Сеян известен всем как самый знаменитый пример головокружительного взлёта и ужасного падения фаворита, злоупотребившего своей удачей. Его родиной был Вольсинии, город в Тоскане; его отец – Сей Страбон, римский всадник. По-видимому, он был усыновлён семьёй Элиев, поскольку носил имя Луций Элий Сеян. Молва обвиняла его в том, что свою юность он опозорил развратом и преступной угодливостью Апицию, который щедро платил ему – достойное начало жизни, наполненной самыми отвратительными преступлениями.

Сначала он примкнул к Гаю Цезарю, внуку Августа. Затем его отец, став префектом преторианской гвардии, добился разрешения назначить его своим коллегой по этой должности, а вскоре и вовсе передал её ему, сам перейдя на пост префекта Египта.

Должность префекта преторианских когорт изначально была незначительной, как уже отмечалось при Августе, который её учредил. Сеян первым усилил её власть, собрав все десять когорт в единый лагерь за городскими стенами, тогда как раньше они были рассредоточены не только по разным районам Рима, но и по соседним городкам. Его целью было держать их всех под своим контролем, сделав более уверенными в себе и более грозными для остальных граждан благодаря объединённой силе. Но чтобы скрыть свои замыслы, он выдвигал разные предлоги: пользу дисциплины, которую сложно поддерживать среди разрозненных отрядов; необходимость оградить солдат от городских соблазнов, развращающих их; преимущество быстрого и мощного резерва на случай непредвиденных опасностей.

Хотя эти меры были направлены против Тиберия, чьё место Сеян намеревался узурпировать, император не заподозрил ничего. Подозрительный, скрытный, непроницаемый для всех остальных, он проявлял слепую доверчивость к своему коварному министру, доходившую до чуда. Тацит удивляется этому и приписывает столь поразительный эффект не хитрости Сеяна (который в итоге пал жертвой козней Тиберия), а гневу богов против римского народа, для которого и возвышение, и падение этого фаворита оказались одинаково губительными.

Ослепление Тиберия длилось несколько лет, и у Сеяна было достаточно времени, чтобы обзавестись бесчисленными приспешниками как среди солдат и офицеров, подчинённых его приказам, так и среди сенаторов, продвигая на военные и гражданские должности, а также на посты правителей провинций тех, кто был ему предан. Тиберий нисколько не препятствовал этому; напротив, он с поразительной готовностью потакал предателю, называя его не только в частных беседах, но и в речах перед сенатом и народом «сподвижником в трудах» и позволяя ставить статуи Сеяна в театрах, на площадях и даже в лагерях легионов.

Сеян обладал всеми качествами, необходимыми для великих злодеев, потрясающих государства и совершающих ужасные перевороты: железным здоровьем для работы, безудержной дерзостью, соединённой с глубокой скрытностью, умением располагать к себе и очернять других, лестью и надменностью, готовыми по мере надобности, внешней скромностью при внутренней жажде власти. Для достижения успеха он иногда использовал щедрость и соблазны роскоши и разврата, но чаще – активность и бдительность, качества сами по себе похвальные, но становящиеся крайне вредными, когда их демонстрируют лишь ради удовлетворения честолюбия.

С такими ресурсами Сеян смело рассчитывал на себя. Но когда он задумал свой замысел (описанный Тацитом под 774 годом от основания Рима), перед ним стояли огромные препятствия: дом Цезарей, полный наследников, взрослый сын императора и подрастающие внуки. Атаковать стольких принцев сразу значило рисковать всем; тайные козни и интриги требовали действовать постепенно. Сеян избрал последний путь и решил начать с Друза, против которого его подогревал недавний гнев.

Во время ссоры, произошедшей незадолго до этого, Друз, от природы вспыльчивый и давно ненавидевший выскочку, который осмелился с ним соперничать, замахнулся на него кулаком. Когда же министр дерзко ответил тем же, принц дал ему пощёчину.

Месть подстегнула честолюбие Сеяна, и он стал искать способы погубить Друза. Лучшим вариантом оказалось обратиться к Ливилле, жене принца, сестре Германика, которая в юности не блистала красотой, но с возрастом стала весьма привлекательной. Сеян притворился влюблённым в неё и сумел её развратить. Женщина, запятнавшая себя прелюбодеянием, способна на всё. Когда Ливилла совершила этот первый грех, он предложил ей другие: выразил желание жениться на ней и возвести её на трон, для чего требовалось устранить её мужа. Она не отказалась. И эта принцесса, правнучка Августа, невестка Тиберия, мать детей Друза, опозорила себя, своих предков и потомство связью с простолюдином из Вольсиний – и всё ради того, чтобы променять обеспеченное величие, к которому вела честная дорога, на рискованное положение, достижимое лишь через величайшие преступления.

В заговор был вовлечён врач Эвдем, доверенное лицо Ливиллы, который использовал своё искусство для преступления, беспрепятственно посещая принцессу без подозрений. А чтобы ничего не смущало Ливиллу, Сеян развёлся со своей женой Апикатой, от которой имел троих детей.

Исполнение такого замысла неизбежно затягивалось из-за страхов, трудностей и необходимости менять планы. Но Друз ускорил свою гибель, открыто выступая против Сеяна, чьё могущество и надменность он больше не мог терпеть. Он жаловался, что император, имея сына, делит заботы о государстве с чужеземцем. «И как мало остаётся до того, чтобы сделать его своим соправителем? – говорил принц. – Первые ступени к верховной власти трудны, но честолюбец, вступив на этот путь, находит помощников и сторонников. Префекту претория уже выстроили лагерь, собрали солдат под его командой, его статуя красуется в театре Помпея; он едва не породнился с императорской семьёй, если бы не смерть жениха его дочери. Теперь наша надежда – в скромности фаворита, и мы должны радоваться, если он удовлетворится своим нынешним положением».

Друз не скрывал этих речей, и даже то, что он говорил в кругу семьи, передавалось его женой врагу.

Сеян встревожился и решил не медлить. Он выбрал медленно действующий яд, чьи эффекты можно было принять за естественную болезнь. Евнух Лигд, любимец Друза и один из главных слуг его дома, стал исполнителем преступления, подмешав яд принцу, как выяснилось восемь лет спустя из показаний Апикаты и признаний Лигда и Эвдема под пыткой.

Болезнь Друза длилась несколько дней, в течение которых Тиберий (находившийся тогда в Риме, так как описываемые события произошли задолго до его удаления на Капри) не прерывал своих занятий и исправно посещал сенат. Он появился там даже в промежутке между смертью сына и похоронами. Консулы, в знак скорби, не заняли своих обычных мест, но император напомнил им о своём ранге. Он остановил рыдания и слёзы сенаторов не только увещеваниями и примером, но и речью:

«Я знаю, что некоторые могут осудить меня за то, что я, едва понеся такую тяжёлую утрату, предстал перед вами. Многие в подобном случае едва выносят общество близких и избегают даже дневного света. Я не обвиняю их в слабости, но счёл нужным искать утешения в объятиях республики, более достойного великой души».

Затем он выразил сочувствие Ливии, своей престарелой матери, получившей столь тяжёлый удар, добавив, что сам он уже в годах, а дети Друза ещё малы, и попросил ввести сыновей Германика – «единственную надежду государства в нынешнем горе».

Консулы вышли, нашли в притворе сената старших сыновей Германика, Нерона и Друза, утешили их, ввели и подвели к императору. Тиберий взял их за руки и обратился к сенаторам:

«Отцы-сенаторы! После смерти моего сына Германика я вручил этих сирот их дяде и, хотя у него были свои дети, просил воспитать их как родных, чтобы они стали его опорой и надеждой будущего. Я потерял Друза – теперь я обращаюсь к вам. Именем богов и отечества заклинаю вас: будьте покровителями правнуков Августа, потомков древнейшего рода Рима. Примите их под свою защиту, Нерон и Друз! Вот те, кто заменит вам отцов. Ваша кровь делает вас предметом заботы республики во всём, что с вами случится».

Эти слова вызвали слёзы у всех. Если бы Тиберий остановился на этом, он оставил бы слушателей в восхищении. Но он вновь заговорил о своём якобы намерении сложить бремя правления и передать его консулам или другим избранным сенатом – и этими пустыми словами, не раз повторяемыми и встречаемыми с заслуженным презрением, испортил впечатление от благородной речи.

Вероятно, его рассудок заменял чувства, и твёрдость в данном случае была лишь равнодушием. Это подозрение, основанное на всём, что мы знаем о его характере, подтверждается его ответом послам Илиона, опоздавшим с соболезнованиями по поводу смерти Друза:

«Я также глубоко разделяю вашу скорбь о потере Гектора».

Сенат почтил память Друза теми же почестями, что и Германика, добавив новые – как обычно делает лесть, всегда преувеличивающая. Похоронная процессия была особенно пышной благодаря длинной веренице изображений предков: с одной стороны – Эней, родоначальник Юлиев, цари Альбы, основатель Рима Ромул; с другой – Атта Клавз, переселившийся из Сабинской земли в Рим, и все Клавдии, его потомки. Сам Тиберий произнёс надгробную речь.

Предание, сохранившееся ко времени Тацита, сильно искажало обстоятельства смерти и отравления Друза. Согласно ему, Сеян, составив свой гнусный план и подготовив всё для его исполнения, осмелился обвинить Друза в том самом преступлении, которое замышлял сам: тайно донёс императору, что тот хочет его отравить, и предупредил, чтобы он остерегался первой чаши за пиром, куда его пригласит сын. Говорили, что Тиберий попал в ловушку: получив чашу, он передал её сыну, который, ничего не подозревая, выпил её с доверием – и последовавшая смерть была сочтена доказательством его вины, будто бы он хотел унести её с собой в могилу.

Эта версия более трагична, и неудивительно, что такая легенда прижилась. Но, помимо отсутствия достоверных свидетельств, она совершенно неправдоподобна. Как замечает Тацит, разве можно поверить, что Тиберий – человек исключительной осмотрительности и опыта – или даже самый неразумный отец решился бы собственноручно предать сына смерти, не выслушав его оправданий, не оставив места для раскаяния? Получив такое предупреждение, он велел бы пытать подавшего яд, выяснил бы, кто его приготовил. Будучи крайне медлительным в решениях даже относительно чужих, он тем более проявил бы осторожность с единственным сыном, которого до того никто не подозревал в злых умыслах. Но ничто не казалось слишком чудовищным, если приписывалось Сеяну. Слепая доверчивость Тиберия, ненависть к ним обоим, склонность людей приукрашивать смерть принцев – всё это способствовало распространению слуха, не выдерживающего серьёзной проверки.

Поскольку Друз всю жизнь провёл под властью сурового отца, трудно судить о его характере. Дион обвиняет его в жестокости, разврате и страсти к зрелищам, доходившей до безумия. Некоторые из этих черт видны в рассказе Тацита. Но греческий историк, возможно, преувеличил юношеские пороки, которые время могло исправить. В пользу более мягкой оценки говорит то, что Друз, кажется, обладал благородным сердцем. Доказательство – его добрые отношения с Германиком, которого он мог считать опасным соперником, и дружба с детьми последнего после его смерти. Редко когда жажда власти не порождает вражды. Но Друз не относился к семье Германика как к враждебной или угрожающей его собственному возвышению. Он благоволил к племянникам или, по крайней мере, не был им враждебен.

Это распоряжение было тем более похвально со стороны Друза, что общее расположение граждан склонялось в пользу детей Германика. Об этом свидетельствуют различные примеры из прошлого: Тацит утверждает, что когда Тиберий произносил надгробную речь по своему сыну, сенат и народ внешне изображали скорбь, но в глубине души все радовались, видя возрождение и расцвет дома Германика. И именно это ускорило его падение: ничто не стало для него более губительным, чем эта открыто проявляемая народная любовь, соединенная с чрезмерной откровенностью Агриппины, не умевшей скрывать своих надежд. Ибо Сеян, видя, что смерть Друза осталась безнаказанной и не вызвала большого траура среди граждан, возгордившись успехом своего первого преступления, с еще большей дерзостью решился на новые злодеяния и стал искать способы погубить детей Германика, которые, несомненно, были наследниками престола.

Отравить трех принцев, окруженных неподкупными преданными слугами, было невозможно; целомудрие их матери также было выше всяких нападок. Поэтому Сеян решил объявить войну ее гордости: он стал разжигать старую ненависть Ливии к своей невестке, раздражал ревность вдовы Друза, чтобы эти две принцессы при каждом удобном случае представляли Агриппину императору как надменную соперницу, которая, гордясь своей плодовитостью и народной любовью, стремилась к верховной власти. Ливилла усердно помогала этому гнусному заговору Сеяна перед своей бабкой. Старая принцесса была от природы подозрительна и постоянно боялась потерять свое влияние. Ливилла играла на этой слабости, внушая ей, что Агриппина – соперница, желающая единоличной власти, и подкрепляла свои слова согласием множества искусных клеветников, которых научила говорить в том же духе, особенно некоего Юлия Постума, ставшего доверенным лицом Ливии благодаря своей связи с Мутилией Приской, пользовавшейся большим доверием у матери императора. Наконец, чтобы ничего не упустить в деле уничтожения Агриппины, Сеян подослал к ней своих людей, которые ловкими речами пытались вынудить принцессу проявить свою надменность и выдать тайные надежды.

Осуществление замысла Сеяна против дома Германика заняло несколько лет, и он погиб, значительно продвинув дело, но так и не доведя его до конца. Невинность намерений Агриппины не давала врагу повода для нападок, а ее суровый нрав и высокие, но законные устремления нелегко было сразу превратить в государственные преступления. Однако Сеян пользовался любой возможностью.

В год после смерти Друза понтифики, а за ними и другие жреческие коллегии, добавляя к торжественным молитвам за здравие императора имена двух старших сыновей Германика, действовали не столько из привязанности к этим юным принцам, сколько из духа лести, избыток или недостаток которой в столь испорченный век одинаково опасны. Тиберий, никогда не питавший нежности к семейству Германика, был глубоко оскорблен этим подобием равенства между юностью его внуков и величием его положения и возраста. Он вызвал понтификов и спросил, что ими двигало – уступка ли просьбам или страх перед угрозами Агриппины. Получив ответ, оправдывающий Агриппину, он ограничился легким выговором, так как большинство из них были его родственниками и первыми людьми государства. Но в сенате он настоятельно рекомендовал не возбуждать гордость молодых людей преждевременными почестями, и без того склонных к дерзким порывам. Сеян воспользовался этим случаем, чтобы встревожить принцепса, внушая ему, что город разделен на две партии, как в гражданской войне, что есть люди, называющие себя сторонниками Агриппины, и если не положить этому конец, их число возрастет. Единственное средство против назревающего раздора – сурово покарать одного-двух самых горячих.

Первой жертвой был избран Г. Силий, консулярий, семь лет командовавший войсками на Верхнем Рейне, прославившийся победой над мятежником Сакровиром и получивший за это триумфальные отличия. Чем значительнее была личность, тем страшнее становился пример его падения. Помимо связей с Германиком, под началом которого он служил, Силий казался виновным в глазах Тиберия еще и за то, что безмерно хвастался своими заслугами во время германского мятежа. Он открыто утверждал, что удержал свои легионы в повиновении, и даже говорил, что Тиберий не сохранил бы власть, если бы его войска последовали примеру нижнерейнских легионов. Тиберий считал эти речи унижением, ибо они ставили заслуги Силия выше судьбы принцепса. Ибо услуги приятны лишь тогда, когда кажется, что их можно отплатить; если же приходится оставаться в долгу, они порождают не благодарность, а ненависть. Жена Силия, Созия Галла, была так же ненавистна Тиберию, как и сам Силий, ибо пользовалась расположением Агриппины. Было решено напасть на обоих супругов, и консул Варрон взял на себя эту гнусную миссию, прикрываясь родовой враждой, чтобы стать орудием страсти Сеяна ценой собственной чести.

Обвиняемый просил небольшой отсрочки до окончания срока полномочий обвинителя (тогда консулат длился всего несколько месяцев). Тиберий отверг просьбу Силия, заявив, что магистраты вправе преследовать частных лиц, и нельзя умалять права консула, чьи бдительные труды охраняют государство от вреда. Это была формулировка старых времен, и Тацит замечает, что Тиберий умел прикрывать новые преступления формулами древнего стиля. Дело разбиралось с такой серьезностью, будто это был не фарс: сенаторы собрались судить, словно Силию действительно предстояло предстать перед законом, будто Варрон был истинным консулом, а правление Тиберия походило на прежнее правительство.

Силия обвиняли в сговоре с Сакровиром, в умышленном промедлении, способствовавшем мятежу, а также в том, что он опозорил свою победу грабежами и был соучастником вымогательств своей жены. В последнем они, несомненно, были виновны, но процесс велся как по делу об оскорблении величества. Силий не отвечал или, если и открывал рот в свою защиту, не скрывал, кто преследует его местью. В конце концов, видя неизбежность осуждения, он предвосхитил его добровольной смертью. Однако это отчаянное средство не спасло его имущество: хотя никто из обобранных им провинциалов не требовал возмещения, Тиберий передал его казне. Это был первый случай, когда он проявил жадность к имуществу осужденных. Созия была изгнана по предложению Азиния Галла; что касается ее имущества, тот же Азиний предлагал разделить его пополам между казной принцепса и детьми Созии. Ман. Лепид смягчил это предложение, отдав четверть имущества доносчикам, как того требовал закон, а остальное оставив детям.

Этот человек. Лепид был мудрым и добродетельным человеком, часто смягчавшим суровые предложения, на которые толкала его коллег лесть, как мы видели в деле Лутория Приска, и в то же время не лишенным осмотрительности, ибо сохранил дружбу Тиберия до конца. Тацит, охотно прибегавший к фатализму – обычному прибежищу людей без принципов, – выражает сомнение: решают ли звезды и рок склонность и неприязнь принцепсов к тем или иным людям, или же наша судьба в наших руках, так что можно найти середину между надменной гордостью и рабской низостью и идти путем, сохраняющим достоинство добродетели, не впадая в опасности. Конечно, следует придерживаться последнего, и если примеры этого редки, то потому, что ровное поведение, свободное от страстей и горячности, всегда направляемое правым разумом и осмотрительностью, – самое трудное в человеческой жизни.

Мессалин Котта, не менее знатный, чем Лепид, но весьма отличный по образу мыслей, в данном случае старался угодить принцепсу, ужесточая гнет граждан. Он предложил постановление, которое было принято: магистраты в провинциях должны отвечать за преступления своих жен и нести наказание, даже если они невиновны и ничего не знали. Быть может, трудно назвать это постановление несправедливым, хотя оно и сурово, но при таком принцепсе, как Тиберий, оно открывало новую дверь для произвола.

Сеян и Ливилла позволили пройти еще одному году после смерти Друза, не решаясь осуществить их договоренность о браке. Помимо огромной разницы в происхождении, сам статус Сеяна как простого римского всадника (ибо должность префекта преторианцев, бывшая основой его силы, принадлежала этому сословию) ставил его бесконечно ниже принцессы, сестры Германика и вдовы Друза. Однако в следующем году, когда Ливилла начала терять терпение, ослепленный удачей Сеян рискнул обратиться к Тиберию с обоснованной просьбой. Он писал, что, удостоенный благосклонности Августа и еще более явных знаков доверия Тиберия, привык обращаться к императорам, как к богам. Он никогда не желал почестей, довольствуясь, как простой солдат, трудами и бдениями ради безопасности принцепса. Однако достиг вершины славы, ибо был сочтен достойным породниться с домом Цезарей. Отсюда родились его надежды, и, слышав, что Август, выбирая мужа для своей дочери, рассматривал и некоторых римских всадников, он осмеливался, опираясь на этот пример, просить императора, если тот пожелает дать Ливилле мужа, вспомнить о друге, который, отказываясь от всех выгод такого союза, ценил бы лишь его славу. Ибо он заявлял, что не намерен слагать с себя возложенные на него обязанности и труды; он лишь желал оградить свою семью от несправедливой ненависти Агриппины – ради детей, ибо для себя считал бы величайшим счастьем окончить жизнь на службе у столь милостивого принцепса.

Тиберий не одобрил предложения. Однако, поскольку ничто со стороны Сеяна его не оскорбляло, он ответил ему весьма мягко. Сначала он похвалил его усердие и поздравил самого себя с благодеяниями, которыми его осыпал. Он дал понять, что ему нужно время, чтобы спокойно обдумать предмет его просьбы. Затем добавил, что простые люди в своих размышлениях должны учитывать лишь собственную выгоду, но принцепсы находятся в ином положении и должны во всех случаях заботиться о своей славе и суждениях публики.

«Поэтому, – продолжал он, – я не ограничусь для вас ответом, который был бы слишком простым. Я не скажу вам, что самой Ливилле решать, должна ли она после Друза думать о другом муже или оставаться вдовой; что у нее есть мать и бабка, которые ближе к ней, чем я, и у кого она может просить совета. Я буду откровеннее и поделюсь с вами своими мыслями.

Во-первых, что касается вражды Агриппины, которой вы опасаетесь, – разве вы сомневаетесь, что её проявления станут ещё яростнее, когда Ливилла, выйдя замуж, создаст вторую партию в доме Цезарей? Сейчас ревность разжигает их друг против друга и вносит раздор в мою семью. Что же будет, если предложенный вами брак усилит их подозрения и распри?

Ибо вы ошибаетесь, Сеян, если думаете, что после этого союза сможете остаться в своём нынешнем звании, и если воображаете, что Ливилла, бывшая сначала женой внука Августа, а затем моего сына, согласится состариться в качестве супруги римского всадника. Даже если бы я это допустил, разве вы надеетесь, что с этим согласятся те, кто видел её брата и отца, те, кто помнит наших общих предков, облечённых высшими достоинствами?

Ваше смирение побуждает вас довольствоваться скромным положением, которое вы занимаете. Но магистраты, знатные люди, которые, вопреки вашей воле, нарушают ваш покой и обращаются к вам по всем делам, открыто заявляют, что вы далеко выше звания всадника, что ваше состояние превосходит состояние друзей моего отца; а зависть, которая вас преследует, обрушивается упрёками и на меня самого.

Август, правда, размышлял о том, чтобы выдать свою дочь за римского всадника. Удивительно, что, будучи погружён в бесчисленные заботы и понимая, насколько возвысит того, кого почтит своим родством, он упомянул Прокулея и некоторых других того же звания – мирных граждан, не участвовавших в государственных делах. Но если его колебания производят на нас впечатление, то насколько больше должны мы быть поражены решением, к которому он в итоге пришёл, – выбором Агриппы, а затем и меня в качестве своих зятьев?

Вот соображения, которые моя дружба к вам не позволила мне скрыть. Впрочем, я не намерен препятствовать ни вашим планам, ни планам Ливиллы. Не то чтобы у меня не было видов на вас и замыслов связать вас со мной ещё теснее. Но сейчас не об этом речь. Я скажу лишь, что нет такой высоты, которой, по-моему, не достойны ваши добродетели и усердие ко мне. И я заявлю об этом при первом удобном случае – будь то в сенате или перед народом».

После этого ответа Тиберия Сеян не только счёл нужным отказаться от своего свадебного плана, но, опасаясь тайных подозрений, которые могли зародиться в душе принцепса, выразил тревогу по поводу слухов, которые пойдут в народе, и зависти, которой он подвергнется как никогда. Чтобы его поступки соответствовали словам, он даже решил несколько умерить внешнюю пышность своего положения. Но, боясь ослабить свою власть, сократив поток посетителей, наполнявших его дом, или, если он будет принимать, как прежде, огромные толпы, дать повод для обвинений, он решил уговорить Тиберия уехать из Рима и поселиться в каком-нибудь приятном поместье.

От этого он ожидал больших выгод. Поскольку он командовал всей охраной принцепса, он понимал, что в таком случае доступ к нему будет зависеть от него самого, что он даже в значительной степени будет контролировать переписку, так как солдаты, подчинённые его приказам, были её курьерами. Кроме того, он надеялся, что император, уже начавший слабеть от возраста и изнеженный уединённой жизнью, охотнее доверит ему часть государственных дел. А сам он, избавившись от толпы придворных, будет меньше возбуждать зависть, так что, отказавшись от показной роскоши, увеличит реальную власть.

Поэтому он начал время от времени намекать, что принцепсу стоит избавиться от утомительных дел, которыми он обременён в городе, от бесчисленных просителей, осаждающих его и не дающих вздохнуть. Он восхвалял покой и уединение загородной жизни: никаких докучливых мелочей, никаких неприятных дел, полная свобода предаваться всему, что составляет ценность и радость жизни.

Я уже отмечал, что лень Тиберия делала его весьма восприимчивым к таким внушениям и не меньше, чем уговоры Сеяна, способствовала принятию решения, которого тот желал. К этому примешались и другие мотивы, о которых говорилось ранее. Но поскольку Тиберий никогда не действовал быстро, дело затянулось до следующего года, и перед отъездом из Рима он нанёс новый удар Агриппине.

Клавдия Пульхра, её кузина, была обвинена Домицием Афером. Этот знаменитый оратор, которого Квинтилиан часто превозносит как величайшего из слышанных им, родился в Нимесе, римской колонии, и, перебравшись в Рим для улучшения своего положения, быстро продвигался по ступеням почёта. Недавно он прошёл через претуру и, занимая в городе лишь среднее положение, искал случая прославиться любой ценой. Он обвинил Клавдию в прелюбодеянии с Фурнием, в колдовстве и магических действиях против императора.

Агриппина, всегда гордая, а теперь разгневанная бедственным положением родственницы, прямо направилась к Тиберию. Застав его приносящим жертвы Августу, она воспользовалась этим, чтобы начать свои упрёки. Она сказала, что нелогично приносить жертвы Августу и при этом преследовать его потомков. Что божественный дух, оживлявший этого принцепса, не перешёл в безмолвные изваяния, а его истинными образами являются те, кто рождён от его крови.

«А я, удостоенная этой чести, – добавила она, – вижу себя терзаемой, обречённой на слёзы, в то время как статуи моего деда украшают венками. Клавдия Пулькра – лишь предлог. Цель – я сама. Она навлекла на себя беду лишь потому, что безрассудно привязалась к Агриппине, не воспользовавшись примером Созии, которой моя дружба одна принесла гибель».

Эта смелая речь вывела Тиберия из обычной для него скрытности, и он произнёс замечательные и редкие для него слова. Взяв Агриппину за руку, он процитировал греческий стих, смысл которого таков: «Дочь моя, если ты не царствуешь, ты считаешь себя обиженной». Этим он дал ей ясно понять, что не примет её жалобы во внимание. И действительно, Клавдия и Фурний были осуждены.

Обвинитель, предпочитавший славу добродетели, добился желаемого. Этот поступок сделал его знаменитым и возвёл в ранг первых ораторов по признанию самого Тиберия. Впоследствии, добавляет Тацит, он продолжал идти тем же путём: то обвиняя, то защищая, он стяжал больше славы умением, чем добродетелью. Даже его красноречие сильно ослабело с годами. Одержимый безрассудным честолюбием, он, хотя и утратил прежнюю силу, не мог замолчать и предпочёл пасть на ристалище, чем покинуть его.

Он оскорбил Агриппину, и, встретив её вскоре после обвинения Клавдии, попытался скрыться. Но гордая принцесса не дала себя обмануть и сочла бы ниже своего достоинства обрушить гнев на исполнителя несправедливости, исходившей свыше.

«Не на тебя, – сказала она, ссылаясь на строку из Гомера, – а на Агамемнона я жалуюсь».

Вскоре после этого Агриппина заболела, и нетерпение, с которым она переносила огорчения, которыми её пытались сломить, усугубляло её недуг. Когда Тиберий навестил её, она долго молча лила слёзы. Наконец, собравшись с силами, она попросила императора сжалиться над её одиночеством и дать ей мужа. Само по себе предложение было разумным, учитывая, что принцесса была ещё молода. Но политические соображения Тиберия не позволяли ему согласиться на брак, который создал бы ему противника и дал лидера всем недовольным. Он укрылся в своей обычной скрытности и, не ответив Агриппине, несмотря на её настойчивые просьбы, поднялся и ушёл.

Агриппина была в отчаянии и изливалась в горьких жалобах, но так и не научилась не доверять Сеяну. Этот коварный враг, чтобы окончательно поссорить её с Тиберием, подослал предателей, которые под видом дружбы внушили ей, что император хочет её отравить. Она поверила им и, не умея притворяться, действовала соответственно. Оказавшись за столом рядом с Тиберием, она сохраняла мрачное молчание, не проронила ни слова и ничего не ела. Он заметил это – то ли сам, то ли будучи предупреждён – и, чтобы яснее выставить напоказ её подозрения, выбрал фрукт, похвалил его красоту и подал ей с собственных рук. Агриппина, не поднеся его ко рту, отдала блюдо рабу.

Тогда Тиберий раскрыл карты и, обратившись к матери, спросил, стоит ли удивляться, если он примет суровые меры против той, кто считает его отравителем. Эти слова заставили всю Рим содрогнуться за вдову и детей Германика. Но время для крайних мер ещё не настало.

В тот же год, как я уже отмечал, Тиберий покинул Рим. И прежде чем он окончательно обосновался на Капри, случайное происшествие позволило Сеяну ещё больше укрепить своё влияние на него. Они находились в загородном доме под названием Спелунка («Пещера») – недалеко от моря, близ Гаэты и Фонди. Во время трапезы в естественном гроте внезапно обрушились камни со свода, раздавив нескольких слуг. Поднялась паника, все бросились бежать. Сеян, заботясь лишь о спасении принцепса, прикрыл его своим телом: встав на одно колено, подняв голову и руки, он принял на себя удар в том месте, где угроза казалась наибольшей. В такой позе его и застали солдаты, пришедшие на помощь. Император, тронутый новым доказательством преданности своего министра, увидел в нём человека, готового пожертвовать собой ради него, и снял все ограничения в доверии.

Таким образом, Сеян получил полную свободу действий для уничтожения дома Германика, по отношению к которому он начал присваивать себе роль судьи, оставляя своим приспешникам роль обвинителей. Он приказал им особенно усердствовать против Нерона, старшего и наследника престола – юного принца, скромного и приятного в общении, но порой невнимательного к осторожности, требуемой его деликатным положением. Его осаждала толпа клиентов и вольноотпущенников, которые, движимые корыстью и нетерпеливым желанием власти, уговаривали его держаться с уверенностью и высокомерием. Они твердили, что этого ждёт от него римский народ, что этого хотят легионы, и что Сеян не посмеет ему противостоять, тогда как сейчас этот надменный министр играет как со слабостью старого императора, так и с робостью молодого наследника.

Эти речи, которые Нерон слышал постоянно, не побудили его ни к каким замыслам, которые можно было бы счесть преступными. Однако временами с его языка срывались неосторожные слова, выражения гордости, которые шпионы, окружавшие его, тщательно подмечали и передавали – не точно и не в том виде, в каком они были сказаны, но с преувеличениями и добавлениями. А Нерон, не зная об этом, не мог оправдаться.

Между тем множество удручающих обстоятельств тревожили его и предвещали немилость. Он видел, как одни избегали встречи с ним, другие, поклонившись, тут же отворачивались, третьи, начав разговор, резко обрывали его. Напротив, друзья Сеяна, присутствовавшие при этих неприятных сценах, останавливались, пристально разглядывали его с насмешливым видом. Тиберий смотрел на него лишь с суровостью или с фальшивой, вымученной улыбкой: стоило юному принцу заговорить или промолчать – и его слова, и его молчание тут же ставились ему в вину. Даже ночь не была для него безопасна, ибо его жена, дочь Ливиллы, следила, спал ли он, не мучила ли его тревога, не вздыхал ли он – и обо всём доносила матери, а та – Сеяну.

Друз, брат Нерона, также был вовлечён в этот заговор, соблазнённый фаворитом, который внушал ему надежду на первенство, если он устранит старшего брата, чьё положение уже пошатнулось. Друз был вспыльчив, и зарождающееся честолюбие, обычная братская ненависть, ревность к Нерону, которого, как он считал, Агриппина любила больше, чем его, – всё это делало его восприимчивым к дурным влияниям. Так Сеян использовал его для уничтожения брата, зная, что потом ему будет легко расправиться и с самим Друзом, ибо необузданность и порывы этого юного принца скоро сделают его ненавистным и ускорят его падение.

Следующий год был отмечен двумя великими бедствиями, о которых я уже упоминал: обрушением амфитеатра в Фиденах и страшным пожаром в Риме. Но эти несчастья, сколь бы ужасны они ни были, имели конец и допускали исправление, тогда как ярость доносчиков лишь росла, не давая передышки.

Квинтилий Вар, сын Клавдии Пульхры, был обвинён Домицием Афером (который добился осуждения его матери) и П. Долабеллой. «Неудивительно, – говорит Тацит, – что первый, долго терпевший нужду и внезапно разбогатевший за счёт имущества Клавдии, злоупотребив своим положением, решился на новую низость, сулящую выгоду. Но непонятно, как Долабелла, человек знатного рода и родственник Вара, объединился с Домицием, чтобы опозорить своё имя и пролить собственную кровь». Сенат, воспользовавшись отсутствием Тиберия, попытался смягчить удар и постановил, что следует дождаться возвращения императора. Эта отсрочка была единственным средством против обрушившихся на них бед.

Тиберий, вместо того чтобы вернуться в Рим, заперся на острове Капри – и, судя по всему, задуманный сенатом манёвр спас Вара, о котором Тацит больше не упоминает. Но положение Агриппины и Нерона ухудшилось, поскольку Сеян получил возможность всё сильнее разжигать ревность императора, который видел лишь его глазами и, будучи от природы подозрительным, тем охотнее верил в худшее, что страх уже не сдерживал его, и он считал себя в полной безопасности на своём острове, куда никто не мог попасть без его разрешения.

Агриппина и её сын стали рассматриваться как государственные преступники. Им приставили стражу, которая тщательно записывала все их действия, отправляемые и получаемые послания, посетителей, события как публичные, так и частные. Подосланные негодяи уговаривали их бежать к германским легионам или броситься к статуе Августа на форуме, умоляя о защите сената и народа. Они отвергали эти предложения, демонстрируя полное неприятие мятежных действий – но затем их же им и ставили в вину, будто они сами их замышляли.

Все их избегали; их дом опустел. Единственный оставшийся друг, Тиций Сабин, знатный римский всадник, стал жертвой своей верности им и погиб в результате самого гнусного заговора, сохранившегося в истории! Этот достойный человек, некогда преданный Германику, продолжал оказывать почтение его вдове и детям. Он навещал их дома, сопровождал на публике, несмотря на всеобщее бегство друзей из этого несчастного семейства. Честные люди восхищались таким редким примером стойкости, а негодяи – ненавидели за то же самое.

Четверо сенаторов – Латиний Ларис, Порций Катон, Петилий Руф и Марк Опсий – объединились, чтобы погубить его. Все четверо были бывшими преторами, жаждавшими консульства, которое раздавал лишь Сеян, а дружбу Сеяна можно было заслужить только преступлением. Они договорились, что Ларис, имевший некоторые связи с Сабином, подготовит ловушку, остальные же станут свидетелями, а затем вместе выступят с обвинением.

Ларис, встретив Сабина, сначала завёл с ним разговор на нейтральные темы, затем похвалил за то, что тот не последовал примеру многих неверных друзей, покинувших некогда процветавший дом после его опалы. Он почтительно отозвался о Германике, выразил сочувствие горькой судьбе Агриппины. Сабин не смог сдержать слёз – ибо несчастье естественным образом смягчает сердца. Предатель присоединился к его жалобам, затем, набравшись смелости, обрушился на Сеяна, его жестокость, надменность, дерзкие и преступные замыслы, не пощадив даже Тиберия.

Эти беседы, повторявшиеся несколько раз, создали видимость тесной дружбы, основанной на, казалось бы, рискованных откровениях. И вскоре Сабин сам стал искать встреч с Ларисом, часто навещал его, изливая горести тому, кого считал самым верным другом.

Тогда четверо заговорщиков обсудили, как им всем подслушать подобный разговор. Место должно было выглядеть уединённым, а прятаться за дверью было опасно – их могли заметить, выдать случайный шум или возникшие у Сабина подозрения. Они решили спрятаться в промежутке между крышей дома Лариса и потолком – и там трое сенаторов затаились в убежище, столь же позорном, сколь отвратителен был их замысел, прильнув ушами к щелям в полу.

Между тем Ларис, встретив Сабина на улице, повёл его к себе в комнату, якобы чтобы сообщить новости. Напомнив о прошлых бедах, он перечислил нынешние опасения, страхи и тревоги, слишком реальные и многочисленные, окружавшие Нерона. Сабин развил тему, говоря ещё откровеннее – ибо печальные размышления, раз начав изливаться, не иссякают.

Тут же было выдвинуто обвинение, и авторы предательства написали императору, подробно изложив всю свою гнусную уловку и собственный позор.

Когда весть об этом ужасном происшествии разнеслась по городу, тревога и ужас охватили граждан сильнее, чем когда-либо. Нельзя было знать, кому доверять; люди боялись встречаться и разговаривать; все – знакомые и незнакомые – опасались друг друга; даже немые и неодушевлённые предметы, стены и своды, осматривали с опаской – не скрываются ли там доносчики и свидетели.

Тиберий, как закоренелый тиран, не смутился ничем, что могло бы остановить или хотя бы отсрочить его месть. Даже религиозная значимость первого дня года его не удержала – и в том же письме, где он излагал сенату традиционные для этого дня пожелания, он обвинил Сабина в подкупе своих вольноотпущенников и покушении на его жизнь, прямо потребовав наказания. Приговор был вынесен немедленно, и в тот же день несчастного Сабина поволокли в тюрьму на казнь.

Когда его тащили силой, хотя он едва мог говорить, ибо голова и шея были закутаны в одежду, он кричал:

– Вот так начинают год! Таковы жертвы, приносимые Сеяну!

Куда бы ни падал его взгляд или не доносился его голос – все разбегались; улицы и площади мгновенно пустели. Некоторые, опомнившись, делали вид, что возвращаются, испугавшись даже собственного страха. В ужасе спрашивали: есть ли день, свободный от казней? Разве во время священных жертвоприношений и молитв, в день, когда избегают даже мирских речей, допустимы оковы и петля?

Говорили, что Тиберий не случайно навлекал на себя всеобщую ненависть – в этом был расчёт: он хотел, чтобы все знали, что нет запретных дней, и магистраты в первый день года должны открывать двери темниц для казней так же, как храмы – для богослужений.

Сабин был задушен в тюрьме, его тело крюком сбросили на Гемониевы ступени [7], а затем – в Тибр. Дион и Плиний [8] отмечают, что верность его пса усилила народное сострадание к столь достойной слёз участи. Пёс последовал за хозяином в тюрьму, оставался у тела на ступенях, испуская жалобные звуки, а когда тело бросили в реку – прыгнул вслед, пытаясь удержать его.

Обвинители, без сомнения, были вознаграждены согласно обычаю и закону. Но впоследствии они понесли наказание за свое гнусное предательство. Калигула казнил троих из них. Лациарис был наказан, как мы увидим, самим Тиберием. Ибо этот принцепс защищал от сената и от всех тех, кто помогал ему в преступлениях: однако со временем он часто уставал от них; и когда появлялись новые, он жертвовал старыми, которые становились ему в тягость.

После казни Сабина он написал сенату, благодаря его за избавление республики от злого гражданина и врага отечества. Он добавил, что живет в постоянной тревоге и боится козней своих врагов. Хотя он не выражался яснее, легко было понять, что он имел в виду Нерона и Агриппину; и Азиний Галл, чьи дети были племянниками этой принцессы, предложил умолять императора открыть сенату причины своих опасений и позволить найти remedy. Тиберий любил скрытность как свою излюбленную добродетель, и ни в чем другом он не был так доволен собой. Поэтому он был очень раздражен против Галла, который хотел вырвать у него его тайну. Сеян успокоил его, не из дружбы к Галлу, но с целью побудить Тиберия наконец раскрыть пагубные замыслы, которые он вынашивал столько лет против дома Германика. Министр знал, что характер принцепса, которого он обхаживал, заключался в том, чтобы питаться своей желчью и долго вынашивать в уме зловещие планы; но когда он однажды решался заговорить, самые суровые меры следовали сразу за угрозами.

Сенаторы не находили иного средства от своих постоянных тревог, кроме лести в адрес императора и его фаворита. Так, без всякого запроса, и даже когда обсуждались совершенно другие дела, они постановили воздвигнуть алтарь Милосердию, другой – Дружбе, со статуями Тиберия и Сеяна по сторонам. Они умоляли их частыми просьбами позволить увидеться и приветствовать их. Тиберий и Сеян не были непреклонны. Они согласились покинуть свой остров, но не для того, чтобы приехать в Рим или его окрестности. Они остановились на побережье Кампании, чтобы принять знаки почтения от сенаторов, всадников и большой части народа, которые стекались туда толпами.

Попасть к Сеяну было труднее, чем к императору. Возможность аудиенции у этого наглого министра покупалась настойчивыми просьбами и готовностью служить его честолюбивым замыслам. Говорят, что зрелище всеобщего раболепия, развернувшееся перед его глазами, сильно усилило его надменность. Ибо в Риме движение и шум не были чем-то необычным: и в бесконечной толпе, заполняющей улицы большого города, нельзя знать, что у каждого на уме, какое дело его волнует. Но здесь, расположившись на равнине или на берегу, все сословия государства без различия проводили дни и ночи, ухаживая за привратниками или терпя их отказы. Наконец, вся эта толпа была отпущена, все вернулись в Рим, но с совершенно разными чувствами: одни – встревоженные и подавленные, если фаворит не удостоил их взгляда или слова; другие, кому он оказал знаки дружбы, предавались безрассудной радости, которая вскоре должна была смениться слезами из-за ужасной опалы.

Г. РУБЕЛЛИЙ ГЕМИН. – Г. ФУФИЙ ГЕМИН. 780 г. от Р.Х. 29 г. н.э.

Смерть Ливии, наступившая, как мы сказали, при консулах Рубеллии и Фуфии, устранила последнюю преграду, сдерживавшую гибель дома Германика. Как только Тиберий почувствовал себя свободным от ограничений, налагаемых остатком уважения к матери, он написал сенату против Агриппины и ее сына Нерона. Народ даже считал, что письмо было отправлено еще при жизни Ливии и что эта принцесса помешала его обнародованию. Достоверно то, что оно было зачитано в сенате вскоре после ее смерти.

Стиль письма был очень резким: видно было, что Тиберий с удовольствием расточал самые грубые выражения. Однако он не упрекал свою невестку и внука ни в подстрекательстве военных, ни в заговоре против своей личности. Он обвинял Нерона в крайней распущенности; что же касается Агриппины, то он даже не осмелился выдвинуть против нее подобное обвинение и жаловался только на ее надменный нрав и несгибаемую гордость.

Сенат был напуган этим чтением и долго хранил мрачное молчание. Наконец, несколько человек, каких всегда можно найти, – тех, у кого нет никаких достоинств, а общественные бедствия служат возможностью для личного возвышения, – взяли слово и потребовали обсудить вопрос. Самым рьяным из всех был Мессалин Котта, у которого уже было готовое суровое предложение. Но ведущие сенаторы, особенно магистраты, оставались в нерешительности, потому что Тиберий ограничился резкими нападками, не объяснив своих намерений.

Среди сенаторов был некий Юний Рустик, выбранный императором для ведения протоколов собраний и потому считавшийся доверенным лицом принцепса. Этот сенатор никогда не проявлял твердости. Тем не менее, в данном случае, увлеченный ли общим настроением или движимый неверной предусмотрительностью, заставлявшей его бояться неопределенного будущего, пока он забывал о настоящей опасности, он присоединился к колеблющимся и отговорил консулов вносить предложение: он указывал, что величайшие перемены часто зависят от самых незначительных причин, и что при возрасте императора ему следует дать время одуматься и раскаяться. Между тем народ собирался вокруг сената; граждане, неся изображения Агриппины и Нерона, с возгласами, полными уважения и пожеланий благополучия, взывали к имени Тиберия, крича, что письмо подложное и что принцепс не желает гибели своей семьи. Таким образом, в тот день не было принято никаких пагубных решений. Даже распространились слухи о речах, приписываемых различным консулярам, будто бы произнесенных ими в сенате против Сеяна: и эти тайные сочинения были приправлены тем более едкой солью, что их авторы, скрывавшиеся под вымышленными именами, считали, что могут безнаказанно дать волю своему перу.

Легко представить, как разгневался Сеян и с какой яростью он возобновил свои обвинения перед Тиберием. Он говорил, что сенат пренебрег жалобами своего принцепса; что народ взбунтовался; что в Риме распространяются мятежные речи и сенатские постановления, дышащие rebellion. Что оставалось, как не взяться за оружие и не избрать своими вождями и полководцами тех, чьи изображения служили им знаменами?

Тиберий снова написал, повторяя оскорбительные упреки в адрес невестки и внука, сурово порицая народ и жалуясь сенату на то, что из-за коварства одного сенатора императорское величество публично подверглось оскорблению; однако он оставлял за собой право разобрать это дело. Дальнейших обсуждений не было; и хотя сенаторы не вынесли постановления, ибо это было им запрещено, они по крайней мере дали понять, что, готовые отомстить за обиды принцепса, удерживаются только его приказами.

Здесь Тацит внезапно обрывается. Лакуна почти в три года лишает нас всего, что этот превосходный историк написал о процессе против Агриппины и Нерона, а затем Друза; о раскрытии заговора Сеяна и падении этого честолюбивого фаворита. Мы даже лишились других памятников, которые могли бы до некоторой степени нас утешить, в том числе Мемуаров Агриппины [9], дочери той, о которой сейчас идет речь, и матери императора Нерона, которая описала вместе со своей жизнью историю несчастий своего дома. Нам остались лишь разрозненные слова у Светония и выдержки из Диона, писателя, совершенно неспособного, даже если бы его труд дошел до нас целиком, заменить Тацита. С такими скудными источниками мы не сможем точно определить, какие события относятся к остатку начатого года или к следующему году, отмеченному консульством Кассия и Виниция.

М. ВИНИЦИЙ. – Л. КАССИЙ ЛОНГИН. 781 г. от Р.Х. 30 г. н.э.

Все, что мы можем утверждать, так это то, что при этих консулах, или ближе к концу предыдущего года, Агриппина была осуждена сенатом по инициативе Тиберия и сослана на остров Пандатерию, где её мать Юлия когда-то была заточена Августом по совершенно иным причинам. Нерон, её любимый сын, был одновременно объявлен врагом государства и отправлен на остров Понцию, расположенный недалеко от Пандатерии. Друз, брат Нерона, не смог насладиться немилостью, в которой его злобное сердце сделало его одним из орудий. Также объявленный врагом государства, он был заточен в нижних покоях дворца, где его строго охраняли.

Кажется, падение Агриппины повлекло за собой и гибель её шурина Азиния Галла. Мы уже отмечали, что Тиберий питал к этому знаменитому сенатору столь же сильную, сколь и несправедливую ненависть. Наконец он удовлетворил её с помощью коварного и бесчеловечного обращения. Когда Азиний был отправлен сенатом к императору (по какому поводу – неизвестно), Тиберий именно в этот момент направил в сенат обвинительное письмо против него. Так случилось, что в самый момент, когда Азиний получал от принцепса любезный прием на Капри и даже удостоился чести разделить с ним трапезу, сенат в Риме вынес ему смертный приговор и отправил претора арестовать его и вести на казнь. Узнав о приговоре, Азиний попытался покончить с собой, но Тиберий помешал ему – не из жалости, а чтобы продлить его мучения. Он приказал доставить его в город и держать под стражей в доме одного из действующих консулов до своего возвращения в Рим. Но этого так и не произошло: Тиберий больше не вернулся в Рим, и тюрьмой Азиния стали долгие годы, проведённые без друзей и слуг, без права говорить или видеть кого-либо, кроме тех, кто приносил ему скудную пищу – ровно столько, чтобы не дать ему умереть. Он бы счёл себя счастливым, разделив участь некоего Сириака, обвинённого в дружбе с ним и казнённого только за это.

Между тем Сеян достиг вершины своих желаний. Он уничтожил своих врагов; путь к верховной власти казался ему расчищенным после падения тех, кто должен был стать её наследниками. Его имя теперь везде ставилось рядом с именем Тиберия в почестях, воздаваемых принцепсу; в день его рождения устраивались публичные игры. Сенат, всадники, трибы, первые граждане воздвигали ему столько статуй, что их невозможно было сосчитать; клялись его счастьем, как счастьем императора. Более того, поскольку он держал в своих руках награды и наказания, был источником милостей и вершителем казней, его боялись и уважали даже больше, чем его господина. Казалось, Сеян стал истинным императором, а Тиберий – лишь правителем маленького острова Капри.

Тиберий был настолько ослеплён, что, возможно, так и не прозрел бы, если бы не спасительное предупреждение, развеявшее чары, в которых он жил. Одно слово Тацита [10] сообщает нам, что Сатрий Секунд был тем, кто раскрыл заговор Сеяна. Иосиф Флавий [11] добавляет, что Антония, мать Германика, узнав о планах Сеяна, написала императору и передала это важное известие через Палласа, самого верного из её рабов, впоследствии прославившегося при правлении Клавдия. Вероятно, Сатрий, бывший клиент Сеяна и участник его мести против Кремуция, будучи осведомлённым и соучастником всех замыслов своего патрона, по каким-то причинам решил сообщить об этом Антонии, которая немедленно предупредила императора, как описывает Иосиф.

Подробности заговора и доказательства вины Сеяна нам неизвестны. Но нельзя сомневаться, что он был уличен в намерении узурпировать власть и посягнуть на жизнь своего господина, поскольку никто даже не пытался его оправдать. Тиберия ненавидели настолько, что Сеян наверняка нашёл бы защитников, если бы его дело не было совершенно безнадёжным.

Настал момент, когда Тиберий должен был очнуться. Сеян мог рассчитывать на преторианскую гвардию, преданную ему как своему командиру, почти на весь сенат, члены которого были либо подкуплены его милостями, либо держались в страхе. Он настолько контролировал окружение принцепса, что знал каждое слово и действие Тиберия, тогда как сам Тиберий оставался в неведении относительно махинаций Сеяна.

В таких условиях открытое нападение на столь могущественного противника было бы неблагоразумным, и хитрому характеру Тиберия больше соответствовали скрытые и обходные манёвры. Он начал с того, что стал демонстрировать Сеяну ещё больше доверия, чем прежде, называя его верным другом, на которого он с радостью возлагает важнейшие дела. Можно предположить, что он тогда же пообещал наконец дать согласие на давно планируемый брак между Сеяном и Ливиллой [12] и, под предлогом возвышения его до уровня этой связи, назначил его своим коллегой по консулату на следующий год, оставив за ним и должность префекта преторианских когорт.

Консульские обязанности требовали присутствия Сеяна в Риме. Таким образом, Тиберий убивал двух зайцев: удалял врага от своей особы и с Капри, получая возможность свободнее планировать его падение.

Все стали жертвами этой уловки Тиберия. Полагая, что влияние Сеяна только растёт, придворные удвоили усилия в угодничестве. Статуи, украшенные золотом курульные кресла, жертвоприношения – всё сыпалось на него. Сенат постановил, что они с Тиберием будут консулами пять лет подряд, и что, когда они явятся в город (ибо все ожидали, что Тиберий непременно приедет для исполнения консульских обязанностей), им будет устроен совместный триумфальный въезд, самый пышный из возможных. Но все ошибались: Тиберий остался на своём острове, и Сеян прибыл в Рим один.

ТИБЕРИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ. – V. Л. ЭЛИЙ СЕЯН. 782 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 31 ГОД Н.Э.

Его встретили почестями, граничащими с обожествлением. Рвение в угодничестве было невероятным: бесчисленные толпы заполняли его приёмные, вытекая на улицы; каждый боялся не только остаться незамеченным, но и не выделиться среди первых. Ибо раболепие перед этим надменным министром было тяжким, и все знали, что он требовал отчёта и записывал каждое слово и малейший жест, особенно знатных граждан.

На этот счёт Дион делает довольно пространное замечание, которое, однако, стоит процитировать:

«Государи, – говорит он, – которым принадлежат достоинство и власть, менее ревнивы к почестям и более склонны прощать некоторые пренебрежения в этом отношении, ибо твёрдо уверены, что их не могут презирать; но те, кто пользуется лишь заимствованной властью, строго требуют подобных знаков почтения как необходимого дополнения к своему величию, и если им в этом отказывают, приходят в ярость, словно их оскорбили и унизили. Вот почему вокруг фаворитов часто больше толпится народу, чем вокруг самих государей: ведь если перед последними совершают ошибку, для них это повод проявить милосердие и тем прославиться, тогда как для первых это – доказательство слабости, и их громкая месть лишь укрепляет их власть и обеспечивает их положение».

Тем временем Тиберий издалека готовил падение Сеяна, действуя с необычайной осторожностью и скрытностью, почти не имеющей аналогов. Он хотел ослабить Сеяна, но не доводить его до отчаяния, чтобы тот не сбросил маску и не поднял мятеж. Второй целью Тиберия было прощупать настроения общества: привязано ли оно к личности министра или к его могуществу, и можно ли надеяться, что его падение встретят с одобрением, или же стоит опасаться волнений.

Для достижения этой двойной цели он решил вести себя по отношению к Сеяну настолько двусмысленно, смешивая угрозы и обнадёживающие знаки, чтобы изменение отношения принцепса к министру можно было угадать, но чтобы у того оставались лишь мимолётные страхи, не мешающие ему верить в свою неизменную значимость.

Так, в своих посланиях сенату и Сеяну он то писал, что тяжело болен и ждёт смерти, то – что здоровье его прекрасно и он скоро приедет в Рим. Иногда он превозносил Сеяна, иногда – резко критиковал. То же самое касалось и его приближённых: он то награждал, то наказывал их.

Эта двойственная и противоречивая политика держала в напряжении и Сеяна, и всех граждан. Ужас, который временами охватывал Сеяна, не был достаточно силён, чтобы толкнуть его на крайние меры, поскольку его смягчали знаки расположения; а признаки немилости ослабляли его самоуверенность, мешая ему считать свой заговор лёгким делом. Граждане же не знали, то ли им по-прежнему чтить Сеяна, то ли презирать; верить ли, что Тиберий скоро умрёт, или ждать его в Риме. Все эти колебания ждали внешнего толчка, который бы их разрешил.

Однако один эффект стал очевиден: частные лица стали осторожнее в проявлениях преданности Сеяну, опасаясь скомпрометировать себя излишней услужливостью. Но корпорации, чьи действия всегда медлительнее и осмотрительнее, продолжали вести себя как обычно – тем более что Тиберий в то же время оказал Сеяну новую милость, включив его и его сына в коллегию жрецов римского народа.

Сенат, следуя примеру императора, даровал Сеяну по окончании его консульства (то есть 15 [13] мая) проконсульскую власть и постановил, что его управление должно служить образцом для всех преемников.

Это были последние почести, которыми насладился Сеян. С тех пор Тиберий, набираясь смелости, поскольку ничто не колебалось, принялся умножать признаки охлаждения к нему. Когда Сеян попросил разрешения вернуться на Капри под предлогом болезни Ливиллы, которая была ему обещана в жёны, Тиберий отказал ему, сославшись на то, что сам вскоре отправится в Рим.

Он вызвал к себе Гая, третьего сына Германика, будущего императора Калигулу. Этот юный принц, которому тогда было около двадцати лет, ещё не принял тогу зрелости из-за обычной медлительности Тиберия. Он получил её на Капри – без церемоний, без пышности, без тех почестей, которые в подобных случаях были оказаны Нерону и Друзу, его старшим братьям. Однако вскоре после этого Тиберий удостоил его звания понтифика, а в письме к сенату по этому поводу отозвался о Гае благосклонно и дал понять, что рассматривает его как своего преемника. Это был жестокий удар для Сеяна, который почувствовал его и задумался, не стоит ли ему открыто выступить. Но его остановила радость народа по поводу возвышения младшего сына Германика, и он пожалел, что не воспользовался властью консула, которой был облечён, чтобы осуществить свой замысел и провозгласить себя императором.

Примерно в то же время Нерон умер от нищеты и голода в тюрьме на острове Понция. Некоторые, согласно Светонию, рассказывали о его смерти иначе: будто палач был послан к нему, якобы по приказу сената, с орудиями казни – верёвкой и крючьями, и юный принц, испугавшись, решил покончить с собой. Как бы то ни было, в письме, в котором Тиберий сообщал сенату о смерти Нерона, он упомянул Сеяна, не добавив ни единого тёплого слова, как обычно делал, – и это упущение не осталось незамеченным.

Когда одного из врагов Сеяна обвинили в сенате, Тиберий велел его оправдать. Наконец, чтобы дать понять, что он не желает дальнейшего возвеличивания Сеяна, он запретил присваивать ему новые почести, а также отменил все жертвоприношения, связанные с культом живого человека. Между тем обычай приносить жертвы в честь Сеяна настолько укоренился, что, если верить Диону, он сам приносил их себе и был своим собственным жрецом.

Эти признаки отчуждения Тиберия по отношению к своему министру были тем менее двусмысленны, что он был известен как правитель, который ничего не делал наобум и тщательно взвешивал каждое слово. Поэтому его поняли правильно: люди начали открыто отворачиваться от Сеяна, избегая его с тем же усердием, с каким прежде стремились ему угодить.

Тогда Тиберий решил, что настало время нанести последний удар. Из двух консулов, занимавших должность в октябре, – Фульциния Триона и Меммия Регула – первый вызывал у него подозрения. Поэтому приказ против Сеяна он передал Регулу через Невия Сертория Макрона, предварительно назначив его префектом преторианских когорт и подробно проинструктировав. И хотя он принял все меры, какие только могла подсказать самая изощрённая осторожность, всё же, тревожась об успехе, напуганный и дрожащий, он приказал Макрону в случае беспорядков, если потребуется, освободить Друза, второго сына Германика, которого тогда держал в заточении во дворце, и выставить его перед толпой как предводителя. Он также приготовил корабли, чтобы бежать в далёкую провинцию и просить помощи у легионов, если опасность станет серьёзной. Боясь, что гонцы могут задержаться из-за непредвиденных препятствий, он сам взобрался на вершину скалы и наблюдал за сигналами, которые должны были сообщить ему о происходящем. Эти предосторожности выдают низкую душу и делают Тиберия столь же презренным, сколь он ненавистен за свою жестокость. Но ему не пришлось прибегать к крайним мерам: всё прошло в полном спокойствии.

Макрон, прибыв ночью в Рим, передал приказы консулу Регулу и Грацилу Лакону, начальнику ночной стражи. На следующее утро он поднялся во дворец (поскольку сенат должен был собраться в храме Аполлона, примыкавшем к нему) и, встретив Сеяна, заметил его беспокойство из-за отсутствия послания от императора. Тогда он шепнул ему на ухо, что привёз указ о даровании ему трибунской власти. Это было пределом мечтаний Сеяна: он поверил лестной новости и вошёл в сенат, полный радости. Тем временем Макрон отстранил преторианцев, сопровождавших Сеяна и охранявших сенат, показав им патент, которым он назначался их командиром, и пообещав награды от имени Тиберия. Вместо них вокруг храма были расставлены солдаты ночной стражи. Затем, войдя внутрь, он передал письмо Тиберия консулам, тут же вышел и, приказав Лакону бдительно следить за порядком, поспешил в лагерь преторианцев, чтобы предотвратить возможные волнения из-за падения их начальника.

Тем временем письмо зачитали в сенате. Оно было длинным, исполненным жалкой низости, но составленным с величайшим искусством. В нём не было ни слова обвинения против честолюбца, замышлявшего свергнуть императора. Оно начиналось с совершенно другой темы, затем следовал короткий и мягкий выпад против Сеяна, после чего Тиберий переходил к другим делам, потом вновь возвращался к Сеяну, делал ему незначительный упрёк и внезапно заканчивал приказом казнить двух сенаторов, преданных министру, а его самого отправить в тюрьму. Он не осмелился прямо приказать его казнить, не доверяя своим силам и опасаясь, что внезапное объявление крайней меры вызовет слишком большой переполох. В конце он представлял себя слабым и беззащитным стариком и просил, чтобы один из консулов прибыл за ним на Капри с отрядом солдат, дабы он мог безопасно добраться до Рима.

Хитроумное письмо возымело желаемый эффект. Если бы Сеян с самого начала понял, к чему оно клонит, он мог бы покинуть сенат, и у него было достаточно сторонников, чтобы поднять мятеж в городе. Но поскольку первые упрёки Тиберия касались лишь незначительных вещей, он не встревожился. Он уже сталкивался с подобными мелкими неприятностями, которые не имели последствий. Он решил, что и на этот раз всё обойдётся, и оставался спокоен до конца.

Как только был зачитан приказ об аресте, преторы и народные трибуны окружили его, чтобы лишить возможности сопротивляться. Тогда явился страшный пример изменчивости человеческих судеб. В начале заседания все сенаторы толпились вокруг него, поздравляя с предстоящим получением трибунской власти, осыпали его лестью, наперебой выражали готовность служить, вымаливали его покровительство. После чтения письма они бежали от него, ненавидели, не желали даже сидеть рядом, и среди стольких льстецов он не нашёл ни одного друга. Более того, самые яростные противники оказались именно теми, кто был с ним наиболее тесно связан и, опасаясь последствий несчастливой дружбы, старался затмить её самыми явными проявлениями лютой ненависти.

Среди этого шума консул Регул вызвал Сеяна, но тот не сдвинулся с места – не из гордости (он был уже унижен), а потому, что, привыкнув отдавать приказы, разучился повиноваться. Консулу пришлось повторить вызов дважды и трижды. Наконец, Сеян спросил: «Это меня вы зовёте?» И в тот момент, когда он поднялся, вошёл Лакон и взял его под стражу. Хотя было очевидно, что никто в сенате не собирается защищать Сеяна, консул, опасаясь множества его родственников и клиентов, не решился проводить формальное голосование. Он ограничился тем, что спросил мнение одного сенатора, и когда тот высказался за тюремное заключение, преступника под конвоем магистратов и Лакона повели в темницу.

Народ не мог не последовать примеру сената. Легкомысленная толпа всегда идёт за удачей и обращается против побеждённых. Если бы Сеян преуспел, она провозгласила бы его Августом. Теперь же, несчастного, она осыпала оскорблениями и насмешками. На всём пути от дворца до тюрьмы его встречали криками и улюлюканьем; если он пытался закрыть лицо, его отрывали, чтобы усилить его унижение. Ему припоминали жестокость к тем, кого он погубил, издевались над его тщетными надеждами. Его статуи валили и разбивали, показывая, что ждёт его самого, и в этих изображениях он видел свою близкую участь.

Поскольку народ был настроен самым благоприятным образом, а преторианцы не проявляли активности, консул в тот же день созвал сенат в храме Согласия возле тюрьмы. Там Сеян был приговорён к смерти и немедленно казнён. Его тело волокли крюком на Гемониеву террасу, и чернь три дня глумилась над трупом, пока наконец не бросила жалкие остатки в реку. Сеян был казнён 18 октября. Его имущество сначала поступило в государственную казну, а на следующий год, по прихоти, не имевшей смысла, было передано в императорскую казну.

Вся его семья погибла вместе с ним. Старший сын, по-видимому, последовал за ним вскоре. Малолетний возраст другого сына и дочери, казалось, вызвал колебания: стоит ли наказывать их за преступление, в котором они не могли участвовать. Но страх прогневать Тиберия снисходительностью, противоречащей его намерениям, заставил прибегнуть к жестокости. Им также вынесли смертный приговор и отправили в тюрьму. Сын понимал свою участь; дочь же была настолько мала, что сквозь слёзы спрашивала, в чём её вина и куда её ведут. Она клялась, что больше не провинится, и просила наказания, подобающего её возрасту. Тацит и Дион добавляют, что поскольку казнь девушки, не достигшей брачного возраста, была беспрецедентной, палачу приказали сначала обесчестить её в тюрьме, а затем задушить, – чтобы прикрыть бесчеловечность бесчестьем. Дион утверждает, что это была та самая девочка, которую обручили с сыном Клавдия; если так, то её брак был устроен, едва она родилась.

Апиката, давно отвергнутая Сеяном, не была осуждена сенатом. Но смерть детей и вид их тел, выставленных на Гемониевой террасе, причинили ей такую невыносимую боль, что она не пережила её. Она покончила с собой, предварительно составив и отправив Тиберию записку, в которой раскрыла чёрный и отвратительный заговор, отравивший его сына Друза.

До этого момента он пребывал в заблуждении, считая, что юный принц умер от болезни, вызванной невоздержанностью. Чтобы раскрыть ужасную тайну, он подверг пыткам евнуха Лигда и врача Евдема, и когда их признания подтвердили, что Друз пал жертвой Ливиллы и Сеяна, это страшное открытие заставило его возненавидеть весь род человеческий. Он убедился, что все люди – негодяи, и его природная жестокость неимоверно усилилась. Поэтому я с трудом верю рассказу Диона о смерти Ливиллы. Историк пишет, что Тиберий из уважения к Антонии предоставил ей решать судьбу дочери, и Антония, несмотря на мягкость характера и материнскую любовь, не простила Ливиллу и уморила её голодом. Маловероятно, чтобы Тиберий, возненавидевший весь человеческий род из-за преступлений Ливиллы, пощадил её саму. Несомненно, эта преступница была казнена по его приказу. На следующий год сенат постановил уничтожить её изображения.

Примечательно, что при падении столь могущественного фаворита, каким был Сеян, никто не осмелился встать на его сторону. Правда, кое-где вспыхивали беспорядки, но они были вызваны яростью против ненавистного министра. Толпа растерзала нескольких известных его приспешников, которые, пользуясь его покровительством, творили насилие. Однако преторианцы были недовольны тем, что для ареста виновного император предпочёл их ночной страже. Они сбились в толпу, разграбили и подожгли несколько домов. Но этот беспорядок был быстро прекращён магистратами, которым Тиберий велел особо следить за безопасностью города, а ещё эффективнее – щедрой раздачей по тысяче денариев каждому солдату. Легионы в Сирии также получили награду от Тиберия, поскольку только они никогда не помещали изображений Сеяна среди своих знамён.

После расправы с Сеяном и его семьёй сенат опозорил его память самыми унизительными декретами. Было запрещено носить по нему траур; как освободившись от рабства благодаря его смерти, на форуме воздвигли статую Свободы; постановили, чтобы магистраты и все жреческие коллегии ежегодно отмечали день его казни играми и празднествами. Были также назначены новые почести Тиберию, но угрюмый принц отказался от них. Он даже не принял делегации от сената, всадников и народа, явившихся его поздравить, а консула Регула, так хорошо ему послужившего, который прибыл на Капри, чтобы сопроводить его в Рим (как он сам писал в письме против Сеяна), он прогнал. Возможно, в этом диком поведении была не только жестокость, но и страх. Он был так напуган, что даже после смерти Сеяна провёл несколько месяцев, не выходя из дома Юпитера – видимо, самого укреплённого среди двенадцати дворцов, построенных им на острове.

Сенат, поняв, что чрезмерные почести, возданные Сеяну, вскружили ему голову, постановил, чтобы впредь ни один гражданин не удостаивался подобного и чтобы клятвы приносились только именем императора. И всё же это мудрое собрание почти сразу же предалось лести в адрес Макрона и Лакона. Оба получили денежные награды из государственной казны: Макрон – преторские инсигнии, Лакон – квесторские и прочие привилегии. Но эти сановники, наученные недавним примером Сеяна, отказались от опасных почестей.

В Риме никто не обратил внимания на событие, которому предстояло изменить весь мир. Иисус Христос, наш Спаситель, проповедовал тогда в Иудее Евангелие и основывал духовное царство, предсказанное пророками и призванное покорить силой слова все земные царства.

Примечания:

[1] Дион Кассий (LVII, 4) сообщает, что за четыре года до описываемых событий Тиберий запретил консулам выступать в суде в защиту частных лиц, заявив, что если бы он был консулом, то не стал бы этого делать. Можно предположить, что речь шла о гражданских тяжбах, частных делах, в которых, по его мнению, консулу не подобало выполнять функции адвоката. Иначе он относился к публичным процессам, где рассматривались уголовные преступления: здесь была важна грань, особенно если бы преступления Силия были действительными.

[2] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 53.

[3] КВИНТИЛИАН, «Наставления оратору», XII, 11.

[4] Именно это говорит Ахилл у Гомера глашатаям, пришедшим забрать Брисеиду («Илиада», I, 335).

[5] Ныне Спарлонга.

[6] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 66.

[7] Я уже отмечал, что Гемонии были местом, где выставлялись тела казненных преступников. К ним вели несколько ступеней.

[8] ДИОН КАССИЙ, LVIII; ПЛИНИЙ, VIII, 40.

[9] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 53.

[10] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 47.

[11] ИОСИФ ФЛАВИЙ, «Иудейские древности», XVIII, 8.

[12] Рийкиус в своих комментариях к пятой книге Тацита склонен считать, что Тиберий пообещал Сеяну брак с одной из своих внучек. Он опирается на упоминание о Сеяне как о «зять Тиберия» у Тацита (V, 6 и VI, 8). Однако у этой версии есть слабые места. Во-первых, разница в возрасте: внучки Тиберия были совсем юными, а Сеяну на момент смерти не могло быть меньше пятидесяти. Во-вторых, Тацит, описывая в шестой книге браки трёх внучек императора, ни словом не упоминает о подобном обещании. Поэтому я придерживаюсь общепринятого мнения: Ливиллия, будучи невесткой Тиберия, могла считаться его «дочерью», а её жених – «зятем» принцепса.

[13] Или, точнее, восьмой, как уточняет г-н де Тильмон.

[14] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 54.

[15] ЮВЕНАЛ, «Сатиры», X.

[16] Пятьсот либр.

[17] Светоний говорит о девяти месяцах. Но этот промежуток слишком велик и противоречит Тациту, который пишет, что Тиберий покинул Капри в начале следующего года, чтобы путешествовать по Кампании и приблизиться к Риму.