Вечер того же дня.

— Итак, господа, прошу, — нотариус, закончив писать, положил перо и пододвинул ко мне лист бумаги.

Глаза бегут по чернильным строкам букв: «Я, Иван Соболев, находясь в трезвом уме и твердой памяти, продаю дом, находящийся по адресу…» Ага, тут все ясно: складской ангар. Снова указание адреса. «Гарантирую, что иных наследников, кроме меня, нет и данные объекты не находятся ни под арестом, ни под залогом».

— Все верно, — кивнул я.

— Тогда попрошу купчие на недвижимость. — Нотариус, получив документы, снова все проверил и посмотрел на Колесникова, главу городских извозчиков.

— Все в порядке.

Тот, негромко кашлянув, полез к себе в карман, достал небольшой бумажный сверток и пододвинул ко мне.

Развернув, я увидел тощую пачку купюр, перевязанных бечевкой. Двести восемьдесят рублей ассигнациями — вот сколько стоит вся наша с отцом жизнь, прожитая здесь. Все важное я уже вывез с Медведем в гарнизон. Колесников в обмен на небольшую скидку одолжил сани с парой мощных битюгов и тройкой грузчиков, которые и перекидали в сани все, что я хотел с собой взять: каминные часы, немного одежды, инструменты и запчасти — все то, что постепенно скапливается вокруг любого домовитого, запасливого мужика.

На душе было как-то горько, словно сейчас я продавал не дом, а частицу себя, свое прошлое, место, где я учился колоть дрова, тренировался с манекеном, где отец учил держать клинок и наносить правильный удар. Но, цепляясь за прошлое, не построишь будущего. А моего будущего в Острожске нет.

Так что перо скользит по бумаге, оставляя подпись, теперь еще одну и еще. Ну вот и все, мосты сожжены, дороги обратной нету. Нотариус приложил к документам гербовую печать, в купчей на дом теперь красуется новое имя, заверенное моим отпечатком пальца. Колесников деловито сложил документы в ту же бумагу, где хранил деньги, и торопливо убрал во внутренний карман.

— Сани с людьми нужно вернуть до вечера, — напомнил он, и я кивнул.

Пора. Встав, направился к двери. Во дворе меня уже ждал Медведь, разговаривая со ждущими указаний грузчиками.

— Грузите на станцию, — указал я на сложенное в санях добро. — Пусть упаковывают все в ящики. Это ребятам за труд, — я протянул ему зеленую трёшку. — Это раздай тем, кому мы должны, — еще сорок рублей перекочевали в его ладонь. — А это тебе, — мятая сотня легла ему в руку, заставив Василия удивленно вытаращиться на меня.

— Вань, ты чего? Я так не могу, это же твои деньги! Я же просто так помог.

— Бери, — спокойно отмел все возражения я. — Ты мне очень помог. Если б не твой костюм пилота, я бы из пробоя живым не вышел, он мне там дважды жизнь спас. К китайцам провел — без тебя честной цены я бы там не увидел. Да и не тебе я даю, а сыну твоему или дочке, кто там у тебя родится еще. Сам говорил, что денег ни шиша, до весны далеко, а работы сейчас нет. А с этим протянешь, сам не помрешь и дитя не уморишь вместе с бабой. Бери, говорю! — я снова сунул сотню в руку, с силой сдавив пальцы Медведя на ней.

— Спасибо, Вань, — в уголке глаз здоровяка блеснула слеза. — Ты такой же, как твой отец.

— Спасибо, для меня это лучшая похвала.

Я крепко обнял здоровяка за плечи, а затем прыгнул на сани, заваленные вещами. Военный городок располагался возле станции, подъеду пока с ними до него. Так быстрее и безопасней, а у меня на вечер еще были дела.

Добравшись до перекрестка, я спрыгнул на ходу, махнув на прощанье Медведю, отправившемуся сопровождать мой груз до станции. Рубаку я перегнал туда еще утром, загнав в складской ангар для военных грузов, возле которого безостановочно курсировал пяток солдат.

Так, а теперь можно подумать и о чем-то приятном, разогнать накатывающую порой грусть. Продуктовая лавка мадам Земенской была в паре минут ходьбы. Зайдя, я впустил с собой холодный воздух, сопровождаемый перезвоном колокольчиков возле двери. Это место в городке всегда славилось как выбором, так и качеством продуктов. Мы с отцом заглядывали сюда лишь раз в жизни, когда он после какого-то особенно удачного дела расщедрился и купил самый настоящий торт. Шоколадный, воздушный, чем-то пропитанный — это было самое вкусное, что я когда-либо ел в жизни. Я не знаю, сколько мне отпущено дней, как долго я проживу. Но я вернулся из другого мира живой, с добычей, победил тварь, забрав ее жизнь и не оставив свою, выплатил долг и сохранил Рубаку. Это удача, сегодня я хотел ее отметить. Благо есть на что и с кем.

— Молодой человек? — пожилая продавщица в платье с накрахмаленным передником свысока посмотрела на меня, явно с порога оценив мой внешний вид и то, как я выгляжу. А затем, не сочтя достойным вежливого обращения, сразу же попыталась выпроводить вон, чтоб я ей своей физиономией покупателей не распугивал.

— Мадам, — подойдя ближе, я кивнул головой, а затем уточнил: — У вас есть шампанское?

Та, недовольно сморщив лицо, презрительно бросила:

— Разумеется, есть. Двенадцать рублей бутылка, — и указала на стеклянного исполина, пылящегося в углу.

Дороговато? Да и пофиг. Один раз живем.

— Подайте-ка ее сюда, — приказал я.

Затем, подойдя к стеклянной витрине с морозильными камнями внутри, начал указывать на деликатесы, лежащие там:

— И это тоже доставайте.

Безе, канапе, засахаренные фрукты, трубочки с кремом и красавец торт, усыпанный цветами и орехами. И довершение ко всему — ананас. Понятия не имею, как его есть, да и наплевать, всегда мечтал попробовать, едва увидел на картинке и спросил учителя, что это такое.

Продавщица, послушно все достававшая из витрины, складывала в просторную плетеную корзину, быстро делая подсчеты. И наконец, закончив, выразительно посмотрела на меня:

— Двадцать шесть рублей тридцать копеек, молодой человек.

— Двадцать семь, — поправил я ее, указав на коробочку с засахаренными фруктами.

— Это подарок от заведения, — спокойно возразила она, поправляя бутылку с шампанским в корзине.

— Хорошо, — кивнул я, доставая деньги. Ассигнации легли на прилавок. А лента стараниями хозяйки обвила корзинку, украшая ее собой.

— Я думаю, вашей леди все понравится, — улыбнувшись, она оценила творение своих рук. — Но домой вам лучше добираться на извозчике. Холод и тряска могут испортить композицию.

— Спасибо за совет, — поблагодарил я. — Но мне еще надо кое-что прикупить. Не подскажете, где тут хороший женский магазин?

— Кроме красивого вечера, вы решили еще и подарок сделать? — понимающе кивнула хозяйка.

— Скоро уезжаю, — сказал я, словно оправдываясь, непонятно зачем. — Сначала дорога, потом Академия пилотов. Ну а дальше…

— Война, — глухим голосом сказала мадам Земенская, опустив глаза. — Я все понимаю, молодой человек. Пускай этот вечер запомнится и вам, и ей.

— Спасибо, — ответил я.

— В паре домов отсюда есть галантерейная лавка Катти. Это моя давняя подруга, у нее всегда хороший товар. А если скажете, что от меня, то она вам сделает скидку. У нее, кстати, есть телефонный аппарат, и можно вызвать извозчика.

Закончив говорить, хозяйка шагнула ко мне, проведя рукой по щеке.

— Возвращайся живой, мальчик. Пусть Бог тебя хранит.

Улица. Мороз хватает за лицо, сковывая кожу. Торопливо иду вперед, пытаясь не упасть: стараниями дворников кучи льда собираются на обочине, но за ночь всегда успевает нарасти новый. Идти трудно, благо что недалеко.

Галантерейная лавка встречает запахом духов и тканей. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, а что же я, собственно, хочу купить. Ко мне подлетела хозяйка — маленькая, пухленькая, едва достающая мне до плеча.

— Молодой человек, чем я могу помочь?

Но мои глаза уже увидели то, что мне захотелось купить в первую очередь.

— Подайте вот это, — я указал на яркий цветастый платок, украшавший собой стоящий в витрине манекен. Ярко-алые маки, распустившиеся на золотисто-зеленом лугу, переливаясь, цвели, притягивая к себе взгляд. Золотая и серебряная нить, бисер, искусно вплетенный мастером в платок. Очень красиво. Луше точно понравится.

— Молодой человек, это дорогая вещь.

— Я понимаю, — кивнул я. — И подайте это и это.

Еще ярко-голубые ленты для волос, крохотный флакон с духами, заколки и, наконец, красивое бирюзовое платье — на первый взгляд, должно под фигуру Лукерьи подойти, а если нет — сама подгонит, она у меня рукастая.

Ну вот и все. Глянул на серебряную луковку часов — почти семь. Пока доберусь…

— Мадам, можно от вас вызвать извозчика?

— Разумеется, — кивнула та, занимаясь подсчетом стоимости моих покупок. — Специально провела, а то часто накупят столько, что потом не в силах унести.

— Мадам Земенская попросила вам передать привет, это она направила меня к вам.

Толстушка кивнула, сделала скидку в пару рублей, да еще положила от себя набор для рукоделия.

Еще пара красных бумажек упорхнула из рук. Ну вот, считай, отцовский ангар и потратил. Да и наплевать.

Дальше — чуть не заснув под перезвон колокольчиков, добрался до военного городка, под понимающими взглядами солдат проскользнул на территорию и торопливо дойти до гостевого дома. Спрятать шампанское в снег, красиво разложить фрукты и угощения, зажечь свечи — мне хотелось сделать этот вечер чем-то особенным.

В восемь раздался робкий стук, и, приоткрыв дверь, заглянул Огурцов. Удивленно уставившись на все, что я приготовил, он прошептал:

— Ничего себе…

Затем, опомнившись, шепнул:

— Я провел, как и договаривались.

И из-за его спины робко выглянула Лукерья.

— Держи, — я протянул Огурцову жестяную коробку с орешками и кулек конфет. — Угостись. И спасибо, что выручил, — я хлопнул Огурцова по плечу. Тот принялся было отказываться от подарка, но так и не выпустил из рук конфет — об этой его слабости я уже успел узнать.

Не слушая возражений, я выпроводил его за дверь.

Завел в комнату свою гостью, та растерянно оглядывалась по сторонам, робко прижимая к груди корзинку с едой, которую принесла с собой.

— А я вот тоже… — Она постеснялась ее даже приоткрыть.

Но я прикрыл ее губы поцелуем. А дальше мы ели, пили, говорили. Шампанское выстрелило в потолок — пробка, вырвавшись из-под моей руки, улетела вверх, словно ракета, обдав нас пеной и брызгами. Потом пробовали угощения. Не зная, что делать с ананасом, я просто разрубил его ножом вдоль на несколько частей — мы, выплевывая невкусную середину, ели сладкую мякоть, запивая шампанским.

Я рассказывал о том, что было там: про пустыню и город, полный мертвецов, заброшенный храм и огромного зверя, как чуть не погиб сам в схватке с мутами и о последующем бое с шаровиком. Луша слушала, охала и вздыхала, переживая за меня. Затем я отправил ее примерять купленное мной платье. А увидев, украсил плечи цветастым платком, чтобы чуть позже снять и его, и платье…

Утром нас разбудил тихий стук в дверь.

— Вань, скоро смена караула! Нельзя, чтоб твою гостью здесь видели, а то и мне влетит, и парням, что пропустили, — голос Огурцова раздался из-за двери. — У вас полчаса.

— Спасибо, — ответил я.

Лукерья, проснувшись, на миг прижалась ко мне.

— Мы еще увидимся? — тихо прошептала она, крепко обнимая.

— Не знаю, — ответил я, пожав плечами. — Сначала учеба, а потом куда распределят. Ну а дальше уже как повезет. Даст Бог — может, свидимся.

— Я понимаю, — кивнула Лукерья.

А я, потянувшись, открыл полку в тумбочке возле кровати, достал гербовый лист бумаги и протянул ей. Вчера, дожидаясь Колесникова, нотариус заверил бумагу.

«Я, Иван Ратиборович Соболев, признаю дитя, родившееся от Лукерьи Митрофановой, своим при наличии у него дара, сходного с моим. И наделяю его всеми связанными с этим правами: носить мое имя, титул, владеть имуществом, оставшимся после меня, и прочее».

— Передай отцу, — попросил я. — Свое обещание перед ним я выполнил.

— Если будет сын, — шепнула Лукерья, убирая бумагу, — назову, как тебя.

— Я буду рад и дочери, — улыбнулся я, поцеловав ее в лоб. — Главное, чтоб у нее были такие же, как у тебя, волосы.

Лукерья упорхнула минут через двадцать, захватив часть оставшихся угощений для братьев и сестер и забрав подарки. А я, потянувшись, нашел корзинку, оставленную ею вчера. Заглянул внутрь — и живот, едва увидев содержимое, грозно заурчал, требуя свое.

Румяная курица, ароматные пирожки — домовитая Лукерья доверху наполнила корзинку снедью, и сейчас она пришлась как никогда кстати.

Поев, я прибрал остатки, напоминающие о прошлой ночи. До отъезда оставалось два дня, а у меня еще были важные дела, которые надо сделать сегодня. Подойдя к углу, где я сгрузил вывезенные из дома вещи, я нашел каминные часы и, открыв тайник, вытащил спрятанное там золото. Оно ложиться в чемодан к уже лежащим там монетам, полученным от Демидова, и червонцам, полученным от Соломона Марковича. Добавить сюда серебряные кругляши, взятые у Клеща, — выходит весьма внушительная сумма, которую и тяжело, и опасно носить, да и дорога… Я немало читал статей в газетах про воровство в пути.

С этим что-то надо делать. На дорогу мне хватит денег, вырученных за дом, плюс остались ассигнации, взятые с Клеща. Теперь их законно можно пускать в ход — никто не спросит, откуда они взялись. А вас, мои хорошие, нужно пристроить. И я даже знаю кому.

Медведь дожидался меня возле караулки, как мы и договаривались с утра. И едва увидев меня, вылетел из саней, подбежал ко мне:

— Вань! Сегодня ночью твой дом и ангар сожгли.

«Привет от Петра Ефимовича», — понял я. Вот только он самую малость опоздал, видимо, не думал, что я так быстро это дело успею провернуть. Ночи дожидался, чтоб красного петуха пустить, видимо, хотел хоть в спину да плюнуть. Ну да пусть теперь разбирается с тем, кто его у меня купил. Колесников тоже не последний человек в городе.

Сани неспешно тронулись вперед, унося меня по делам.

* * *

Спустя полчаса:

— Соломон Маркович, и наше вам здрасьте! — поклонился я с порога.

Тетя Рима, едва увидев меня, сразу умчалась на кухню. В прошлый раз, пока я продавал украшения, я здорово подмёл еду которой меня угощали. Женщина подкладывала то форшмак, то запечённую рыбу, и все что я съедал она провожала таким умиленным взглядом. Кажется, своим аппетитом я полностью завоевал ее сердце.

— Не ожидал, Вань, — Соломон Маркович удивленно поправил очки. — Если ты по поводу тех вещей, что у меня оставил, я же говорил: нужно время, чтобы их пристроить.

— Я понимаю, — махнул я рукой. — Но я не о том. Так уж вышло, что у меня на руках скопилась определенная сумма, которую я бы не хотел брать с собой в дорогу. И нужно их на время пристроить так, чтобы потом ни у кого не возникло вопросов, откуда я их взял.

— Так иди в банк, Ваня, — старик-ювелир поправил очки, выразительно глянув на меня, словно не понимая, что я хочу.

— Я знаю, что вы работаете с Хавалой, — спокойно сказал я. — А также берете и даете деньги в рост. Я хотел бы вас попросить в последний раз мне помочь: принять деньги и пустить их в дело. Чтобы никто, кроме меня и вас, про это не знал.

Соломон Маркович задумчиво посмотрел на меня:

— Мне пару раз приходилось иметь дело с твоим отцом. Получать и отправлять переводы. Но ты же знаешь, что это не совсем законно?

— Как и многое из того, что вообще происходит под солнцем, — согласился я. — И драгоценности я должен был сдать в закупочную контору, и налоги с них заплатить, а потом две недели ждать результата оценки. Вот только мы по земле ходим, а не живем на небесах. Где мы, а где законы?

Мои слова убедили старика-ювелира, и тот, выразительно посмотрев на меня, качнул головой:

— Эх, ну и времена пошли… То ли грустить, то ли радоваться тому, как быстро взрослеют дети. Ладно, показывай, что у тебя там.

Открыв саквояж, я начал торопливо извлекать сложенное там. И по мере того как росла кучка золота, все выше взлетали брови старика-ювелира. Золотые червонцы, монетные слитки, рублевики, взятые у Клеща, изрядно заняли места на столе.

— Откуда у тебя все это, Вань? — прошептал Соломон Маркович, глядя на лежащее перед ним богатство. — Ты что, ограбил банк? Хотя откуда там столько… Пробой? Но там иное, а не наши червончики, — он непонимающе посмотрел на меня, затем уточнил: — Я не работаю с деньгами на крови. У меня есть свои принципы.

— На них нет крови, — затем, вспомнив о серебре Клеща, добавил: — Почти. Это честные деньги. Часть получена в Китайской слободе, — я указал на золотые пластины. — А это от Петра Ефимовича. Очень он не захотел ратоборствовать со мной на ристалище, проверяя, кто лучше клинком владеет. Вот и вернул назад выплаченные в счет долга деньги, да еще добавив от себя. — Я указал на пластины. — Ну а это уже ваше, — я указал на червонцы, лежащие с краю. — А серебро наше с отцом: старый друг долг отдал, узнав о нужде. Все легко проверить. Но никаких преступлений за этим нет. И светить этими деньгами в банке мне не с руки, сами понимаете. Да и в дороге всякое может быть.

Обдумав услышанное, еще раз посмотрев на меня и, видимо, решившись, старик полез в стол, открыл огромную канцелярскую книгу, а затем, придвинув к себе деньги, вздохнул и принялся считать.

— Учти, Вань. Возьмешь деньги раньше месяца — заплатишь комиссию, три процента от суммы. Дашь им полежать больше трех месяцев — я уже тебе буду платить процент.

— Хорошо, — кивнул я, соглашаясь.

Сомневаюсь, что мне деньги на учебе так сильно понадобятся, зато мечта купить себе «Стрельца» или какого-нибудь меха посерьезнее казалось ближе. Нужно присмотреться и все хорошо обдумать.

— Итого пять тысяч двести сорок рублей золотом, — закончив подсчет, старик выразительно посмотрел на меня. — Молодой человек, для того, у кого пару дней назад и лишней трешки не было, вы поразительно быстро умеете делать деньги, а также платить долги. Прямо зависть берет, глядя на ваши успехи.

— Спасибо, — кивнул я.

Вышел я из дома через час. Тетя Рима все-таки успела меня накормить фаршированной рыбой, и, уважая ее старания, пришлось все съесть, благо что желудок, несмотря на съеденное вчера и сегодня, оказался вполне себе на это способен.

Дождавшийся меня Медведь взглянул выразительно, шевельнув бровями. Полегчавший саквояж я забросил в сани и сел рядом. На груди, в скрытом кармане, лежала побелевшая от времени трешка, чей номер и станет для меня паролем и доступом к деньгам. А также мне шепнули имя того, у кого они будут в Новосибирске храниться.

— Ну что, куда дальше, барин? — ухмыльнулся Медведь.

— На рынок, а потом на кладбище, с отцом попрощаться хочу, — ответил я, подумав: кто знает, когда еще судьба в эти края забросит.

Он, чуть подумав, уточнил:

— На рынок за едой и припасами в дорогу?

— Ну да, — кивнул я. — До города ехать дней шесть, если без происшествий в дороге. Но тут сам знаешь, всякое может быть. Бывает, и по семь, и по восемь дней добираются, а то и вовсе… Пару раз было, что составы пропадали в дороге, канув где-то среди лесов Сибири. У меня билет второго класса, по идее должны кормить, но как оно будет? Я уже понял, что в этой жизни нужно полагаться только на себя.

— Разумно, — кивнул Медведь и уточнил: — Что еще?

— Патроны прикупить, — сказав это, я полез в карман, достал сложенную бумажку. Еще вчера я составил список всего, что надо взять с собой: пара одеял, шерстяные носки, оружейное масло.

— Дай-ка я гляну, — Медведь пробежался по списку, довольно кивнул. — Толково. А теперь давай сюда деньги, и поехали-ка мы, братец, назад в военный городок. Я сам все куплю.

— Зачем? — удивленно уточнил я, ничего не поняв.

— Хочу на твоей свадьбе погулять, — ответил Медведь. — Ждут они тебя там, уверен. Что на кладбище, что на рынке — тебя легко достать. Подожгли дом — думали, прибежишь на пепелище, обломались. Теперь там последний шанс перехватить. Особенно на кладбище: один как перст, сделай лежку да и шарахни из длинноствола шагов с двухсот через оптическую трубку — тут и слепой попадет. Есть у Петра Ефимовича такие умельцы. Или ты думаешь, он не понимает, что ты к отцу захочешь сходить попрощаться перед дорогой? Вот только твоему отцу и я поклон передать от тебя смогу. Это лучше, чем ты с ним рядышком в могилу ляжешь. Да и на рынке в толчее — милое дело чем-то ткнуть, например, шилом с ядом труповика на конце. А к вечеру ты от гнилушки и изойдешь. Так что нет, Вань. Хочется на тебя живого еще посмотреть годиков через пять, а то и в пробой с тобой сходить.

— А как же ты? — спросил я, наконец поняв, насколько все серьезно и как сейчас Василий рискует, помогая мне.

— А я тоже уезжаю, — весело улыбнулся Медведь, тронув сани. — Сегодня вечером сначала к родне жены в деревню, там перекантуюсь до весны, а потом в Красногорск. Там, говорят, ватага собирается: опытных поисковиков ищут, хотят гнезда тварей вдоль железки пощипать — совсем достали на составы нападать. Платят хорошо, опыт у меня есть, так что прорвемся. Да и не я на пятки Кафтанову наступал и мордой его по говну елозил, заставив его еще и извиняться за это. Здесь, по месту, да, могут быть проблемы, а так… — он махнул рукой. — Невелика я птица, чтоб охоту за мной устраивать.

И так грустно и погано стало на душе.