Нет, даже эти слова (произнесённые в чёрном снегу январской ночи, вдали от домов, но у воды под деревьями, в тёплом соседстве с косулей и летучей мышью) уже не находят к нему обратного пути. Оттолкнувшись от его души, они стали последней волной в великих кругах возбуждения от некоего события в пространстве вещей. И теперь превратились в притчу, в окружённый мерцанием звёзд след его «Я». Ибо он настолько возвеличил своё одиночество, что душа его вздымалась выше, чем дыхание и поступь земных оболочек.

Понимаете ли вы теперь, почему мы знаем больше о безграничном биении его сердца, больше о магнетическом созвучии арф в его крови, больше о том, как его благородные руки касались косматого меха, коры и сверкающей глади (ведь он так живо, так тепло ощущал образ Божий во всех проявлениях мира!), – больше, безмерно больше знаем обо всех этих радостных муках, чем о нём самом, каким он проходил перед нашими обыденно-серыми глазами шагом улицы, некто среди прочих, быть может, умиротворённый… среди ревущей толпы бесноватых (кто знает?), замкнутый в себе среди тысяч отверженных… Ах, и эта все еще манящая тень его нежности, что таится среди оскаленных домов-истуканов из камня…

Eigentlich war er längst frei, und wenn ihn etwas am Sterben hindert, so wars vielleicht nur der Umstand, daß er es schon einmal irgendwo übersehen hatte, daß er nicht, wie die andern, daraufzu weiter mußte, sondern dazu zurück. Sein Geschehen war schon draußen, stand in den überzeugten Dingen, mit denen die Kinder spielen, und ging in ihnen zugrund. Oder es war gerettet im Aufschaun einer Fremden, die vorüberkam, wenigstens verließ es sich dort auf seine Gefahr. Aber auch die Hunde liefen damit vorbei, beunruhigt und sich umsehend, ob er es ihnen nicht wieder wegnähme. Wenn er aber vor den Mandelbaum trat, der in seiner Blüte war, so erschrak er dennoch, es so fällig dort drüben zu finden, ganz übergangen, ganz dort beschäftigt, ganz fort von ihm und er selber nicht genau genug gegenüber und zu trübe, um dieses Sein auch nur zu spiegeln. Wäre er ein Heiliger geworden, so hätte er aus diesem Zustand eine heitere Freiheit gezogen, die unendlich unwiderrufliche Freude der Armut: den Ware er ein Heiliger geworden, so hatte er aus diesem Zustand eine heitere Freiheit gezogen, die unendlich unwiderrufliche Freude der Armut: den so lag vielleicht der heilige Franz aufgezehrt und war genossen worden, und die ganze Welt war ein Wohlgeschmack seines Wesens. Er aber hatte sich nicht rein geschalt, hatte sich aus sich herausgerissen und Stiicke Schale mit fortgegeben, oft auch sich (wie Kinder vor Puppen tun) an einen eingebildeten Mund gehalten und geschmatzt dabei, und der Bissen war liegen geblieben. So sah er jetzt dem Abfall gleich und war im Weg, soviel Sie auch in ihm gewesen sein mochte. (1913)

Из письма Р. М. Рильке к Лу Андреас-Саломе от 6 января 1913 года.

Вообще-то, он давно был свободен, и если что-то и помешало ему принять свою смерть, так это, пожалуй, лишь то обстоятельство, что он где-то когда-то её проглядел: ему надлежало не упорствовать в том, чтобы идти ей навстречу, подобно другим, но лишь к ней возвратиться.[6] Произошедшая с ним жизнь уже пребывала вовне, в тех убеждающих вещах, с которыми играют дети, и в них же она погибала. Или спасалась во взгляде незнакомки, проходившей мимо, – по крайней мере, цеплялась за него, подвергаясь новой опасности. Вот и собаки пробегали мимо, унося её с собой, и с тревогой оглядывались, не отнимет ли он её обратно. И все же, когда он предстал перед цветущим миндальным деревом, он был поражен, обнаружив напротив себя свою суть такой завершённой, совершенно обособленной, всецело поглощённой собой, более недосягаемой для него, а сам он оказался недостаточно ясно обращен к ней и слишком омрачен даже для того, чтобы отразить это своё существо.

Если бы он стал святым, он извлёк бы из этого состояния безмятежную свободу, неоскудевающую радость нищеты: возможно, именно так возлежал святой Франциск, измождённый и принесённый в дар для вкушений, и мир наполнялся восхитительным благоуханием его естества. Он же не очистил себя до конца, нет, он вырвал своё нутро из себя, и раздал вместе с кусками своей кожуры. И часто он, подобно детям, играющим в куклы, подносил себя к воображаемому рту и причмокивал, не замечая, как сладкая мякоть при этом вываливалась наружу и оставалась лежать на земле. Так что теперь он выглядел подобно куче отбросов и только путался под ногами, сколько бы сладости в нем ни осталось…