Люди любят обманывать себя. Когда римляне увидели, что Сеян мертв, они надеялись на более мягкое правление, убеждая себя, что тираническая жестокость, которую они испытывали, исходила не столько от императора, сколько от его министра, который часто действовал по собственной инициативе или вымогал приказы у слабого правителя. Тиберий позаботился развеять их заблуждения и ясно дал понять, что жестокость не была ему навязана – она была его сущностью, и если он не проявлял её сразу, то лишь из политического расчёта, а не из-за природной мягкости, которой в нём не было.

Его ярость, вместо того чтобы утихнуть после смерти Сеяна, вспыхнула с новой силой. Под истинным или ложным предлогом дружбы и связи с этим преступным министром Тиберий пролил реки крови, и рассказ об этих ужасах заполнит почти всё оставшееся время его правления.

Блез, дядя Сеяна, который, как мы видели, воспользовался его благосклонностью, был одним из первых, кто попал в немилость. И даже после его смерти Тиберий осыпал его упрёками и оскорблениями. Другой знатный человек, известный своей твёрдостью, но чьё имя больше не встречается у Тацита, покончил с собой. Предполагают, что Веллей, который в своём кратком историческом труде льстил Сеяну с величайшей низостью, мог быть среди тех, кто был к нему близок.

П. Вителлий, друг и мститель за Германика, был обвинён в том, что предлагал Сеяну деньги из государственной казны, которую охранял, для поддержки его преступных замыслов. Помпонию Секунду, предшественнику Меммия Регула в консульстве, вменили в вину то, что он укрыл в своих садах некоего Галла, который после казни Сеяна искал там убежища. Оба обвиняемых нашли спасение в великодушии своих братьев, которые взяли их под стражу и стали их поручителями. Дело затянулось, и Вителлий, не вынеся вечной неопределённости между страхом и надеждой, попросил перочинный нож, якобы для учёбы, и вскрыл себе вены. Рана была неглубока, и он мог бы выжить, но отчаяние взяло верх.

Помпоний был человеком изысканных манер, весёлого нрава и даже обладал выдающимся поэтическим талантом. Его жизнерадостность и умение находить развлечения помогли ему перенести тяготы заточения, и он пережил Тиберия. Мы ещё упомянем о нём в дальнейшем. Его брат снискал себе великую честь благодаря благородству, проявленному в столь деликатной ситуации, но запятнал эту славу, участвуя в гнусных обвинениях по делам об оскорблении величества. Он оправдывался, говоря, что ему нужно было заслужить благосклонность принцепса, чтобы спасти брата от угрожавшей ему опасности. Но ничто не может оправдать несправедливость, а его беспокойный и вздорный характер лишь усугублял его поступки, из-за которых он мучил себя и других.

Тиберий старался переложить большинство приговоров и казней на сенат, надеясь обмануть общество и свалить на него ненависть за кровавые расправы, истинным виновником которых был он сам. Он даже получал злобное удовольствие, заставляя сенаторов служить орудиями его мести, вынуждая их судить друг друга. Но его жестокость не была бы полностью удовлетворена, если бы он не совершал её лично. На Капри он часто наслаждался зрелищем долгих и мучительных пыток, которым по его приказу подвергали несчастных, обречённых на смерть. Во времена Светония ещё показывали скалу, с которой он приказывал сбрасывать их в море у себя на глазах, в то время как у подножия стояли морские солдаты, которые добивали их веслами и шестами, чтобы ни один не выжил.

Тот же Светоний рассказывает, что когда Тиберий получил первые сведения о тёмной тайне смерти своего сына Друза, он несколько дней подряд занимался расследованием с помощью пыток. В это время один из его старых друзей с Родоса, которого он пригласил письмом, прибыл на Капри. Тиберий, поглощённый своим делом, приказал немедленно подвергнуть его допросу с пристрастием, как если бы он был одним из сообщников преступления. Когда же он осознал ошибку, то приказал убить родосца, чтобы тот не разгласил свою печальную историю.

Жестокость Тиберия была изобретательна в придумывании пыток, которые заставляли страдать, не лишая жизни. Смерть была милостью, и он это хорошо понимал. Узнав, что обвиняемый по имени Карнулий покончил с собой, он воскликнул: «Карнулий ускользнул от меня!» А в другой раз, осматривая узников, когда один из них попросил в виде милости быструю смерть, он ответил: «Я ещё не примирился с тобой».

Нетрудно представить, насколько ненавистен был такой тиран. По словам Диона, не было ни одного римлянина, который не мечтал бы разорвать его на куски и, если бы возможно, растерзать зубами. Но его боялись так же сильно, как и ненавидели, и, чтобы избежать его жестокости, люди лишь усугубляли своё раболепие.

Гн. Домиций Агенобарб и М. Фурий Камилл Скрибониан. 783 год от основания Рима, 32 год н. э.

Я уже говорил, что Тиберий долгое время запрещал присягать на верность его указам. Наконец он разрешил это, и установился обычай, согласно которому каждый год 1 января один сенатор произносил клятву, а остальные присоединялись к ней единодушным возгласом. В год после смерти Сеяна, когда консулами были Домиций (муж Агриппины) и Камилл Скрибониан, решили сделать эту клятву более личной, и каждый сенатор произнёс её полностью.

В то же время первые лица республики старались проявить рвение перед императором новыми постановлениями против памяти Ливиллы и Сеяна, о которых я уже упоминал.

Сенатор с незначительным именем, Тогоний Галл, стал посмешищем, пытаясь равняться с Кассиями и Сципионами. Он решил, что ему тоже нужно угодить принцепсу, и предложил просить Тиберия выбрать группу сенаторов, из которых двадцать, выбранных жребием, будут сопровождать его с мечами при входе в сенат. Дион справедливо замечает, что это предложение оскорбляло сенат, ибо на его заседания не допускались посторонние. Если императору нужна охрана, значит, у него есть враги среди сенаторов. Тем не менее предложение Тогония было занесено в протокол, и Тиберий ответил на него с ироничной серьёзностью. Поблагодарив сенаторов за их доброжелательность и преданность, он указал на сложности такого нововведения: кого выбрать, а кого оставить? Нужно ли брать одних и тех же или менять? Старых магистратов или молодых сенаторов? Частных лиц или должностных? Кроме того, как странно будет видеть сенаторов с мечами у входа в курию! «Моя жизнь не столь ценна, если её нужно защищать оружием». Так шутил Тиберий, который на самом деле и не думал доверять свою жизнь сенаторам, которых ненавидел и от которых ждал ненависти.

На следующий год он потребовал разрешения сопровождать себя в сенат Макроном и несколькими трибунами и центурионами своей охраны – ненужная мера, оскорбительная для сената, поскольку он и не собирался туда приходить. Но он мог позволить себе издеваться над этим собранием, чья трусость была так велика, что в декрете, разрешающем Тибериру приводить с собой военных без ограничений, добавили, что каждый сенатор будет обыскан при входе, чтобы никто не пронёс меч под тогой.

Так Тогоний отделался лишь насмешкой Тиберия. Другой льстец дороже заплатил за свою выдумку, которой очень гордился. Юний Галлион, видя, что Тиберий крайне внимателен к преторианским когортам (опасаясь их связи с Сеяном), решил угодить ему, предложив, чтобы преторианцы после службы получали право сидеть на зрелищах среди всадников. Тиберий ответил грозным письмом, спрашивая Галлиона (как если бы тот был перед ним), какое он имеет отношение к военным, которые не должны получать ни приказов, ни наград ни от кого, кроме императора. Он добавил с насмешкой, что Галлион мудрее Августа, раз заметил то, что ускользнуло от великого принцепса, или же его следует считать приспешником Сеяна, сеющим смуту, подстрекая простых солдат нарушать дисциплину под предлогом привилегий. В результате Галлион был изгнан из сената, а затем и из Италии. Когда же заподозрили, что он устроился в изгнании слишком комфортно на прекрасном острове Лесбос, его вернули в Рим и посадили под домашний арест у одного из магистратов.

В том же письме Тиберий донес сенату о причастности к заговору Сеяна Секстия Пакониана, бывшего претора. Это был дерзкий и злобный человек, из тех любопытных умов, что копаются в семейных тайнах. Сеян избрал его своим помощником в замысле погубить юного принца Гая, третьего сына Германика. Сенат был рад возможности свершить справедливую месть над столь ненавистным для всех честных людей персонажем. Его уже готовы были приговорить к смерти, если бы он не прибег к уже испытанному другими способу – не предложил выдать сообщника. Он обвинил Латиния Лариса, который несколькими годами ранее стал главным орудием гибели Тита Сабина. Тогда обвинитель и обвиняемый, равно ненавистные, своим унижением и несчастьем доставили сенаторам весьма приятное зрелище. Латиний был осуждён, а Пакониан оставлен в тюрьме. Спустя три года, когда обнаружилось, что он сочиняет в заточении стихи против императора, его там же задушили.

Не знаю, следует ли отличать его от Пакония, упомянутого Светонием, который приводит достойный внимания анекдот о его смерти. Когда Тиберий сидел за столом, карлик, который среди прочих шутов его забавлял, спросил, почему Паконий, так долго обвиняемый в оскорблении величества, всё ещё жив. Император заставил его замолчать, предупредив обуздать дерзость языка. Но спустя несколько дней он направил в сенат приказ немедленно осудить Пакония.

Пока бывшие влиятельные и грозные мужи наконец несли кару за свои преступления, некоторые сенаторы сочли момент подходящим, чтобы напасть на Мессалина Котту, который давно уже старался заслужить всеобщую ненависть, неизменно голосуя против несчастных, дабы угодить жестокости принцепса. Это была тайная причина негодования сената против него, но выдвигались иные предлоги. Вспоминали оскорбительные высказывания, которые он позволял себе в адрес юного Гая и Ливии. Ему ставили в вину, что в деле, где обсуждался денежный спор между ним, с одной стороны, и Ман. Лепидом и Аррунцием – с другой, он заявил: «Мои противники будут иметь за собой сенат, а я полагаюсь на моего дорогого Тиберия». Эти обвинения, выдвинутые сенаторами невысокого ранга, были поддержаны главами собрания, так что Мессалин, опасаясь суда сената, предупредил его, обратившись с апелляцией к императору.

Он не ошибся в надежде на защиту Тиберия. Вскоре в сенат пришло письмо, в котором принцепс, вспомнив давние времена своей дружбы с Мессалином и различные оказанные им услуги, просил сенаторов не вменять в вину слова, злонамеренно истолкованные, и шутки, сорвавшиеся в пылу застолья. Он даже потребовал наказания сенатора Цецилиана, который проявил наибольшее рвение против Котты, и сенат слепо повиновался. Незадолго до этого Аррунций, обвинённый (о чём именно – неизвестно, так как соответствующее место у Тацита утрачено), увидел, что его клеветники наказаны как лжедоносчики. Та же участь постигла и Цецилиана. А Мессалин, человек знатного рода, но столь же порочный нравами, сколь ненавистный за подлую жестокость, оказался уравнен в положении с достойнейшим членом римского сената.

Особое внимание привлекло начало упомянутого мной письма Тиберия. Он выражался так: «Что сказать вам, сенаторы, или чего не говорить в нынешние времена? Если бы я знал, да покарают меня боги ещё более жалкой смертью, чем та, которую я чувствую приближающейся с каждым днём!» Это признание в своих страданиях, в то время как он был бичом вселенной, вызвало глубокое размышление у Тацита. «Его жестокости, – говорит проницательный историк, – его постыдные пороки обратились для него самого в мучения. Не без оснований оракул мудрости, великий Сократ, не побоялся утверждать, что если бы можно было рассечь душу тиранов, то увидели бы на ней следы ран и ударов: ибо души терзаются жестокостью, безумной жаждой наслаждений, злобными наклонностями – подобно тому, как тела истязаются бичами с шипами». Действительно, ни высокое положение Тиберия, ни уединение, в котором он скрывался, не могли избавить его от позора самопризнания в терзаниях души – мучениях, порождённых его же преступлениями.

Ничто так верно не навлекает карающие угрызения совести, этот позор, делающий преступника ненавистным самому себе, как преступные развратные деяния. Последние годы правления и жизни Тиберия как раз и стали временем, когда он превратился в чудовище, не соблюдая никаких мер, прибегая к насилию, не различая ни звания, ни пола. В результате охвативший его помимо воли стыд заставлял его избегать людских взоров. В том году он покинул свой остров и, проехав по берегам Кампании, приблизился к Риму, имея или притворяясь, что имеет намерение войти в город. Но память о своих злодеяниях вновь загнала его в уединение, среди скал Капри.

Беспутства, которым он предавался безудержно и бесстыдно, ничуть не уменьшали его жестокости. Он продолжал вести беспощадную войну против всех, кто имел какую-либо связь с Сеяном. Он сам подстрекал доносчиков, число которых было огромно. Знатные и незнатные занимались этим недостойным ремеслом, выдвигая как публичные обвинения, так и тайные доносы. Друзья и враги, знакомые и незнакомые – все были опасны, и любые обвинения принимались. Не делалось различия между недавними и давними событиями, между поступками и словами. Случайно оброненное слово в разговоре на форуме или за пиром становилось преступлением. Ярость доносительства походила на эпидемию, охватившую всю нацию. Наименее виновными были те, кто в этом несчастном средстве искал способа спасти себя от опасности. Тацит называет четырёх несчастных, которые, будучи осуждены, сохранили жизнь, объявив о готовности выдать других мнимых преступников. Наиболее известный среди них – бывший претор Кв. Сервей, некогда приближённый Германика. Его обвинителем стал знатный сенатор Г. Цестий, который, тайно донеся на него Тиберию, получил приказ принцепса публично изложить в сенате то, о чём писал в частных письмах.

На фоне такого всеобщего малодушия ещё более достоин восхищения пример мужества, поданный в то же время римским всадником М. Теренцием. Обвинённый как друг Сеяна, он открыто признал этот факт и защищался перед сенатом в таких выражениях:

«Сенаторы! Быть может, моё положение скорее требовало бы отрицать вменяемое мне обвинителями, чем признавать его справедливость. Но каков бы ни был исход, я признаю: я был другом Сеяна, желал им стать, и, добившись его дружбы, достиг вершины своих желаний. Я видел его сначала товарищем своего отца в должности префекта преторианских когорт, а затем облечённым безграничной властью, управляющим как гражданскими, так и военными делами. Все милости доставались его родственникам и союзникам. Дружба с ним открывала путь к милости принцепса. Напротив, те, кто имел его врагом, знали лишь тревоги и несчастья. Я не привожу здесь примеров: не хочу никого компрометировать и беру на себя риск защиты всех, кто, как и я, не был замешан в преступных замыслах Сеяна. Нет, Цезарь, мы ухаживали не за Сеяном из Вольсиний, а за человеком, принятым в союз с домом Клавдиев и Юлиев, за вашим зятем, вашим коллегой по консулату, за министром, которому вы вверяли все дела. Не нам судить, кого вы удостаиваете своей милости и по какой причине возвышаете гражданина над прочими. Лишь вам богами дано право вершить суд и решать окончательно; наша слава – в повиновении. Мы видим то, что перед глазами: кому вы даруете почести и власть, кто более способен услужить или навредить. И никто не станет отрицать, что таково было положение Сеяна. Копаться в тайнах принцепса, пытаться проникнуть в то, что он скрывает, – предприятие дерзкое, опасное и никогда не сулящее успеха. Не устремляйте взор, сенаторы, на последний день Сеяна – вспомните шестнадцать лет его высочайшего могущества. Мы чтили даже последних из его клиентов; великой и блистательной милостью считалось быть знакомым даже с его вольноотпущенниками и привратниками.

Что же? Позволительно ли всем без разбора прибегать к той защите, которую я здесь применяю? Конечно, нет. Разумно провести различие. Заговор против республики, покушение на особу принцепса – вот преступления, достойные кары. Что же касается дружеских и деловых связей, то мы, Цезарь, находимся в таком же положении, как и вы сами, и ваш пример нас оправдывает».

Успех оправдал столь похвальную твёрдость. Теренций осмелился сказать то, что все думали. Он не только был оправдан, но и его обвинители, виновные, кроме того, в различных преступлениях, были наказаны изгнанием или смертью.

Неизвестно, какую роль сыграл Тиберий в этом акте справедливости, честь которого, кажется, принадлежит в первую очередь сенату. Но если он его санкционировал (в чём едва ли можно сомневаться), то вскоре омрачил слабый луч славы, который ему за это достался, новыми жестокостями против своих старейших друзей. Секст Вестилий, некогда любимец Друза, брата Тиберия, а затем и самим Тиберием допущенный в круг своих ближайших приближённых, был обвинён в том, что оскорбил нравы юного Гая сатирическим сочинением. Тиберий не любил Гая настолько, чтобы горячо стремиться отомстить за его поруганную репутацию, но воспользовался этим предлогом, чтобы избавиться от человека, который стал ему ненавистен, и запретил Вестилию появляться перед ним. У Тиберия не было полумер в немилости. Вестилий понял этот язык; дрожащей рукой, ослабленной старостью, он сначала попытался вскрыть себе вены, затем, по вполне естественному раскаянию, позволил перевязать их и написал императору, пытаясь смягчить его гнев. Он получил лишь сухой и строгий ответ и, завершив начатое, вновь вскрыл вены, умерши от потери крови.

Вескулярий Аттик и Юлий Марин, неразлучные друзья Тиберия, последовавшие за ним на Родос и не покидавшие его на Капри, также были казнены в то же время. Можно вспомнить, что Вескулярий был посредником в интриге против Либона; Сеян использовал Марина для погубления Куртия Аттика, знаменитого римского всадника, сопровождавшего Тиберия на Капри. Таким образом, публика ничуть не огорчилась, когда их же пример обратился против них самих, и они были наказаны так же, как сами наказывали других [4].

Было несчастьем, как я уже отмечал, приближаться к особе Тиберия и быть с ним связанным каким бы то ни было образом. Греки, люди учёные, в беседах с которыми он пытался развлечься, хотя их нельзя было заподозрить ни в заговорах против государства, ни в сношениях с Сеяном, всё же испытали на себе жестокость этого свирепого нрава. Некий Зенон, беседуя с ним, вызвал недовольство Тиберия своей манерной речью, и тот спросил его, на каком диалекте он говорит. «Я говорю на дорийском», – ответил Зенон. Поскольку этот диалект был распространён на острове Родос, Тиберий вообразил, что грек хотел упрекнуть его за пребывание на этом острове, и сослал его на один из Спорад.

Он имел обыкновение задавать вопросы грамматикам своего двора во время трапез, по поводу чтений, которые он ежедневно устраивал; и эти вопросы часто, как я уже говорил в другом месте, были очень трудными и даже совершенно странными. Он любил ставить в тупик самых учёных грамматиков и ловить их на ошибках. Он узнал, что один из них, по имени Селевк, выведывал у придворных слуг, какие книги тот читает, чтобы подготовиться; и за это мнимое преступление он сначала запретил ему вход во дворец, а затем приказал казнить.

Всё, что я только что рассказал, происходило на Капри. В Риме пятеро самых видных сенаторов были одновременно обвинены в оскорблении величества. Весь сенат затрепетал, ибо почти не было члена этого собрания, который не был бы связан дружбой или родством с кем-либо из обвиняемых. Двое были оправданы свидетельскими показаниями – Аппий Сулан и Кальвисий Сабин. Что касается троих остальных – Анния Поллиона, Анния Винициана, его сына, и Мамерка Скавра, – Тиберий оставил за собой право разбирать их дело, заявив, что хочет судить их вместе с сенатом; и поскольку он так никогда и не вернулся в Рим, они избежали опасности, за исключением, однако, Скавра, который был вновь обвинён двумя годами позже.

Мы уже не раз упоминали о Скавре, который мог бы поддержать славу своего имени красноречием, если бы не запятнал её столь испорченными нравами, что скромность не позволяет записывать то, в чём он не краснел. Его погубила не дружба с Сеяном, а ненависть Макрона. Этот новый префект преторианских когорт тайно подражал уловкам своего предшественника; и, зная, что Скавр давно ненавистен Тиберию, он решил, что его легко представить преступником. Трагедия, сочинённая этим сенатором, дала повод для доноса. Её героем был Атрей, персонаж, слишком напоминавший Тиберия жестокостями, совершёнными в его семье; и некоторые стихи пьесы казались применимыми к императору. Тиберий счёл себя глубоко оскорблённым и в гневе сказал: «Раз он делает из меня Атрея, я сделаю из него Аякса». Действительно, подосланные обвинители возбудили против него дело в сенате, выдвинув в вину не трагедию, которая была его настоящим преступлением, а прелюбодеяние с Ливиллой, умершей тремя годами ранее, и занятия магией. Скавр предупредил приговор добровольной смертью, ободрённый своей женой Секстией, которая подала пример, присоединившись к его решению и пожелав умереть вместе с ним. Он был последним из Скавров, и с ним угасла эта ветвь дома Эмилиев.

Я возвращаюсь к году, когда Скавр был обвинён впервые и который отмечен неслыханным проявлением жестокости. Я приведу это в собственных словах Тацита: «Даже женщины, – говорит историк, – не были избавлены от опасности; и поскольку их нельзя было обвинить в посягательстве на верховную власть, им вменяли в преступление их слёзы. Вития, весьма пожилая женщина, мать Фуфия Гемина, была казнена за то, что оплакивала своего сына».

Кровавая смерть Фуфия Гемина не упоминается в сохранившихся трудах Тацита. Дион [5] относит её ко времени до падения Сеяна: и потому вероятно, что Фуфий, будучи консулом в 780 году от основания Рима, погиб в следующем, 781 году. Он принадлежал к окружению Ливии: это было достаточным основанием для ненависти Тиберия, который считал своим долгом преследовать всех, кого любила и покровительствовала его мать. Фуфий был обвинён в оскорблении величества и в нечестии по отношению к императору. Чтобы опровергнуть это обвинение, он предъявил и зачитал в сенате своё завещание, по которому назначал Тиберия наследником наравне с собственными детьми. Однако, видя, что его гибель предрешена, он удалился, не дожидаясь приговора. Вскоре он узнал, что к нему направлен квестор, чтобы объявить смертный приговор и привести его в исполнение. Он пронзил себя мечом; и поскольку ему приписывали изнеженность нравов и распутство, когда квестор вошёл, он показал ему свою рану и сказал: «Смотри и помни, что тот, кто умирает так, – истинный мужчина, а не изнеженный трус». Его жена Публия Приска также была обвинена и, будучи вынуждена предстать перед сенатом, покончила с собой на глазах у судей, вонзив в грудь кинжал, который спрятала под одеждой.

Я чувствую, что однообразие стольких печальных событий должно утомить читателя. Я опускаю некоторые из менее значительных. Но не могу умолчать о странном поступке некоего Рубрия Фабата, который, устрашённый обилием крови, пролитой в связи с заговором Сеяна, и отчаявшись в спасении Римской империи, решил бежать к парфянам. По крайней мере, его в этом заподозрили; и действительно, он был арестован близ Сицилийского пролива, не сумев дать внятного объяснения цели своего путешествия. Его доставили обратно в Рим; и всё же ему сохранили жизнь, скорее по забывчивости, чем из милосердия.

Смерть Луция Пизона, префекта или градоначальника Рима, прерывает череду трагических сцен. Его имя говорит о его знатности: он никогда сам не высказывал в сенате низкопоклонных мнений, а когда бывал к тому вынужден, умел соблюдать разумную умеренность. Тем не менее он прожил долгую жизнь, всегда в почёте и достоинстве, и умер мирно в возрасте восьмидесяти лет. Возможно, отчасти он был обязан этим счастливым спокойствием, как и должностью префекта города, своему сходству с Тиберием в пристрастии к вину. Сенека говорит о нём, что он был пьян лишь однажды в жизни, и что с первого момента опьянения не трезвел до самой смерти. Он проводил за столом большую часть ночи и спал до полудня – это было его утро. Удивительно, что при таком пороке он в течение многих лет исполнял, к удовлетворению принцепса и граждан, весьма важную должность, которая, казалось бы, особенно требовала бдительности.

Его преемником стал Элий Ламия, которого Тиберий долгое время удерживал в Риме под титулом наместника Сирии, не позволяя отправиться исполнять обязанности. Наконец, он освободил его от этого пустого звания и назначил на реальный пост, где титул соответствовал действительным полномочиям.

Ламия, уже весьма пожилой, занимал должность лишь два года; и после его смерти Тиберий, словно питая пристрастие к людям, склонным к вину, сделал префектом города Косса, который был достоин этого места по рождению и по характеру – степенному и умеренному, но столь же преданному пьянству, как и Пизон. Часто случалось, что он засыпал в сенате таким глубоким сном, придя туда прямо со стола, что его уносили на руках, не в силах разбудить.

Новая книга мнимых сивиллиных пророчеств, представленная сенату и слишком легкомысленно одобренная этим собранием, дала Тиберию возможность ещё раз продемонстрировать своё умение во всех аспектах управления. Каниний Галл, один из квиндецемвиров, жрецов, ответственных за хранение Сивиллиных книг, выступил инициатором этого дела; а трибун Квинтилиан взял на себя внесение его на рассмотрение сената. Тиберий извинил молодость трибуна, который не обязан был разбираться в таких вопросах. Но он резко осудил Каниния Галла, который по возрасту и должности должен был знать, с какой осмотрительностью и зрелостью надлежит подходить к принятию новых пророчеств. Он напомнил о мудрых мерах, принятых Августом, а до него сенатом во время пожара Капитолия, в отношении собрания сивиллиных стихов; и заключил приказом подвергнуть новую книгу проверке коллегии квиндецемвиров. Тацит даёт понять, что проверка привела к её отвержению.

С той же строгостью он отнёсся к волнениям народа, вызванным дороговизной продовольствия. В театре несколько дней раздавались почти мятежные крики; императора открыто упрекали, требуя мер против голода. Тиберий упрекнул сенат и магистратов за то, что они не пресекли эту вольность толпы; и приложил к своему письму записку, в которой перечислил провинции, откуда ввозилось зерно, и показал, насколько его запасы превышали сделанные при Августе. В соответствии с этим письмом сенат издал декрет в духе древней строгости, призывая народ к повиновению. Консулы также опубликовали эдикт в том же стиле. Тиберий не обратился с увещеванием к народу, полагая, что его умеренность будет оценена. Но ненавистному принцепсу всё ставилось в вину, и его молчание сочли высокомерием.

Консулами следующего года, как и года, который мы завершаем, стали двое знатных мужей – Гальба и Силла.

Секст Сульпиций Гальба. Луций Корнелий Силла. 784 год от основания Рима, 33 год от Р. Х.

Гальба – тот, кто впоследствии, уже в глубокой старости, ненадолго стал императором после Нерона. Тацит утверждает, что Тиберий предсказал ему во время консульства это позднее и кратковременное правление, сказав буквально следующее: «И ты, Гальба, однажды вкусишь власть» [6]. Тот же историк добавляет, что Тиберий проникал в будущее благодаря астрологии, которой его обучил Трасилл.

Те, кто знает, на что способно шарлатанство астрологов, не склонны легко верить в правдивость подобных предсказаний. Мы также отметим, что авторы расходятся в этом вопросе, и Светоний приписывает Августу то, что Тацит относит к Тиберию. Но даже если это правда, даже если верить тому же Тациту, что сын Трасилла предсказал Нерону императорскую власть, – двух случайно сбывшихся предсказаний недостаточно, чтобы реабилитировать искусство, лишённое оснований или даже противоречащее всем принципам разума. Легковерные писатели фиксируют несколько примеров, подтверждающих их предрассудки, и благоразумно умалчивают о бесчисленных случаях, когда предсказания не сбывались.

В этом году Тиберий выдал Друзиллу и Юлию, дочерей Германика, за Кассия и Виниция, бывших консулами вместе четырьмя годами ранее. Виниций – тот, кому Веллей посвятил свой исторический очерк. Он принадлежал к недавно возвысившемуся роду, происходившему из маленького городка Калес в Лации, где его предки жили в звании простых римских всадников. Его дед первым принёс семье консульство. Сам он был человеком мягким и выделялся даром красноречия, весьма ценившимся среди первых граждан: но его красноречие соответствовало характеру, и Тацит, отмечая преобладание мягкости, даёт понять, что ему не хватало силы и энергии. Имя Кассиев знаменито в римской истории. Тот, о ком идёт речь, отличался скорее уступчивостью нрава, чем пылкостью и активностью. Легко угадывается политический расчёт Тиберия, выбиравшего зятьёв с таким складом ума, который не мог бы внушить ему опасений.

Он поступил по тому же плану при браке Юлии, дочери своего сына Друза и вдовы Нерона, старшего сына Германика. Он заставил ее заключить второй брак с Рубеллием Бландом, лицом консульского звания, но о котором многие еще помнили, что видели его деда римским всадником, поселившимся в Тибуре.

Долги и ростовщичество, древние источники раздоров и беспорядков в Риме, всегда поддерживаемые нуждой с одной стороны и жадностью с другой, несмотря на часто предпринимаемые меры для пресечения злоупотреблений, достигли невероятных размеров благодаря роскоши, которая тогда достигла своего апогея. Зло проявилось в многочисленных спорах между заемщиками и их кредиторами; и претор Гракх, утомленный множеством подобных дел, поступавших в его суд, и видя, что это всеобщая язва, которую не излечить частными решениями и в которую должно вмешаться правительство, обратился к сенату, прося его разума и власти.

Сенат не мог не предписать соблюдение древних законов, особенно того, который был издан диктатором Цезарем относительно ростовщичества. Но, с другой стороны, нарушение этих законов было повсеместным, и сами сенаторы были все виновны. Они просили милости у императора и умоляли его предоставить им срок в восемнадцать месяцев, в течение которого каждый мог бы уладить свои дела согласно предписаниям закона. Тогда произошло всеобщее потрясение в состоянии всех. Земельные владения повсюду были выставлены на продажу, и цены на них сразу упали. Деньги стали редки; они и так уже были в большом дефиците, потому что множество приговоров, вынесенных против самых богатых граждан и сопровождавшихся конфискацией и продажей их имущества, перевели большую часть денег, находившихся в обороте, в казну императора или в государственную казну. В этом всеобщем расстройстве первые семьи Рима оказались под угрозой неминуемого разорения.

Тиберий в этом случае принял решение, вполне достойное государя, заботящегося о благе своего народа. Он создал банковский фонд в сто миллионов сестерциев (двенадцать миллионов пятьсот тысяч ливров [7]), из которого каждый мог занять на три года без процентов любую сумму, какую сочтет нужной, под залог недвижимости вдвое большей стоимости. Благодаря этому средству деньги снова начали обращаться: стали платить, появилась возможность занимать даже у частных лиц, и торговля между гражданами восстановилась.

Этот поступок, наряду с несколькими другими, которые мы уже упоминали, доказывает, вопреки Диону и Светонию, что среди пороков Тиберия нельзя считать скупость. Он не стремился к пышности, но умел хорошо использовать деньги; и если он обогащал свою казну конфискациями, то в этом было больше злобы, чем жадности.

Ибо он был от природы злобен: и его забота об определенных вопросах общественного блага не мешала течению его тиранических жестокостей. Консидий Прокул, спокойно празднуя день своего рождения, внезапно был схвачен и приведен в сенат по обвинению в мнимом оскорблении величества, и в тот же момент осужден и казнен. Его сестре Санции было запрещено пользоваться водой и огнем.

Вся семья, происходившая от Теофана, некогда друга великого Помпея, была уничтожена одним ударом. Помпея Макрина, его правнучка, у которой Тиберий уже погубил мужа и свекра, первых людей Греции, была отправлена в изгнание. Отец этой дамы, знатный римский всадник, и ее брат, бывший претор, видя, что их осудят, сами лишили себя жизни. И, что невероятно, им не вменяли в вину ничего, кроме дружбы, которую Помпей питал к их предку, и божественных почестей, возданных тому же Теофану лестью греков.

Богатство Секста Мария и красота его дочери стали причиной его гибели. Он был самым богатым человеком во всей Испании и владел золотыми рудниками, приносившими ему огромный доход. Дион рассказывает романтический эпизод о его богатстве. Он говорит, и неизвестно, стоит ли ему верить, что Секст Марий, недовольный одним из своих соседей, пригласил его к себе на обед и продержал у себя два дня; и что за это короткое время он снес дом этого соседа и выстроил его заново более красивым и просторным, чем прежде. Затем он привел его туда и, объявив о случившемся, сказал: «Вот так я даю почувствовать тому, кому хочу, и свою месть, и свою щедрость». Что касается его дочери, он боялся за нее бешеных похотей Тиберия; и желая оградить ее от этой опасности, он удалил ее от двора и скрыл в надежном убежище. Разгневанный Тиберий велел обвинить его в том, что он сам растлил свою собственную дочь; и по этому гнусному обвинению Марий был сброшен с Тарпейской скалы. Его имущество было конфисковано, и Тиберий захватил его золотые рудники – то ли из настоящей жадности, то ли, возможно, чтобы под видом менее позорного порока скрыть истинный мотив своей ненависти к этому несчастному отцу.

Тюрьмы были переполнены обвиняемыми в соучастии с Сеяном. Подробности следствия по каждому делу утомили Тиберия, и, чтобы избавить себя от хлопот, он отдал варварский приказ казнить всех, кто находился в тюрьме по этому поводу. Тацит дает ужасающее описание зрелища, которое представила Риму эта бойня. На Гемониевой лестнице видели огромную груду мертвых тел – мужчин и женщин, знатных и безвестных, разбросанных там и сям или сваленных в кучу. Их родным и друзьям не разрешалось приближаться к ним, проливать слезы, осматривать их. Стража, расставленная кругом и зорко следившая за тем, кто проявляет печаль, сопровождала эти полуразложившиеся трупы до Тибра, куда их сбрасывали; и там, плавая по реке или лежа на берегу, никто не осмеливался ни сжечь их, ни оказать им какие-либо последние почести. Ужас подавлял все чувства; и крайняя жестокость, которая давала столько поводов для сострадания, сама же и заглушала его проявления.

В том же году стало известно о смерти Азиния Галла, который три года томился в нищете, строго охраняемый в домах магистратов, где ему, как мы уже говорили, давали ровно столько пищи, чтобы продлевать его мучения вместе с жизнью. Тацит утверждает, что он умер от голода, и лишь сомневается, была ли его смерть добровольной или насильственной. Легко поверить, что истощение, вызванное скудной и плохой пищей, естественным образом свело старика в могилу. Тиберия спросили, разрешает ли он похоронить Галла с почестями, и он, не краснея, позволил это, даже жалуясь на случай, который унес обвиняемого раньше, чем его успели осудить, – как будто трех лет было недостаточно, чтобы завершить процесс против одного из самых знаменитых членов римского сената.

Вскоре после этого умер и Друз, сын Германика, после девяти дней борьбы с голодом, поддерживая себя жалкой пищей – набивкой своего матраса. Мы уже говорили, что Макрон получил приказ освободить этого юного принца из тюрьмы и противопоставить его Сеяну, если тот попытается поднять мятеж в городе. Этот приказ стал известен публике и вызвал радость, так как его сочли знаком примирения императора с невесткой и внуком. Но для бесчеловечного сердца Тиберия это стало лишь поводом ожесточиться еще больше – и он приказал умертвить Друза.

Даже после его смерти он продолжал преследовать его яростными обвинениями, понося его за тело, оскверненное всяческими пороками, за злобный ум, враждебный к близким и к самой республике. Он приказал зачитать в сенате дневник, который по его приказу велся, фиксируя все поступки и слова несчастного юноши. Эта запись вызвала ужас. Никто не мог понять, как дед мог годами держать при своем внуке людей, подмечавших малейшие его движения – жест, выражение лица, вздох, ропот, – и как у него хватило жестокости слушать, читать и обнародовать подобные записи. Сенаторы едва верили своим ушам, если бы стиль этих гнусных мемуаров не выдавал рабскую натуру их составителей. Там было написано, как рабы хвастались, что били Друза, когда он выходил из своей комнаты, как пугали его. Центурион, назначенный стеречь его, с удовольствием пересказывал жестокие слова, которые он ему говорил; он докладывал о том, что говорил принц в последние минуты жизни, и описывал, как Друз сначала притворялся безумным, изрыгая проклятия в адрес Тиберия, чтобы это сочли следствием помешательства, а затем, когда уже не оставалось надежды на спасение, произносил заранее обдуманные проклятия, взывая к богам, чтобы Тиберий, как он стал палачом своей невестки, племянника, внуков и наполнил кровью весь свой дом, так же погиб и сам – мучительной смертью, которая удовлетворила бы и их общих предков, и потомков. Сенаторы прерывали чтение криками, моля богов отвратить столь страшные проклятия. Но в глубине души они были потрясены ужасом и не могли понять, как Тиберий, некогда столь скрытный и искусный в сокрытии своих преступлений, дошёл до того, что открыто бросал вызов общественному мнению, почти показывая сенату своего внука, оскорбляемого центурионом, избиваемого рабами, тщетно умоляющего дать ему хоть что-то для поддержания угасающей жизни.

Едва успела утихнуть эта скорбь, как смерть Агриппины заставила пролить новые слезы. Тиберий обращался с ней после осуждения с крайней жестокостью; даже в заточении она не могла забыть своей природной гордости и осыпала его в лицо горькими упреками, за что он приказал бить ее по лицу – и это было исполнено с такой силой, что удар выбил ей глаз. Когда он перевозил ее и ее сыновей из одного места в другое, то лишь с предосторожностью – закованных в цепи, в закрытых носилках с зашитыми дверцами, под охраной солдат, отгонявших любопытных.

Тацит предполагает, что Агриппина после казни Сеяна надеялась на смягчение своей участи и потому продолжала влачить жалкое существование; но, не дождавшись никаких перемен и видя лишь прежние жестокости, решила уморить себя голодом. Светоний же утверждает, что Тиберий лишил ее даже этой мрачной отрады, приказав насильно вкладывать ей в рот пищу. Другие, напротив, говорят, что Агриппина не хотела умирать, но ей просто перестали давать еду. Достоверно лишь то, что голод положил конец ее дням.

Тиберий попытался опозорить и ее память, обвинив ее в прелюбодеянии с Азинием Галлом, чья смерть, по его словам, повергла ее в отчаяние, так что она не смогла пережить своего любовника. Но Агриппина, честолюбивая, неспособная смириться с частной жизнью, жаждущая власти, с чисто мужской отвагой возвышалась над пороками своего пола. Тиберий не постеснялся похваляться перед сенатом тем, что не приказал задушить эту принцессу и не бросил ее тело на Гемонии; он даже отметил как достойное памяти совпадение, что она умерла в тот же день, когда двумя годами ранее казнили Сеяна. Сенат, всегда раболепный и льстивый, возблагодарил его за милосердие и постановил, что каждый год 18 октября, в день смерти Сеяна и Агриппины, будет приноситься жертва Юпитеру.

Смерть Агриппины, по странному стечению обстоятельств, повлекла за собой и смерть Планцины, ее злейшей врагини. Все помнили, как та участвовала в преступлениях, стоивших жизни ее мужу, Гнею Пизону. Но тогда вражда Агриппины, как и покровительство Ливии, служили ей защитой. Когда же ни ненависть, ни милость больше не имели силы, восторжествовала справедливость. Добавлю, что Планцина была слишком угодна Ливии, чтобы угодить Тиберию. Видя себя обвиненной в преступлениях, настолько громких, она не стала ждать суда и собственной рукой, хоть и с опозданием, отомстила за Германика и его дом.

Он уже приближался к Селевкии, когда Тиридат всё ещё колебался, идти ли ему навстречу противнику или попытаться выиграть время. Те, кто хотел немедленного сражения, утверждали, что враги рассеяны и почти не имеют порядка, утомлены долгим переходом, ненадёжны в повиновении князю, которого предали совсем недавно. Напротив, Абдагес считал, что лучше всего отступить в Месопотамию, чтобы, поставив Тигр между собой и Артабаном, выиграть время для получения подкреплений, которых можно было ожидать от армян, элимеев и особенно от римлян. Это мнение возобладало, поддержанное авторитетом Абдагеса и малодушием Тиридата. Они отступили, и отступление походило на бегство. Деморализованные войска разбежались, и, после того как арабы подали первый пример, остальные наперебой устремились домой или перешли в лагерь Артабана. Наконец, Тиридат с немногими людьми вернулся в Сирию, предоставив полную свободу уйти даже тем, кого до сих пор удерживал лишь стыд. Так Артабан остался мирным обладателем парфянской короны.

Клиты, каппадокийское племя, подняли волнения против своего царя Архелая, который, подражая римскому правлению, хотел подчинить их податям и цензу, то есть переписи людей и имущества. Этот Архелай, вероятно, был сыном Архелая, царя Каппадокии, о смерти которого мы уже рассказывали. После того как царство его отца было превращено в провинцию, можно предположить, что ему оставили небольшую часть в утешение. Одно слово Диона [17] даёт основание думать, что клитов поддерживал Артабан. Как бы то ни было, их царь не был достаточно силён, чтобы усмирить их, но отряд римских войск, посланный Вителлием, заставил их вернуться к повиновению.

Вот что происходило за пределами Рима в последние годы правления Тиберия. Теперь мы должны вернуться в Рим, где, к нашему огорчению, обнаружим всё те же мрачные сцены. Ибо спустя четыре года после смерти Сеяна [18] ни время, ни мольбы, ни пресыщение и скука, смягчающие даже самые жестокие сердца, не могли повлиять на непреклонную суровость Тиберия; и факты, либо сомнительные, либо стёртые долгим забвением, разжигали его жестокость, как будто они были доказаны и свежи.

Фульциний Трион, хорошо знавший эту черту принцепса, видя себя обвинённым, не сомневался в своей гибели. Он сам был профессиональным доносчиком. Мы видели, как он поспешил донести на Либона, а затем без необходимости и из чистой злобы вмешался в обвинение, выдвинутое против Гн. Пизона в связи со смертью Германика. Он продолжал это гнусное ремесло; и благодаря таким услугам, сделавшись угодным Тиберию, достиг консульства, которое занимал в момент падения Сеяна. Мы отмечали, что тогда он был под подозрением у императора, который по этой причине адресовал приказы против Сеяна другому консулу, Меммию Регулу. Дион [19], говоря о смерти Фульциния, прямо указывает, что тот был другом Сеяна. Этот беспокойный и суетливый дух, желая, видимо, отвести от себя подозрения показным рвением, бросил в сенате несколько намёков, которые должны были представить его коллегу слишком мягким и медлительным в наказании виновных. Меммий был от природы кроток и скромен. Тем не менее, чувствуя себя задетым в таком деликатном вопросе, он не только решительно отверг упрёк Фульциния, но и обвинил его самого в соучастии в заговоре. Сенаторы утихомирили спор, который мог погубить обоих.

В следующем году Гетерий Агриппа попытался возобновить его. Он спросил их в полном сенате, почему, после взаимных угроз обвинить друг друга, они теперь хранят молчание. «Это два преступника, – добавил он, – которые по явному сговору договорились пощадить друг друга. Но сенаторы должны помнить, что они слышали». У Регула и Триона было время поразмыслить об опасности, и они попытались её избежать. Первый ответил, что ждёт случая возобновить это дело, когда принцепс вернётся в Рим; второй довольно откровенно признал свою вину и заявил, что слова, сорвавшиеся в пылу между коллегами, которых ревность естественно настраивает друг против друга, не должны иметь последствий, и что справедливость требует не обращать на них внимания. Гетерий настаивал. Но консулярий Санквиний Максим попросил сенат не обременять императора новыми заботами и горестями и положиться на его мудрость в распознании зол и применении средств. Это мягкое и умеренное заявление спасло Регула и дало Триону отсрочку. Оно также усилило, по контрасту, ненависть к Гетерию – человеку, погружённому в тупую апатию, которую он прерывал лишь развратом; трусливой душе, которая, благодаря своей вялой праздности, не боявшейся жестокости принцепса, среди вина и женщин замышляла гибель своих собратьев.

Три года спустя, как я уже говорил, новые доносчики набросились на Фульциния, который предпочёл умереть. Но он отомстил, включив в своё завещание яростную инвективу против Макрона, против главных вольноотпущенников Тиберия и против самого Тиберия, которому он ставил в вину ум, ослабленный возрастом и уединением на Капри, называя это позорным изгнанием, на которое его обрекала мысль о своих преступлениях. Наследники Фульциния не опубликовали этот текст. Тиберий, по непостижимому извращению, узнав о нём, приказал зачитать его в сенате, словно он поставил себе задачу бросить вызов обществу и показать всем, как мало его трогают даже самые оскорбительные для его репутации речи.

Смерть Фульциния упоминается Тацитом под консульством Цестия и Сервилия. За ней последовала смерть ещё четырёх сенаторов, погибших либо от руки палача, либо покончивших с собой. Тиберий распоряжался этими жестокостями лично, находясь совсем близко от Рима, так что он писал консулам и получал ответ в тот же день. Казалось, он жаждал насладиться зрелищем стольких смертей и увидеть, как льётся кровь, которая по его приказу затопляла и тюрьмы, и частные дома.

В конце этого года мирно скончался Попий Сабин, который, происходя из скромной семьи, благодаря расположению Августа и Тиберия поднялся до консульства и триумфа. Двадцать четыре года он занимал высокие посты и последовательно управлял различными провинциями; не потому, что обладал какими-то выдающимися достоинствами, а потому, что был способен исполнять обязанности, не превосходя их.

Позволю ли я себе вставить здесь событие того же года, упомянутое Плинием [20], но столь незначительное, что боюсь, многим читателям оно покажется недостойным места в столь серьёзном труде? Разве что философские умы умеют извлекать пользу из всего.

Молодой ворон, впервые вылетевший из гнезда, находившегося над храмом Кастора и Поллукса, упал в мастерскую сапожника, жившего напротив храма. Сапожник привязался к птице, отчасти из религиозного почтения к месту, откуда она к нему попала. Он стал её обучать, и послушная птица так хорошо усвоила уроки хозяина, что каждое утро летала на трибуну для речей и, повернувшись к форуму, сначала приветствовала Тиберия, Германика и Друза, затем римский народ, а после исполнения этого долга возвращалась в мастерскую. Это продолжалось несколько лет. Наконец, завистливый сосед убил птицу, приносившую столько славы её хозяину. Народ пришёл в ярость: убийцу изгнали из квартала и даже убили. Скорбь толпы привела к тому, что ворона, чья потеря её огорчила, стали по-глупому почитать. Ему устроили пышные похороны: положили на погребальное ложе, украсили цветами и венками, и под звуки флейты, как было принято на похоронах, два эфиопа понесли его на плечах к костру, приготовленному на Аппиевой дороге в двух милях от города. «Так, – говорит Плиний, – в городе, где Гракхи были лишены погребения, отпраздновали похороны птицы; и смерть ворона была отомщена лучше, чем смерть победителя Карфагена и Нуманции».

В следующем году, когда консулами были Кв. Плавтий и Секс. Папиний, трагическое зрелище, среди стольких ужасов доселе невиданное, потрясло сенаторов. Римский всадник Вибулен Агриппа, после того как его обвинители закончили речь, принял яд, который принёс с собой прямо в сенате. Он упал, уже почти мёртвый, но ему не позволили полностью избежать казни. Его поспешили отнести в тюрьму, и там накинули петлю на шею, чтобы насильственно пресечь последние проблески жизни, ещё теплившиеся в нём.

Я опускаю множество добровольных смертей знатных людей. Но не могу умолчать о казни Тиграна, внука Ирода через Александра, старшего из сыновей, которых несчастная Мариамна родила от этого царя иудеев. По матери он был внуком Архелая, царя Каппадокии, и сам, согласно Тациту и Иосифу, был царём Армении, что г-н де Тиллемон интерпретирует как Малую Армению, переданную Августом Архелаю пятьдесят лет назад. Вся эта знатность не спасла Тиграна от приговора и позорной смерти: обращение, недостойное царя, но достойное отступника, отрёкшегося от культа истинного бога ради поклонения идолам, чью тщету он прекрасно знал.

Тиберий, продолжая навлекать на себя ненависть всего знатного в Риме и империи, заботился о народах; и если случалось какое-то бедствие, он исправлял его с щедростью, не оставлявшей желать лучшего. Когда пожар уничтожил часть цирка и квартал на Авентине, Тиберий выделил сто миллионов сестерциев [21] на возмещение ущерба владельцам сгоревших домов. Эта щедрость принесла ему тем больше чести, что он был очень скромен в постройках для собственных нужд. Он возвёл всего два общественных здания: храм в честь Августа и сцену театра Помпея. И даже их не освятил – то ли из равнодушия ко всему, что считал пустой пышностью и показухой, то ли из-за преклонного возраста. Впрочем, он хотел, чтобы его щедроты распределялись разумно; и для оценки потерь каждого пострадавшего от пожара назначил своих четырёх зятьёв – Гн. Домиция, Виниция, Кассия и Рубеллия Бланда, к которым по предложению консулов добавили П. Петрония.

Тиберию были декретированы различные почести в знак признательности за это великое благодеяние. Но он умер, не успев решить, какие из них следует принять или отвергнуть. Последними консулами, которых он назначил, были Ацерроний и Понтий.

ГН. АЦЕРРОНИЙ ПРОКУЛ – Г. ПОНТИЙ НИГРИН. 788 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 37 ГОД ОТ Р. Х.

Тиберий, чувствуя упадок сил и не скрывая от себя, что конец близок, много размышлял о выборе преемника. У него было два внука: Гай Цезарь, сын Германика, и Тиберий Гемелл, сын Друза. Последний был ему ближе по крови, будучи внуком по рождению, тогда как первый был внуком лишь по усыновлению. Но юный возраст Гемелла, которому тогда едва исполнилось семнадцать лет, и даже сомнения в его законнорожденности, вызванные дурным поведением матери, смущали и останавливали деда.

Гай был на двадцать пятом году жизни и любим народом как последняя надежда дома Германика. Но именно эта народная любовь была для Тиберия поводом ненавидеть того, кто её вызывал. Юный принц хорошо это знал; и за те несколько лет, что он провёл на Капри рядом с императором, он не упускал ничего, чтобы предотвратить последствия этой ненависти. Он скрывал свой свирепый нрав под личиной скромности. Осуждение матери, изгнание и заточение братьев не вырвали у него ни одной жалобы. Он с невероятным терпением переносил то, что приходилось терпеть ему самому. Он изучал вкусы, настроения, даже слова и тон голоса Тиберия, чтобы им соответствовать, меняя лицо и поведение, как Протей, по необходимости: отсюда родилась острота оратора Пассиена, который впоследствии говорил о нём, что никогда не было ни лучшего слуги, ни худшего господина.

Он [Гай] также старался расположить к себе всех, кто приближался к его деду. Но особенно сблизился он с Макроном, преемником Сеяна в должности префекта преторианских когорт, который, в свою очередь, видя упадок Тиберия, искал себе опоры. Ни тот, ни другой не стеснялись в средствах для достижения желаемого. Так, когда Клавдия, дочь М. Силана, первая жена Гая, умерла, Макрон уговорил свою жену Эннию постараться внушить любовь молодому принцу и вытянуть из него обещание жениться; а тот и не заставил себя упрашивать, готовый на всё, лишь бы стать императором. Ибо, несмотря на юность и буйный нрав, он так хорошо усвоил уроки лицемерия и притворства, полученные от Тиберия, что уже преуспел в этом искусстве.

Император узнал о сговоре между своим внуком и Макроном и легко разгадал его тайный смысл. Это стало для него ещё одной причиной не решаться в пользу Гая. Он задумался о Клавдии, своём племяннике, который был зрелых лет и казался склонным к добру. Но его остановила умственная слабость и вечная ребячливость этого принца. Искать преемника вне своего дома значило подвергнуть память Августа и имя Цезарей не только забвению, но, возможно, оскорблениям и поруганию. А Тиберий, мало ценя привязанность современников, сильно заботился о том, чтобы остаться в памяти потомков. Не находя удачного решения и будучи не в силах из-за слабого здоровья вынести тяготы столь трудного выбора, он предоставил судьбе решить то, с чем сам справиться не мог.

Тем не менее, он дал понять, что предвидел грядущее, несколькими примечательными словами, которые Тацит, всегда увлекавшийся астрологией, пытается выдать за чудесные предсказания, хотя они не выходят за рамки естественной проницательности Тиберия. Так, однажды он прямо упрекнул Макрона в том, что тот «оставляет заходящее солнце, чтобы обратиться к восходящему». А в беседе о Сулле, когда молодой Гай позволил себе насмехаться над этим знаменитым мужем, Тиберий сказал ему: «У тебя будут все пороки Суллы, но ни одной из его добродетелей». Наконец, в присутствии обоих внуков он со слезами обнял Гемелла, а Гаю, смотревшему на него диким взглядом, сказал: «Ты убьёшь этого юного принца, и другой убьёт тебя».

Это последнее предсказание, кажущееся самым удивительным, вовсе не требует обращения к мнимому искусству прорицания. Тиберий знал характер Гая. Он видел, с каким жадным любопытством тот взирал на мучения осуждённых. Он так хорошо различал его природную жестокость, что даже радовался, видя его погружённым в разврат и страстно увлечённым танцами и музыкой – искусствами, которые римляне того времени считали достойными лишь актёров. Тиберий надеялся, что один порок вытеснит другой, а любовь к удовольствиям смягчит жестокий и кровожадный нрав его внука. Однако это пагубное лекарство не действовало, и Тиберий, тревожась о бедствиях, которые навлечёт Гай, называл его «чумой», живущей лишь для несчастья своего и всего человечества. «Я вскармливаю змею, губительную для империи, – говорил он, – Фаэтона, который подожжёт вселенную». При таком положении дел проницательному старцу нетрудно было предвидеть, что Гай не позволит своему кузену наслаждаться опасной честью быть одного с ним рода и что впоследствии своей жестокостью навлечёт на себя месть заговорщиков.

Тиберий был вынужден почти целиком сосредоточиться на том, чтобы скрывать угасание своих сил, день ото дня становившихся слабее. Чтобы обмануть себя и других, он продолжал привычные оргии. От природы он обладал крепким здоровьем и, никогда не болея, всегда смеялся над врачами, считая глупцом любого, кто после тридцати лет советуется с другими о своём здоровье.

Упадок императора не изменил обычного хода обвинений в оскорблении величества. Акуция, вдова П. Вителлия, была осуждена по этому обвинению; а Альбуцилла, женщина крайне распутная, будучи обвинённой в нечестии по отношению к императору, вовлекла в своё дело трёх знатных мужей: Гн. Домиция, мужа Агриппины, Вибия Марса и Л. Аррунция. Домиция, в частности, обвиняли также в кровосмешении с сестрой Домицией Лепидой; и, судя по описанию Светония, не было преступления, на которое он не был способен. Однако в донесениях, присланных с Капри в сенат, говорилось, что Макрон председательствовал при допросе свидетелей и пытках рабов; писем от императора не было. А поскольку Макрон был явным врагом Аррунция, подозревали, что он мог быть зачинщиком всей этой интриги, о которой Тиберий, возможно, даже не слышал. Люди охотно тешили себя этой мыслью, хотя она и была маловероятной.

Домиций и Марс выиграли время: один притворялся, что готовит защиту, другой – что хочет уморить себя голодом. Так они дожили до смерти Тиберия. Дион утверждает, что своим спасением они обязаны астрологу Фрасиллу, подкупленному ими: он предсказал Тиберию ещё десять лет жизни и тем отсрочил его месть.

Друзья Аррунция советовали ему последовать примеру товарищей по обвинению. Но он твёрдо ответил: «Не всем подходит одна и та же линия поведения. Я прожил достаточно и могу жалеть лишь о том, что слишком долго влачил тревожную жизнь среди оскорблений и опасностей, долго ненавидимый Сеяном, теперь – Макроном, всегда – кем-то из сильных мира сего, не по своей вине, а лишь потому, что не терплю подлости и низости. Правда, я мог бы пережить те немногие дни, что остались Тиберию; но как избежать юности его преемника? Если Тиберий, при всём своём опыте и зрелости, поддался пагубному влиянию власти, можно ли надеяться, что Г. Цезарь, едва вышедший из детства, глубоко невежественный и наученный лишь дурному, пойдёт лучшим путём под руководством Макрона, который, будучи избран для уничтожения Сеяна как ещё более порочный, чем он, нанёс республике ещё большие раны? Я предвижу рабство хуже прежнего, и потому решаюсь избавиться от ненавистного прошлого и страха перед будущим».

После этой речи, которую можно было счесть пророческой и которая, увы, полностью сбылась, Аррунций вскрыл себе вены. Он был человеком ума и таланта, занимавшим видное место среди ораторов – ведь Гн. Пизон, как мы видели, просил его быть своим защитником. Неясно, он или его отец написал историю Первой Пунической войны, подражая стилю Саллюстия до манерности.

Альбуцилла, чьи бесчинства были всем известны, попыталась заколоться, но лишь слегка поранила себя, после чего была брошена в тюрьму и, видимо, казнена. Сводники её разврата были либо исключены из сената, либо сосланы на острова. Среди них никто не жалел Лелия Бальба, обвинителя Акуции, о которой мы говорили, привыкшего устрашать невинных своей ядовитой красноречием.

Трагический и скандальный случай стал последним событием, описанным Тацитом перед смертью Тиберия. Сын, домогаемый собственной матерью, не нашёл иного способа ни избавиться от её гнусных притязаний, ни искупить позор своего согласия, кроме как выброситься из окна. Мать была вызвана в сенат и, несмотря на её мольбы, крики и слёзы, изгнана из Рима на десять лет – пока её младший сын не достигнет возраста, менее подверженного соблазну. Это было консульское семейство, запятнанное таким позором. Юноши носили имя Папиниев, и этот пример показывает, до какой степени разложения дошёл Рим.

Тиберий угасал, силы покидали его, тело превращалось в тень, но притворство не оставляло его. Всегда серьёзный и напряжённый, сохраняя твёрдость в лице и речах, иногда принимая вежливые и любезные манеры, он скрывал очевидную слабость. Он даже заставил себя присутствовать на солдатских играх своей охраны и не только присутствовал, но и метнул копьё в выпущенного на арену вепря. Напряжение вызвало у него боль в боку; он почувствовал озноб, и болезнь усилилась. Естественное беспокойство заставило его часто менять местопребывание, пока он не остановился у мыса Мизен в вилле, некогда принадлежавшей Лукуллу.

Там его состояние стало точно известно благодаря хитрости искусного врача Харикла, которого Тиберий принимал охотно – не чтобы следовать его советам, а чтобы выслушать и поступить по-своему. Врач, вставая из-за стола и прощаясь под предлогом неотложных дел, взял его руку, якобы для поцелуя, и нащупал пульс. Тиберий понял уловку, но, чем больше был раздражён, тем тщательнее скрывал гнев. Он даже удержал Харикла, велел снова накрыть стол, как бы желая почтить прощание друга, а после трапезы, стоя посреди зала, принимал прощальные поклоны гостей. Но Харикс предупредил Макрона, что природа истощена и императору не прожить и двух дней.

Тем не менее, Тиберий оставался собой: прочитав в сенатских отчётах, что некоторые обвиняемые, против которых он написал лишь вскользь, были оправданы без слушания, он пришёл в ярость, посчитал себя оскорблённым и поклялся отомстить за эту мнимую обитель. Для этого он решил вернуться на Капри, свою цитадель, единственное место, где чувствовал себя в безопасности. Но плохая погода и болезнь задержали его в Мизене, и пока он строил грозные планы, власть его стала призрачной. Все обратились к преемнику; Макрон готовил всё для Гая, заручаясь поддержкой офицеров и войск, разослав гонцов к армиям и их командирам.

[22] Шестнадцатого марта Тиберий потерял сознание, и его сочли умершим. Уже Гай [Калигула] вышел с многочисленной свитой и под тысячами приветствий направлялся завладеть империей, добиваясь признания у преторианских солдат, когда внезапно ему сообщили, что Тиберий пришел в себя, обрел голос и зрение и требует пищи. Эта новость посеяла ужас и смятение. Все разбежались, притворя печаль и делая вид, будто ничего не произошло. Юный принц, неподвижный и мрачно молчавший, вместо верховной власти, к которой был так близок, теперь ждал лишь смерти. Макрон, закаленный в преступлениях и бесстрашный в своей бесчестности, приказал набросить на старого императора подушки и матрасы, чтобы задушить его, и завершил начатое.

Так умер Тиберий на семьдесят восьмом году жизни и двадцать третьем году правления, познав в своих близких лишь вероломство и жестокость, пример которым он сам же и подал. Обстоятельства его смерти описывают по-разному: некоторые утверждают, что Гай дал ему медленный яд, а затем задушил собственными руками. Рассказ Тацита правдоподобнее – не потому, что Гай не был способен на отцеубийство, а потому, что был слишком труслив для его исполнения. По свидетельству некоторых писателей, цитируемых Светонием, он сам хвастался таким намерением. Он рассказывал, что, движимый жаждой мести за мать и братьев, вошел с кинжалом в покои спящего Тиберия, но, тронутый жалостью, бросил оружие и удалился. Он добавлял (что совершенно неправдоподобно), что Тиберий все заметил, но не осмелился расследовать дело. Вся эта речь кажется мне хвастовством, достойным Калигулы.

Когда весть о смерти Тиберия достигла Рима, долго сдерживаемая ненависть и отвращение публики вырвались наружу. Толпа бегала по улицам, крича, что Тиберия нужно сбросить в Тибр. Некоторые молили Землю, общую мать человечества, и манов богов, чтобы ему отвели место в глубинах Тартара среди нечестивцев. Другие требовали, чтобы с его телом поступили, как с телами преступников: волокли крюком и сбросили на Гемониевы ступени.

Особое обстоятельство усилило ужас перед ним. Поскольку исполнение смертных приговоров откладывалось на десять дней согласно сенатскому постановлению (о котором говорилось ранее), случилось так, что день казни некоторых осужденных совпал с днем известия о смерти Тиберия. Эти несчастные знали об этом и взывали к богам и людям. Но, поскольку Гая не было, никто не осмелился отложить предписанное; палачи задушили их и выбросили тела на Гемониевы ступени – зрелище невыразимо скорбное, новый повод для ненависти к тирану, чья жестокость ощущалась даже после смерти.

Он не сразу достиг той мерзости, что и сегодня делает его память отвратительной. Тацит [22] отмечает постепенность в его поведении, выделяя все оттенки. «Тиберий, – говорит он, – был достоин всеобщего уважения, пока оставался частным лицом или занимал должности при Августе; умел искусно притворяться добродетельным при жизни Германика и Друза; был смесью добра и зла, пока жива была его мать; жесток до крайности, но скрывал позор своих пороков, пока любил или боялся Сеяна; наконец, сбросив все ограничения страха и уважения, он дал волю своей свирепости и разврату, не имея иного закона, кроме собственной прихоти».

Это была злобная душа, дурное сердце, любившее лишь себя. Не раз он завидовал счастью Приама, пережившего всю семью. Часто он повторял греческий стих [23], смысл которого соответствует нашей поговорке, выражающей равнодушие к человечеству: «После меня – хоть потоп».

Низкая зависть заставляла его ненавидеть чужую славу. Впрочем, не знаю, стоит ли верить Диону [24], что он завидовал даже славе художников, которых князь должен покровительствовать, но с которыми не может равняться из-за своего высокого положения. Изобретения, которые, по словам этого писателя, возбудили зависть Тиберия, более удивительны, чем правдоподобны. Он говорит, что архитектор с помощью машин выпрямил огромный портик, который кренился набок, а затем, разбив стеклянный сосуд у ног императора, восстановил его, обработав заново, и поднес целым. Он добавляет, что архитектор за первую операцию был изгнан из Рима, а за вторую – казнен. Все это похоже на сказку или, по крайней мере, сильно преувеличено. Плиний упоминает [25] (но не подтверждает), что при Тиберии нашли способ делать стекло гибким, но скрыли это, чтобы не обесценить золото и серебро. Как бы то ни было, нам не нужны эти сомнительные факты, чтобы подтвердить склонность Тиберия к зависти. Германик и многие другие знатные жертвы делают это обвинение слишком очевидным.

Жесткий и дикий в своих действиях, Тиберий отменил некоторые обычаи, введенные или сохраненные Августом за их народность, в том числе взаимные новогодние подарки между императором и гражданами. Это произошло не в начале его правления. Сначала он следовал примеру предшественника. Но вскоре устал от стеснений и расходов, связанных с этой церемонией, и отменил ее эдиктом.

К множеству дурных качеств, делавших его бичом человечества, он добавлял равнодушие к религии. Увлеченный глупыми предсказаниями астрологии, он верил в неотвратимый рок. И все же при этой мнимой силе духа он ужасно боялся грома и во время грозы надевал лавровый венок, суеверно веря, как и простой народ, что лавр не поражается молнией.

Я говорил, что он был образован. Он знал латынь и греческий, писал на обоих языках – прозой и стихами. Во времена Светония сохранились его краткие мемуары, достоверность которых видна по одному эпизоду, который тот же писатель приводит: Тиберий писал, что наказал Сеяна за то, что тот яростно преследовал детей Германика, его сына.

В красноречии он брал за образец Мессалу Корвина, но далеко не достиг ясности, изящества и легкости этого оратора. Его стиль был вычурным и затемненным чрезмерной изощренностью, так что его импровизации часто были лучше тщательно отделанных речей. Любимыми поэтами Тиберия были Эвфорион, Риан и Парфений, которых лесть современников, угождавших вкусу господина, не смогла спасти от забвения из-за их посредственности. Я уже говорил о его нелепостях в грамматике и мифологии.

Хотя он прекрасно знал греческий и говорил на нем, он использовал его только в частной жизни, а в публичных делах соблюдал права и превосходство языка империи. В этом он доходил до щепетильности, переходящей в мелочность. Употребив греческое слово «монополия», он извинился за необходимость использовать иностранное слово. А когда в сенатском постановлении встретилось другое греческое слово [26], означающее рельефное украшение на сосуде или ткани, Тиберий (более щепетильный, чем Цицерон, часто его употреблявший) приказал его вычеркнуть и заменить описательным выражением.

Однажды в своем указе он сам употребил нелатинское слово. Ночью он вспомнил об этом, и это стало для него серьезным делом: он собрал знатоков для совета. Атей Капитон (чьи льстивые качества я уже описывал) сыграл свою роль, сказав императору, что даже если слово до сих пор не употреблялось, его авторитет сделает его допустимым. Другой был откровеннее: «Цезарь, – сказал он, – ты можешь дать гражданство людям, но не словам». Подобные мелочи едва ли достойны внимания римского императора и выдают в Тиберии дух придирчивости, вполне соответствующий низости его души.

Завершая портрет, осталось описать его тело и рост, превышавший обычную меру. Широкий в груди и плечах, пропорциональный в остальном, он всегда отличался крепким здоровьем. Он обладал такой силой в суставах, что мог проткнуть свежее яблоко пальцем, а щелчком по лбу ранить ребенка. Его большие глаза почти выходили из орбит, так что яркий свет ослеплял его, зато в темноте он видел ясно. Его лицо и манеры выражали лишь грубость, надменность и высокомерие – и, как видно из его деяний, это не было обманом.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, Анналы, VI, 4.

[2] ТАЦИТ, Анналы, VI, 6.

[3] Тиберий, хотя и отсутствует, упоминается так, словно он присутствует.

[4] ТАЦИТ, Анналы, VI, 10.

[5] Имя слегка изменено в тексте греческого историка. Вместо Фуфия Германа там указано Руф Гемин. Но ошибка очевидна, и Мюре не обманулся на этот счет.

[6] ТАЦИТ, Анналы, VI, 20.

[7] 20 458 000 франков по расчетам г-на Летронна.

[8] Под разделом о Калигуле я приведу случай, дающий странное представление о нравах Фабия Персика.

[9] ТАЦИТ, Анналы, VI, 28; ПЛИНИЙ, XIII, 1; ДИОН КАССИЙ, LVIII.

[10] Я подозреваю, что отрывок в конце пятой книги «Анналов» Тацита, касающийся лже-Друза, находится не на своем месте и должен быть перенесен гораздо ниже, после смерти Друза. Основанием для этого служит то, что маловероятно, чтобы самозванец осмелился принять имя Друза при его жизни. Дион согласен с этим и упоминает об этом обманщике только после смерти Друза.

[11] ТАЦИТ, Анналы, VI, 32.

[12] ТАЦИТ, Анналы, VI, 32.

[13] ТАЦИТ, Анналы, VI, 36.

[14] ТАЦИТ, Анналы, VI, 42.

[15] Я уже говорил, что Артабан был из рода Арсакидов, но эта формулировка может создать впечатление прямой родословной линии. В этом месте я следовал Тациту, как и здесь. Следует ли полагать, что парфяне признавали Арсакидами даже тех, кто происходил от Арсака только по материнской линии? Или же в тексте Тацита есть ошибка? А может, Тацит сам ошибся и противоречит себе? Оставляю эти рассуждения более ученым, чем я. Я лишь отмечаю затруднение.

[16] ТАЦИТ, Анналы, VI, 44.

[17] ДИОН КАССИЙ, I, 58.

[18] ТАЦИТ, Анналы, VI, 38. Эта дата ошибочна. Консулы Костий и Сервилий, при которых происходили описанные Тацитом события, вступили в должность лишь спустя три года после смерти Сеяна.

[19] ДИОН КАССИЙ, I, 58.

[20] ПЛИНИЙ, X, 43.

[21] Двенадцать миллионов пятьсот тысяч ливров = 20 458 000 франков по расчетам г-на Летронна.

[22] ТАЦИТ, Анналы, VI, 51.

[23] «Eμοῦ θανόντος γαῖα μιχθήτω πυρί»

«После моей смерти да смешается земля с огнем».

[24] ДИОН КАССИЙ, I, 57.

[25] ПЛИНИЙ, XXXVI, 26.

[26] «Eμβλημα» (эмблема).