он понял, что дела идут наперекосяк.

То дело, затеянное им, казавшееся плевым, внезапно дало такой оборот, что теперь он вынужден думать, как из этой истории выпутаться, не понеся потерь. Казалось, чего сложного? Прижать пацана долгом, заставив подписать контракт на службу лет на пять, а потом перепродать его в ратники графам Одинцовым — тем как раз в этом году нужно было выставить двоих Одаренных, — а самому под это дело получить концессию на разработку железных руд, найденных недалеко от Острожска. Все уже было оговорено, сети расставлены, помочь ему были не должны… Да вот только малек, который в них должен был угодить, внезапно проявил характер. Да так, что теперь самому нужно думать, как из беды выпутаться.

— Не буду давать ложных надежд, но все плохо, Петр Ефимович. — Кузнецов, нервничая, провел рукой по лысине, прежде чем заговорить снова. — Пацан в своем праве. Он дворянин и сын дворянина. Я говорил с майором — тот не слышал оскорблений, что нанес вам Иван, зато отлично видел и слышал то, что позволили себе вы по отношению к нему. И, судя по его словам, так этого дела он не оставит. Вы же знаете вояк. А Соболев утверждает, что ни словом, ни делом вас не оскорблял, просто задержался, чтобы сказать вам спасибо за то, что выручили его с отцом в трудный час деньгами, позволив восстановить Рубаку. И вы, ничем не спровоцированно, начали оскорблять его, схватили за грудь — видимо, не слишком довольные тем, что не получилось забрать мех. В любом случае, его слово — против вашего слова. Только за его словом стоит свидетель, и не один. И, учитывая обстоятельства, вы чужой, а он — один из них, дворянин, будущий офицер, пилот и Защитник. В любом случае при таких обстоятельствах… — Кузнецов качнул головой. — Суд будет на его стороне.

Кафтанов, тяжело вздохнув, прикрыл глаза, обдумывая услышанное. Ему еще только судов не хватало. Мало того что эта волокита может тянуться долго, но это — урон имени и репутации. Он, почтенный купец, судящийся с мальчишкой по причине оскорбления чести и достоинства. Газетные писаки обожают такие истории, и на чьей стороне будет публика, тоже понятно: с одной стороны — пацан, потерявший отца, в одиночку закрывший пробой, сразивший монстра, а с другой — он, купец-мироед и, как модно в последнее время говорить, эксплуататор. Тут как ни крути, и сколько ни занеси судье, — он десять раз подумает, как разрешить дело, особенно при таких свидетелях.

— А с вызовом что? — открыв глаза, он посмотрел на адвоката.

— А тут все еще хуже, — ответил тот. — Вызов брошен, причем прилюдно, оскорбление налицо. И неявка на поединок… — тут он вновь качнул головой. — Вы, Петр Ефимович, как купец третьей гильдии — лицо, приравненное к лицам дворянского сословия, к тому же вами направлено прошение на присвоение вам дворянства личного, передающегося через вас всем иным потомкам. И проявление трусости, а неявка на дуэль — это именно оно, — закрывает навсегда путь в дворянское сословие не только для вас, но и для всех ваших потомков. Как только известят об этом дворянское собрание нашей губернии… Ну и, кроме того, это огромные репутационные риски, Петр Ефимович. Не мне вам говорить, но с вами просто перестанут вести дела. Вы будете обесчещены.

— Твою мать! — не выдержав, купец громко выругался.

Он не хуже адвоката понимал, что за всем этим последует потеря репутации. Его делу — хана. Все эти бледномордые аристократы и так кривят рожу, ведя дела с ним, а после этого и вовсе перестанут. Конкуренты, недруги — вся эта публика, как волки, набросятся, терзая и уничтожая все созданное им. И все это — из-за мелкой паскудной твари, шавки, клопа, которого в другое время он просто бы раздавил одной рукой, а назавтра забыл бы о его существовании. Но вот сейчас…

— И что, идти стреляться? — глухо произнес он, взвешивая для себя все риски.

— Рубиться, — уточнил Кузнецов. — Рубиться. Хотя Соболев не откажется и стреляться, я думаю. Учитывая, что он оскорбленная сторона, первый выстрел — за ним, а он — завсегдатай стрелкового клуба, один из пяти лучших стрелков города. Я думаю, шансов у вас будет немного. Впрочем, он и на саблях хорош: с шести лет тренировался у Вай Ли, да и отец его, думаю, готовил. Ну и то, что он Одаренный, не стоит забывать. Во время поединка он вправе использовать все доступные ему способности. Просто шарахнет вас молнией, а потом, пока вы без сил будете лежать, порубит на куски. Но в сложившейся ситуации это еще не худший вариант — хоть на семью не ляжет пятно. Но есть и другой выход.

— Какой? — встрепенувшись, уточнил Кафтанов, посмотрев на своего адвоката, как утопающий на спасательный круг.

— Примирение сторон, — ответил тот. — Я уточнил, по дворянскому уложению: такое вполне себе возможно без урона для чести обеих сторон. И об этом я и переговорил с Ваней сразу после разговора с Шапошниковым — нашел возле дверей, видимо, специально там отирался.

— И? — не выдержав, проревел Кафтанов.

— Четыре тысячи, Петр Ефимович. Завтра до десяти утра. Золотом. И он согласен забыть все произошедшее, не держать на вас обиду в сердце и все забыть. Ну или готовьтесь в честном бою отстаивать свою правду. Если не владеете саблей или мечом, можете взять топор, или оглоблю, даже лом. — Кузнецов явно процитировал сказанные ему чужие слова.

— Вот же тварь! — не выдержав, Кафтанов грохнул кулаком по столу. — Вот же мелкая гнида!

— Петр Ефимович, — адвокат, переждав вспышку хозяйского гнева, снова быстро заговорил, — сейчас заплатить — лучший выход. Другие расклады просто губительны для вас. Или потеря имени, или жизни. Деньги — это наименьшая из потерь.

— А что Огородников? — встрепенувшись, спросил купец. — Если доказать, что это сам пацан угнал мех, а затем на нем сунулся в пролом? Все его слова ничего не будут стоить — он вор и лжец. Дворянин таким быть не может.

— Вот только как это доказать? — развел руками Кузнецов. — Как⁈ У нас ведь, по сути, против него ничего нет. А у Соболева все к месту: голова монстра — вот она, лежит родимая; пробойник тоже представлен и лежит опечатанный в гарнизоне. Свидетелей, что он лично угонял мех, нет. Да и даже если найдем — толку-то? Тут нужен кто-то не меньше его по рангу, дворянин, чтобы опровергнуть его слово своим. Да где ж мы его найдем? А даже если докажем, что он угнал… Мех был опечатан для выплаты долга. Самого долга нет, арестованное имущество было возвращено на место. Тут как ни крути, мало что можно сделать. А самое главное — времени уже нет. Завтра вы либо должны рубиться с ним, либо выплатить деньги, либо потерять имя.

— А Медведь и его дружки артельные? Наверняка ведь без них не обошлось.

— Тут все сложно, Петр Ефимович. Медведь утверждает, что никуда не уходил, отмечал с друзьями именины одного из них — свидетелей человек тридцать, мы проверили. Ну, одолжил лося, и здесь помог — в память об отце, должник он ему был. Но помощью, а не деньгами, а что до всего остального? — Кузнецов повел плечами. — Тут надо ломать, давить. Может, что выкрутить и можно. Тот явно пацану помогал, но чем и как? А самое главное — что для нас это меняет в текущей-то ситуации?

Кафтанов так и не нашелся, что ответить на этот вопрос. Адвокат был прав в одном: времени что-то предпринять просто нет. Была бы неделя, дней пять, тут еще что-то можно было выкрутить, благо что судья, Огородников, даже градоначальник — все с руки его едят или с ним здороваются через нее же. Вот только армейские стоят особняком, словно кость в горле, и не надавить на них никак.

— А Соболев сейчас где? — все же уточнил он, даже толком не зная для чего. Убивать сейчас пацана смысла нет — скандал уже есть, и его смерть только все ухудшит. Но все же… припугнуть, поговорить… Вот только тот не дурак.

И он почти сразу услышал очевидный ответ:

— Остался в гарнизоне. Майор Шапошников взял его под свое крыло, выделив гостевой домик.

— Ожидаемо, — сам себе кивнул купец. И, решаясь, сквозь зубы, с трудом сдерживая себя, спросил: — Ну что, выходит, платить?

— Воля ваша, Петр Ефимович, — пожал плечами поверенный. — Но я бы стал. По-моему, это наилучший из этой ситуации выход.

— Тогда чего сидишь? — негромко рыкнул купец, открывая свой стол. — Мчись в банк, пока он не закрылся. Сейчас я тебе чек выдам, нужно деньги успеть получить до утра.

* * *

Гарнизонное ристалище, полдень. Я бывал здесь пару раз во время стрелковых соревнований. Тут проводились учения, тренировки местного ополчения, а также решались дела чести. Секунданты стоят по краям, врач, теребя свой чемоданчик, замер поодаль. Кафтанов с темно-багровым лицом ненавидяще буравит меня взглядом, сжимая в руках явно чужую саблю с позолоченным эфесом.

Свою я одолжил у подпоручика Огурцова, бывшего свидетелем всего произошедшего: обычная офицерская сабля, штамповка, вручаемая всем выпускникам офицерских училищ при принятии присяги. Но мне бы хватило и ее. Даже без дара я бы этого борова разделал на куски. Это не Ефим и не Осип или бандюки из местных подворотен. Это у себя в кабинете, двигая деньгами и числами, ты силен, Петр Ефимович. Старые связи, долги, обязанные лица… Вот только здесь их нет. Ни адвокаты, ни судьи не прикроют и не защитят. Прирезать бы тебя сразу — одной проблемой было бы меньше…

— Господа! — майор Шапошников, выйдя вперед как распорядитель поединка, зычным голосом обратился ко всем собравшимся. — Прежде чем начать, я должен уточнить у поединщиков: не желают ли они закончить дело примирением сторон?

— Желаю, — спокойно ответил я. — Если Петр Ефимович извинится здесь и сейчас, можно и не доводить дело до крови.

— Согласен, — дождавшись моих слов, Кафтанов качнул головой.

— Тогда прошу подойти ко мне, — Шапошников выразительно глянул на нас, подзывая.

Кафтанов, подойдя первым, тихо кашлянув и злобно глянув на меня, громко произнес:

— В присутствии всех я приношу свои извинения Ивану Соболеву за несдержанность, проявленную в разговоре с ним.

— Извинения принимаются, — в ответ произнес я, спокойно глядя на купца и не отводя взгляда.

— В таком случае прошу вас пожать друг другу руки и забыть былую вражду, — произнес майор. Хотелось бы избежать этого, но спектакль нужно отыграть до конца. Благо, что билеты оплачены сполна: еще утром поверенный купца передал мне толстый кошелек, наполненный монетами, врученными ему мною еще вчера, и тяжелый сверток, внутри которого находились пять золотых пластин, на каждой из которых было отчеканено «четыреста рублей», а рядом красовалось клеймо монетного двора.

Ну вот и все. Ладони сжали друг друга. Конфликт исчерпан с сохранением чести обеих сторон. Майор отошел. И Кафтанов, не отпуская моей руки, тихо прошептал:

— Ну что, доволен, говнюк? Думаешь, что победил? А как насчет дворянской совести и чести? Ты же врал, ублюдок, врал, глядя всем в глаза.

— А как насчет вашей совести и чести? — спокойно ответил я, не отводя глаз. — У меня папу убили меньше недели назад. Ни словом, ни делом ни он, ни я вам зла никогда не причиняли. А вы со мной как? Меня, как волка, гнали через красные флажки, все пути-дороги отрезая, надеясь под рабское ярмо загнать. Про честь и совесть вспоминали? Да срать вы на них хотели! Главное — мошну набить, а чья голова за это платить будет — да наплевать вам. А стоило с вами сыграть в вашу игру, по вашим же правилам — вон как заговорили.

Кафтанов замолчал — нечего было ему возразить в ответ, он это не хуже меня знал. Но все же купец не смог смолчать, оставив последнее слово за собой:

— А не боишься того, что потом будет? Руки-то у меня длинные.

— А не боюсь, — спокойно ответил я. — Остался бы жить здесь, то боялся бы, здесь вы сила. А там, в большом мире… — я повел плечом, даже сам не представляя, насколько он велик. — Ну, что вы сделаете мне? Людишек вслед пошлете? Ну пускай. Академия — это военный объект под охраной: часовые, патрули, колючая проволока с волкодавами, бегающими вдоль забора. Стреляют без предупреждения. В общем, не вариант. Найти людей, способных на подобное, думаю, вам не удастся — денег не хватит. А ждать меня в городе? Ну пусть ждут год-два, когда я еще в ту увольнительную попаду. Может, и повезет. Да только что вам это даст? Да ничего, по сути. Денег не вернет, только новые расходы и риски. Убийство курсанта, Одаренного, да еще и дворянина — тут даже жандармы будут обязаны расследование провести. А если какая-нибудь ниточка да к вам выведет — за такое ведь смертная казнь. А если не выгорит — я ведь буду знать, к кому идти. Это сейчас я никто. Но дайте время. Вот вам нужен такой враг, Петр Ефимович? Я ведь тоже буду мстить, и грязно играть я тоже умею. Не будет ведь никаких судов, присяжных и адвокатов. А будет — пуля из-за угла или молния с неба, — я выразительно посмотрел на него, напомнив, с кем именно он говорит.

Купец молчал, внимательно слушая, что я говорю.

— Мы можем закрыть этот вопрос здесь и сейчас, или дальше множить нашу вражду.

Кафтанов так ничего и не ответил, развернувшись, молча пошел вон.

* * *

— Эх, зря ты с ним так, — подпоручик Огурцов, словно веселый щенок, крутился рядом, при этом активно размахивая руками. Энергия буквально клокотала в нем, требуя выхода и действий. — Нужно было раздавить этого купчину! Он кем себя возомнил?

— А потом что? — спокойно пожал плечами я. — Всю жизнь с его родом воевать? У него трое сыновей, две дочки, иной родни — до хрена. Думаешь, они мне убийство отца бы простили? А у меня за спиной кто? — продолжил спрашивать я, сам зная ответ. — Ну вот. Мне это надо? Жить с оглядкой, все время ожидая, когда и с какой стороны прилетит? Извинения получены, честь сохранена. А что до остального… Саш, ну, ты ж офицер, а не дитя, сам понимать все должен.

Огурцов ничего не ответил, понуро пожав плечами. Он был старше меня на год, но по уму ему бы годочков еще пять в школе посидеть.

— Ладно, Вань, я понимаю, прости. Просто с детства таких терпеть не могу. К нам в детском доме такие часто приезжали — всякие благодетели, дадут кулек конфет, а ты им руки целовать должен и благодарить так, как будто они жизнь тебе подарили, а не засахаренные леденцы.

Затем, вспомнив, подпоручик быстро произнес:

— Вань, там к тебе пришли, ждут возле караулки. Я тебе не стал говорить перед дуэлью, чтобы не сбить настрой. Пошли.

Я, кивнув, последовал за ним, думая, кого там еще судьба принесла.

А меня и правда ждали возле шлагбаума. Под бдительным присмотром часового с ноги на ногу переминалась Лукерья, сжимая корзинку, а рядом с ней, дуя на руки, стоял ее отец, чье лицо почти не видно из-под скособоченного треуха.

— Ваня! — Девчонка вскинулась, едва увидела меня, и чуть не рванула вперед, несмотря на стоящий караул, и лишь отцовская рука остановила, сдержав за плечо.

— Никодим Иванович, — кивнув, я поприветствовал отца Лукерьи — невысокого, сгорбленного мужичка с осунувшимся лицом и уставшими глазами.

— Ты с ней был? — без лишних прелюдий он сразу огорошил меня вопросом в лоб.

— Был, — спокойно ответил я, не отводя глаз. В принципе, все это было ожидаемо, и к этому я был готов.

— Стало быть, не соврала, — почесав себе подбородок, констатировал Никодим. Затем, посмотрев на меня, деловито уточнил: — Бумагу дашь? Что ежели дитя пойдет, то твое, стало быть, будет?

— Только при наличии дара, — чуть подумав, ответил я. — Сила электро должна быть подтверждена. Тогда и имя, и фамилию носить мою сможет.

— Справедливо, — кивнул Никодим и, задумавшись о чем-то своем, на время замолчал.

Пользуясь заминкой, быстро затараторила Лукерья:

— А я тебя все ждала, молилась, боялась! Домой к тебе заходила несколько раз. А тебя все нет, а потом люди подсказали, что видели тебя в китайской слободе вместе с артельным вашим, высоким таким. Я к нему, а он мне и подсказал, что ты уже вернулся. А чего домой не идешь?

— Не могу я, Луш, — подойдя поближе, я приобнял ее за плечи, заглянув в глаза. — У меня конфликт с Кафтановым вышел. Он большой человек в городе, обиды не простит. Дома я один как перст — нельзя мне сейчас туда возвращаться. Шапошников разрешил мне пожить пока при гарнизоне, до отбытия на учебу. Понимая всю щекотливость ситуации, выделил комнату в гостевом доме, где останавливались гражданские специалисты, родственники и жены офицеров, когда приезжали сюда. Телеграмма на станцию будет сегодня отбита, дня через три прибудет грузовая платформа для Рубаки, а вместе с ней отбуду и я. Билет мне выпишут уже по прибытии. Прием в пилотную школу начнется недели через две, как раз времени хватит осмотреться на месте и обжиться.

И все же у меня оставались кое-какие дела.

— Луш, можно тебя попросить кое о чем? Нужно пару записок передать и кое-что на словах.

— Конечно, Вань, да, — она быстро кивнула, глядя мне в глаза.

— Верная ты моя душа! Не выдержав я обнял ее.

Та абсолютная готовность что-то сделать, та радость, что я почувствовал в ней, едва возникла возможность хоть как то мне помочь — это подкупало. Прижимая девушку к себе, я осторожно погладил ее по волосам сквозь платок.

— А мы еще увидимся с тобой? — тихо шепнула она, прижавшись ко мне. — Ты же помнишь: чем больше попыток, тем выше шанс. Сам так говорил.

— Думаю, это можно устроить, — улыбнулся я, шагнув к караулке, где сейчас грелся еще один мой знакомец по попойке.

В мир пришёл… «Системный Археолог»! RealRPG, Система, прокачка, Разломы, социалка и немного юмора:

https://author.today/work/561355

Книга не содержит ИИ!