Эпоха, столь бурно и шумно переживающая переоценку всех ценностей, – эпоха, подобная той, в которой мы вынуждены сейчас существовать, с её колоссальным расходом физических и духовных сил, – всегда будет относиться к поэзии с холодком, если не с откровенной враждебностью. Из круговорота вещей мы познаём меру и вес таких непримиримо настроенных к поэтическому творчеству эпох, а вместе с тем и средства, позволяющие добраться до самых тонких разветвлений их причин. Но даже если мы отчётливо понимаем, что ни осознание движущих нами инстинктивных сил, ни организация сопротивления враждебным стихиям не смогут укрепить нас в достаточной степени, чтобы отвоевать утраченные позиции, мы не должны впадать в безмолвную покорность или занимать выжидательную позицию – это не может быть нашим единственным средством обороны. Мы полностью сдадимся, если круговорот созидательных энергий не будет постоянно поддерживать в нас жизнестойкость. Мы бесследно исчезнем, затерявшись между двумя поколениями, если не станем тем мостом, что соединит живой, просвещённой, и преемственной связью уходящее вчера и расцветающее ярким светом завтра. Если мы хотим удержаться на пути к вечному, всё будет зависеть исключительно от высвобождения наших творческих сил. На вызов такой серьёзности может быть лишь один ответ: признание своей веры и отождествление себя с тем деятельным порывом, которому мы, как преданные ученики, следовали до сего часа.
Несомненно, немало рук участвовало в формировании духовного облика литературной эпохи между закатом натурализма и коротким, но мощным по своему влиянию интермеццо экспрессионизма, создавая его из серого первовещества повседневности. В этом деятельном калейдоскопе художники демонстрируют такую многоликость по темпераменту и духовному накалу, который определяется их индивидуальным мировоззрением и земным опытом, что, учитывая ограниченные возможности нашей литературной миссии, мы вынуждены вглядываться лишь в творчество тех, кто под влиянием некоего внешнего события так или иначе выдвигается на первый план и мелькает в скоротечных новостных сводках.
И вот, наконец, мы встречаем поэта, который доказал, что является личностью высочайшего уровня не со вчерашнего дня и даже не с того момента, когда он окончательно стал частью нашей духовной традиции, взирая на нас уже из-за пределов земного существования. А что касается мира художников, то он и вовсе стал настолько уникальным явлением, сияющим над серой массой посредственностей, которые доминируют во всех сферах жизни, что целое поколение творческих людей и ценителей искусства, вращаясь вокруг него и оплодотворённое им, уносит полученное от него дальше, к пурпурным горизонтам вечности. Во все времена поэты оказывали на своих современников более сильное влияние, чем творческие умы из других духовных сфер. И хотя это воздействие внешне не поддается исчислению средствами статистических таблиц и теорий окупаемости, чуткому и проницательному человеку все же открывается та дуга, что зримым изгибом прочерчивает всеобщее движение вперед. Нам не обязательно всякий раз вспоминать хрестоматийный пример Гёте. Нет нужды указывать и на Ницше. Или на Стефана Георге и Герхарта Гауптмана.
Но когда здесь произносится имя Райнера Марии Рильке, то это делается не столько для того, чтобы почтить память усопшего, сколько для того, чтобы приблизить к себе образ этой беспримерной личности, этого сияющего человека-творца, и, воспламенившись его трудами, понять и раскрыть глубину и охват его художественных, духовно-нравственных и новаторских достижений.
В начале нашего пути, около 1910 года, когда мы, с юношеской незрелостью, уже пытались исследовать творчество Рильке, не обладая ни достаточным опытом, ни ясным пониманием сути его достижений, у нас была разве что смелость. Смелость указать на поэта, еще не признанного широкой публикой и уж точно не избалованного критикой. К тому времени творчество мастера достигло уровня «Записок Мальте Лауридса Бригге». Кто распознал в этом глубокий перелом и пробуждение нового поколения, которое начиналось с Георга Гейма, Августа Штрамма и Франца Верфеля?
Наша ранняя работа была попыткой на примере Райнера Марии Рильке поддержать борьбу «молодых». Мы выступали против педантичных нападок фельетонных старцев, против цехового высокомерия господ Баба, Буссе и Лиссауэра. У нас нет амбиций требовать за это орден. То, что мы делали, было служением предтеч. С приходом богов оно было исполнено. И нашо чело с гордостью и скорбью носит почетные шрамы.
И если сегодня мы, извлекая из пыльной и «пропавшей без вести» книги, в воскрешённом обличье призываем к жизни деяния поэта Райнера Марии Рильке, то речь снова идет о том, чтобы на этом великом примере показать, как нестерпимо мало в мире остаётся места для человека, устремленного в будущее, пылкого и созидающего. У подобных ему «новоприбывших» наблюдается тот же процесс развития, та же сила, которая знает, как возвысить свое «я» над индивидуальным и облечь его в форму искусства. Несмотря на вечно не умолкающих брюзг, ретроградов и окаменевших хранителей «великих» устоев.