Консулы: Г. Азиний – Г. Антистий.

774 год от основания Рима. 23 год от Р. Х.

Тиберий уже насчитывал девятый год своего правления, отмеченный неизменным благополучием с тех пор, как он пришел к власти. Государство пребывало в спокойствии, его дом процветал, и даже смерть Германика он считал частью своих успехов. Однако в консульство Азиния и Антистия на его семью обрушились несчастья, вызванные либо его собственными действиями, либо поддержкой того, кто стал ее врагом и разрушителем. Речь, конечно, идет о Сеяне, который, стремясь проложить путь к верховной власти, отравил Друза, погубил Агриппину и ее старших сыновей и в конце концов – хотя и слишком поздно – понес заслуженную кару за свои преступления. Чтобы лучше понять этот мрачный замысел, упорно осуществлявшийся Сеяном на протяжении многих лет, важно не прерывать нить повествования. Поэтому я начну с того, что отделю эти события от всех посторонних фактов.

В этом году Тиберий вновь возобновил свою избитую и наскучившую всем притворную игру с намерением посетить провинции. Он даже приводил доводы, вынуждавшие его к этому: множество ветеранов, трудности с набором новобранцев из-за недостатка добровольцев, а те немногие, кто соглашался, были в основном вольноотпущенниками и бродягами, лишенными как мужества, так и чести. В истории Республики отмечалось, что древнеримское войско состояло исключительно из состоятельных граждан, для которых хотя бы умеренное благосостояние было причиной заботиться о спасении государства. И хотя прошло уже около ста тридцати лет с тех пор, как Марий отошел от этого правила, размышления Тиберия показывают, что оно еще не было полностью забыто.

По случаю своего доклада сенату Тиберий кратко изложил военные силы, которые Республика содержала в провинциях. Сообщение Тацита об этом, включая союзных Риму царей, представляет не только исторический интерес, но и полезно для последующего повествования.

Италия была защищена двумя флотами: один – в Мизене на Тирренском море, другой – в Равенне на Адриатике. Для обеспечения безопасности на западе Август разместил у берегов Фрежюса некоторое количество военных кораблей, захваченных при Акции. Порт Фрежюса, некогда отличный, к тому времени уже несколько веков как заилился. Этот третий флот был меньше двух предыдущих. К этим чисто римским морским силам следует добавить союзные эскадры, состоявшие из кораблей, предоставленных подданными империи. Они были распределены по всему Средиземноморью в наиболее подходящих местах. У римлян также было два флота иного рода – состоявшие из простых лодок на Рейне и Дунае, с помощью которых они контролировали течение этих великих рек.

Что касается сухопутных сил, то крупнейшее их скопление находилось на Рейне – восемь легионов, охранявших как Галлию, так и Германию. Испания, окончательно усмиренная лишь при Августе, была занята тремя легионами. В Мавритании правил Юба, получивший царство от римского народа. Собственно Африка обычно содержала лишь один легион, но для войны с Такфаринатом туда была переброшена вторая легион из Паннонии, вскоре возвращенная обратно. Два легиона стояли в Египте, четыре – в Сирии. Иберия, Албания и другие мелкие государства на востоке управлялись своими царями под покровительством империи. Фракия была разделена между Реметалком и детьми Котиса. Пять легионов охраняли дунайскую границу: три в Паннонии, два в Мёзии. В Далмации также находились два легиона, которые могли как поддержать дунайские войска, так и быстро прийти на помощь Италии в случае необходимости. Сам Рим не оставался без защиты: три городские когорты и девять преторианских обеспечивали его спокойствие.

Таким образом, Римская империя в мирное время содержала двадцать пять легионов, что составляло сто двадцать пять тысяч человек. Если добавить двенадцать когорт, предназначенных для охраны города и императора, общая численность войск достигала почти ста сорока тысяч. Вдвое больше было вспомогательных и союзных войск.

Стоит отметить, что практика постоянного содержания армии введена лишь при Августе. Пока существовала республика, войска набирались только для конкретных войн и распускались по их окончании. Однако даже без изменения формы правления расширение империи и соседство с варварскими народами неизбежно требовали от римлян содержания войск хотя бы на границах.

Другое важное наблюдение: легионы постоянно дислоцировались в провинциях, которые им поручалось охранять. Летом они находились в походных лагерях, зимой – в так называемых зимних лагерях. Римские солдаты всегда жили в лагерях, никогда в городах. Из этих постоянных зимних стоянок выросли многие города, существующие и поныне, например, Сантен в земле клевов, Вена в Австрии и многие другие.

Но вернемся к нашему повествованию.

Тацит, перечислив военные силы при Тиберии, дает краткий обзор его правления до девятого года, когда начался роковой перелом – или, точнее, когда император перестал сдерживаться и дал полную волю своему естественному тираническому нраву.

Он выказывал большое уважение к сенату, где обсуждались все государственные дела и важнейшие частные вопросы. Первые сенаторы могли свободно высказываться и развивать свои мысли, а если они впадали в лесть, он сам останавливал их и возвращал к сути дела. При назначении на должности он учитывал знатность рода, военные заслуги, таланты, полезные в мирное время, и все признавали, что его выбор падал на самых достойных. Консулы и преторы пользовались внешним блеском своих званий, магистраты низшего ранга осуществляли власть в рамках своих полномочий, а законы (за исключением законов об оскорблении величества) применялись по своему истинному назначению – для поддержания общественного блага.

Доходы государства, как и прежде, отдавались на откуп компаниям римских всадников. Свои личные владения и финансы император поручал людям безупречной честности, часто известным ему лишь по слухам, и, назначив их, оставлял на местах сверх всякой меры, позволяя стареть в должности.

Дороговизна съестных припасов тяжело ложилась на простой народ, но вины принцепса в этом не было. Напротив, он всеми силами старался смягчить последствия неурожаев, трудностей мореплавания и кораблекрушений, заботой и щедростью. Четырьмя годами ранее, как сообщает Тацит, во время голода Тиберий установил твердые цены на хлеб и выдавал торговцам по два сестерция за бушель в виде поощрения.

Он не допускал введения новых налогов в провинциях и притеснений при взимании старых, пресекал алчность и жестокость магистратов и не позволял, чтобы подданные империи страдали от насилия или теряли имущество из-за грабежей и несправедливостей.

Его владения в Италии были весьма скромны, рабы – скромного поведения, дом – ограничен небольшим числом вольноотпущенников. Если у него возникали тяжбы с частными лицами, они решались в обычном судебном порядке.

Однако всем этим достоинствам не хватало обаяния. Он творил добро угрюмо и внушая страх. Но, по крайней мере, он его творил, пока был жив его сын. Тацит приписывает это Сеяну, который, находясь в начале своего возвышения и еще не укрепившись окончательно, хотел показать себя с лучшей стороны, а также, если его действия вызывали жалобы, боялся мести Друза, чью непримиримую ненависть к себе он хорошо знал.

Год консульства Азиния и Антистия, за исключением смерти Друза, о которой мы поговорим отдельно, не отмечен сколько-нибудь значительными событиями. Города Кибира в Азии и Эгира в Ахайе, сильно пострадавшие от землетрясений, получили от Тиберия и сената освобождение от налогов на три года. Вибий Серен, проконсул Бетики, человек буйный и вспыльчивый, был осужден за жестокость и тиранию и сослан на остров Аморг, один из Спорад. Карсий Сакердон обвинялся в поставках хлеба Такфаринату, врагу римского народа, но был оправдан. Гай Гракх, замешанный в том же обвинении, также вышел сухим из воды, хотя и не без труда. Он был сыном Семпрония Гракха, чью смерть в начале правления Тиберия мы уже описали, и в детстве последовал за отцом в изгнание на остров Керкину. Там, среди ссыльных, людей необразованных, у которых невежество сочеталось с низостью души, он получил самое дурное воспитание. Оставшись после смерти отца без средств, он вынужден был заняться мелкой торговлей, перевозя товары между Африкой и Сицилией. И все же такая нищета не избавила его от опасностей, связанных с высоким происхождением. Если бы не защита Элия Ламии и Луция Апрония, бывших проконсулами Африки, он стал бы жертвой своего несчастного, хоть и знаменитого имени, и отцовской судьбы.

Бесчинства пантомимов стали невыносимы. Они сеяли всевозможные беспорядки: мятежи во время игр, разврат в семьях. Преторы жаловались на них сенату, но больше ничего не могли сделать, поскольку Август, как мы уже отмечали, лишил магистратов большей части права надзора за театралами. Тиберий был далеко не столь снисходителен: лишь политические соображения заставляли его сначала действовать осторожно. Но в конце концов он предложил сенату обуздать наглость актеров, и был издан указ об их изгнании из Италии.

Он по-прежнему ставил сенат в известность обо всех делах, вплоть до того, что, получив жалобы от народов Азии на своего прокуратора Луциллия Капита, потребовал рассмотрения этого вопроса сенатом и прямо заявил, что дал Капиту лишь право надзора за своими рабами и доходами в Азии. Если же тот присвоил себе полномочия претора и использовал военную силу, то вышел за рамки данных ему указаний, и союзники империи должны получить справедливость. На этом основании было начато дело против Капита, и он был осужден. Таковы были тогда узкие пределы власти императорских прокураторов, особенно в провинциях, где над ними стояли пропреторы или проконсулы. Впоследствии они значительно расширили свои права.

Азия, добившись справедливости в отношении прокуратора Капита, а ранее – проконсула Силана, выразила благодарность кощунственной лестью, которую, впрочем, оправдывал обычай. Она попросила и получила разрешение построить храм в честь Тиберия, Ливии и сената. Нерон, старший сын Германика, от имени народов Азии произнес в сенате благодарственную речь своему деду, которую слушали с восторгом. Казалось, они видят и слышат самого Германика. Действительно, юный принц обладал скромностью и достоинством, вполне подобающими его происхождению и еще более возвышавшимися из-за опасностей, которым он подвергался из-за известной ненависти к нему Сеяна.

Разрешение на строительство храма было дано всей Азии сообща, но затем возникли споры о выборе города, который удостоится этой чести. Три года спустя в Риме появились делегации одиннадцати азиатских городов, оспаривавших это почетное право и приводивших каждый свои доводы. Сенат вынес решение в пользу Смирны.

Смерть Луциллия Лонга глубоко опечалила Тиберия. Это был его давний друг, единственный из сенаторов, сопровождавший его в изгнании на Родос. И хотя Лонг был человеком нового рода, после смерти ему были оказаны величайшие почести, какие только могли быть оказаны гражданину: похороны за государственный счет и статуя на форуме, построенном Августом.

Я уже отмечал стремление Тиберия, следуя примеру Августа, поддерживать и возвышать достоинство жречества весталок. В этом году он вновь подтвердил это, выделив два миллиона сестерциев Корнелии, только что избранной на место Сканции. Одновременно было постановлено, что Ливия, присутствуя на зрелищах, будет занимать место среди весталок.

СЕР. КОРНЕЛИЙ ЦЕТЕГ. – Л. ВИЗЕЛЛИЙ ВАРРОН. 775 г. от Р.Х. 24 г. н.э.

В консульство Цетега и Визеллия римский народ наконец избавился от затяжной и не слишком почетной войны с разбойником Такфаринатом. До этого полководцы, считая, что сделали достаточно для триумфальных отличий, оставляли врага в покое. Уже три статуи в Риме были увенчаны лаврами за победы над Такфаринатом, а он, все так же могущественный, продолжал опустошать Африку. Его силы даже возросли за счет множества мавров, дезертировавших из царства Птолемея, сына Юбы, – молодого, беспечного правителя, находившегося под влиянием своих вольноотпущенников. Его гордые подданные, презирая министров, еще отмеченных клеймом рабства, без колебаний предпочли войну и оружие. Царь гарамантов предоставлял Такфаринату убежища для награбленного и помогал в грабежах, посылая не регулярные войска, а легкие отряды, чья численность преувеличивалась молвой из-за их дальнего происхождения. Более того, все беспокойные и обездоленные жители римской провинции стекались к нумидийцу с тем большей уверенностью, что Тиберий, полагая, будто после подвигов Блеза в Африке врагов там не осталось, приказал вернуть девятый легион в Паннонию. Долабелла, преемник Блеза, не осмелился его задержать, боясь больше приказа принцепса, чем превратностей войны.

Такфаринат воспользовался этим, распустив среди своих слух, что у римлян есть и другие враги, и именно это заставляет их понемногу уходить из Африки, так что немногочисленных оставшихся можно легко раздавить, если все, кто дорожит свободой, объединят усилия. Собрав все свои войска, он осадил город Тубуску.

Узнав об этом, Долабелла взял имевшиеся под рукой силы и двинулся на врага. Уже само появление римлян, внушавшее страх, и преимущество их пехоты над народами, умевшими сражаться только верхом, заставило его снять осаду. Затем он укрепил выгодные позиции в округе и, узнав, что вожди мусуланов замышляют мятеж, схватил их и обезглавил. После этого он разработал план окончания войны. Учитывая опыт предыдущих кампаний, показавший, что против врага, рассыпавшегося по стране и избегавшего прямых столкновений, бесполезно действовать крупными силами, он приказал царю Птолемею присоединиться к нему с войсками, набранными в его стране, разделил римлян на четыре отряда под командованием легатов и трибунов, а мавров распределил по нескольким подвижным лагерям под началом своих вождей. Сам он находился повсюду, переезжая от одного отряда к другому и руководя всеми действиями.

Вскоре после этих приготовлений он получил известие, что нумидийцы расположились станом возле полуразрушенного форта, который они когда-то сожгли и называли Муэя, считая себя в безопасности среди окружавших его обширных лесов. Долабелла немедленно выступил с конницей и пехотой, которым было приказано взять только оружие для быстроты, но не знать о планах полководца. На рассвете римляне появились, пробудив варваров звуками труб и угрожающими криками. Они шли в полном порядке: пехота сомкнутыми рядами, конница на флангах, все готово к бою. Нумидийцы же, застигнутые врасплох, не могли даже использовать своих лошадей, которые были либо привязаны, либо паслись на ближайших лугах. Ни оружия, ни строя, ни согласованности – скорее стадо, чем войско, и римлянам оставалось только рубить, убивать и брать в плен. Солдаты, разъяренные воспоминаниями о перенесенных тяготах и радуясь возможности наконец сразиться с врагом, всегда уклонявшимся от боя, утолили свою месть потоками крови.

Долабелла хотел закончить войну. Он приказал всем отрядам сосредоточиться на поимке Такфарината, которого они преследовали столько лет. Нумидиец не смог бежать, но решил умереть достойно. Видя своих телохранителей рассеянными, сына плененным и римлян, окруживших его со всех сторон, он бросился прямо на копья, избежав плена и найдя смерть в бою. Так завершилась эта затянувшаяся война.

Долабелла просил триумфальных отличий, но Тиберий отказал, чтобы не затмевать славу Блеза, дяди Сеяна. Однако это не прибавило Блезу уважения, а отказ в заслуженной награде лишь увеличил славу Долабеллы, который с меньшими силами взял знатных пленников, убил вождя врагов и закончил войну. Его победа получила дополнительный блеск благодаря редкому в Риме зрелищу – посольству гарамантов, явившихся с извинениями за помощь Такфаринату.

В знак признания заслуг Птолемея в этой войне был возрожден древний, почти забытый обычай: сенатор привез ему дары, которые сенат некогда вручал иноземным царям – скипетр из слоновой кости и пурпурную тогу, украшенную вышивкой. Посол должен был торжественно признать его царем, союзником и другом римского народа.

В том же году Италия столкнулась с угрозой восстания рабов. Зачинщиком стал некий Т. Куртисий, бывший солдат преторианской когорты. Этот дерзкий человек, оказавшись близ Брундизия, в краю, полном рабов, занятых пастьбой скота и земледельческим трудом, чья тяжелая жизнь делала их почти дикими и готовыми на все, сначала собирал тайные сходки, а затем открыто призывал рабов к свободе. К счастью, в это же время в Брундизий прибыли три военных корабля для сопровождения торговых судов в этих водах. Квестор Курций Луп, находившийся на месте, высадил с них солдат и, сформировав небольшой отряд, подавил заговор в зародыше, не дав ему окрепнуть. Император поспешил отправить трибуна Стация с надежными войсками, и тот доставил в Рим главаря мятежа и его главных сообщников. Так был восстановлен порядок и спокойствие в городе, уже встревоженном бесчисленным количеством рабов, заполонивших его, в то время как свободное население неуклонно сокращалось.

Это множество рабов, введенное роскошью, было одним из величайших зол и опасностей империи. Сенека [9] сообщает, что когда кто-то предложил в сенате отличать рабов от свободных по одежде, это мнение было отвергнуто. «Тогда поняли, – говорит он, – какой опасности мы подверглись бы, если бы рабы получили возможность сосчитать нас».

Вот все события вне Рима за год, историю которого я сейчас пишу. Остальное касается почти исключительно печальных вещей – обвинений и приговоров, большей частью несправедливых.

Л. Пизон, о котором я приводил по Тациту [10] примеры замечательной гордости, терпеливо сносившиеся Тиберием, наконец испытал, что этот скрытный принцепс обладает хорошей памятью. Кв. Граний обвинил его в тайных речах, оскорбительных для величия императора, и добавил, что в его доме можно найти яд и что он ходит в сенат с мечом под одеждой. Последние обвинения были слишком нелепы, чтобы в них поверили, и их проигнорировали. Однако многочисленные другие обвинения были выслушаны. Во время следствия Пизон своевременно умер, избежав неминуемого осуждения.

Не стоит жалеть судьбу Кассия Севера, этого злоязычного оратора, изгнанного еще при Августе. Местом его ссылки был остров Крит, где он мог жить спокойно. Но, подчиняясь своей сатирической натуре, он продолжал писать пасквили, которые разожгли старые вражду и привлекли новую. По жалобам, поступившим в сенат, был вынесен второй приговор: Кассия официально сослали, конфисковали его имущество и перевели с Крита на остров Сериф, который был просто скалой. Там он доживал свои дни в крайней нищете, не имея даже одежды.

В то же время Тиберий совершил еще один акт правосудия. Плавтий Сильван выбросил свою жену Апронию из окна, и мотив этого преступления остался неизвестным. Его тесть Л. Апроний немедленно привел его к императору. Плавтий отвечал смущенно и путано, как будто все еще был во власти сна, пытаясь убедить, что жена покончила с собой. Тиберий сразу взял дело в свои руки: он отправился в дом Плавтия, осмотрел комнату и нашел доказательства сопротивления Апронии и насильственного выталкивания. Дело было передано в сенат и рассмотрено. Ургулания, бабка Плавтия, прислала ему кинжал. Поскольку она была близкой наперсницей Ливии, все поняли, что это было тайное указание императора. Плавтий попытался заколоться мечом, но, не сумев, приказал вскрыть себе вены. Его бывшая жена Нумантина была обвинена в том, что свела его с ума колдовством, но доказательств не нашлось, и ее оправдали.

Вскоре сенат был потрясен ужасным зрелищем: сын обвинял отца. Обоих звали Вибий Серен. Отец, вернувшись с поста наместника Бетики, как я уже говорил, был сослан на остров Аморгос. Теперь его привезли оттуда для ответа на обвинение. Он предстал в жалком состоянии, закованный в цепи, тогда как его сын, изысканно одетый, с веселым и уверенным видом, выступая одновременно как доносчик и свидетель, излагал план (скорее вымысел) заговора отца против принцепса и мнимые приготовления к восстанию в Галлии. Он также втянул в дело бывшего претора Цецилия Корнута, якобы финансировавшего отца. Корнут, не вынеся позора суда, исход которого, судя по примерам, мог быть только бесчестным, покончил с собой.

Это было плохим предзнаменованием для обвиняемого. Но он не пал духом и, обращаясь к сыну, потрясал цепями, призывая богов покарать сыновью нечестивость. Он молил вернуть ему ссылку, где он мог бы жить вдали от такой подлости, но покарать неблагодарного сына. Он утверждал, что Корнут невиновен и напрасно испугался. «Доказательство будет ясным, – добавил он, – если назовут других сообщников. Ведь я не мог замышлять убийство императора и мятеж в провинции в одиночку». Тогда обвинитель назвал Гн. Лентула и Сея Туберона, двух знатнейших сенаторов, близких друзей Тиберия, одного – глубокого старика, другого – тяжело больного. Лентул, присутствовавший на заседании, рассмеялся над таким абсурдным обвинением. Тиберию стало стыдно, и он сказал: «Я не был бы достоин жизни, если бы Лентул желал мне смерти». Однако, ненавидя обвиняемого, он приказал пытать рабов, но те ничего не сказали против хозяина. Тогда обвинитель, мучимый угрызениями совести и страхом перед народом, открыто грозившим ему Тарпейской скалой или казнью за отцеубийство, тайно бежал из города. Его поймали в Равенне, вернули в Рим и заставили продолжить обвинение.

Доказательств не было, но ему помогла старая ненависть Тиберия к обвиняемому, который после участия в осуждении Либона, не получив ожидаемой награды, написал императору дерзкое письмо, чем вызвал его гнев. Тиберий вспомнил эту обиду спустя восемь лет и заявил, что находит преступным поведение Серена за эти годы, хотя, по его словам, упорство рабов скрыло судебные доказательства.

При голосовании некоторые сенаторы предложили смертную казнь, но Тиберий, понимая, насколько это противоречащее законам решение сделает его ненавистным, воспротивился. Азиний Галл предложил ссылку на острова Гиар или Донузу. Император отверг и это, сказав, что эти острова лишены воды, а осужденному на жизнь нужно обеспечить necessities жизни. Так Серен был возвращен на Аморгос.

В связи с самоубийством Корнута некоторые предложили лишать доносчиков наград, если обвиняемый в оскорблении величия предвосхищал приговор самоубийством. Сенат охотно поддержал эту идею. Но Тиберий, забыв обычную сдержанность, резко и жестко выступил в защиту доносчиков. «Вы хотите уничтожить законы и подвергнуть республику крайней опасности, – сказал он. – Лучше отмените законы, чем устраните их защитников». Так, по словам Тацита [11], доносчики, эта общественная язва, которую не могли сдержать даже самые суровые наказания, напротив, поощрялись надеждой на награды.

«Однако верно, что обычно обвиняемый, который убивал себя, хотя бы частично лишал своих обвинителей их алчности. Тогда его имущество не подлежало конфискации и переходило к его наследникам; его завещание исполнялось, и, следовательно, ни одна часть его собственности не доставалась обвинителям. Закон предоставлял им добычу только от тех, кого они добились осуждения. Если приговор не был вынесен, их добыча ускользала от них. Но всё это предполагало, что добровольная смерть обвиняемого прекращала преследование. Так чаще всего и происходило, и сенат в эти несчастные времена хотел бы сделать это общим правилом. Тиберий же, напротив, настаивал на своём праве либо полностью удовлетворить свою месть, либо щедро вознаградить обвинителей; и для этого он приказывал продолжать судебные процедуры, когда считал нужным, до вынесения окончательного приговора, который имел бы те же последствия для имущества обвиняемого, как если бы он был ещё жив. Именно это мы видели на примере Скрибония Либона и Гн. Пизона.

Более того, даже почётные награды – статуи, триумфальные украшения – Тиберий, по свидетельству Диона, не стеснялся раздавать доносчикам: то есть он использовал малейший предлог мнимых заслуг перед государством, чтобы наградить этими отличиями людей, которые на самом деле заслужили их только своими обвинениями. Это привело к такому обесцениванию этих почестей, что некоторые достойные люди отказывались от них, боясь быть смешанными с теми, кто получал их столь недостойным образом.

Среди множества печальных событий, следовавших одно за другим, слабым и мимолётным утешением и поводом для радости стало то, что Тиберий помиловал римского всадника Г. Коминия, уличенного в сочинении против него сатирических стихов. Он даровал прощение виновному по просьбе его брата, который был сенатором. Ему аплодировали, но в то же время удивлялись, что, зная добро и понимая, какую славу приносит милосердие, он предпочитал суровость и жестокость. Ведь нетрудно отличить, когда похвалы, адресованные принцепсам, идут от сердца или являются результатом лести и притворства. Сам он, который во всех других случаях казался скованным и с трудом подбирал слова, если дело касалось доброго поступка, выражался легко и свободно.

Он сурово обошёлся с П. Суилием, бывшим квестором Германика. Это была продажная душа, которая, исполняя обязанности судьи, брала деньги с тяжущихся. За это преступление его всего лишь изгнали из Италии. Тиберий же потребовал, чтобы его заточили на острове, настаивая на этом так сильно, что даже поклялся, что это в интересах республики. Тогда это сочли чрезмерным. Последующие события оправдали его, когда при правлении Клавдия тот же Суилий, став всемогущим при этом слабоумном принцепсе, бесчестно злоупотреблял своим влиянием и продавал его тому, кто больше заплатит.

Фирмий Кат, неверный друг Либона, по отношению к которому он играл двойную роль соблазнителя и предателя, был в это же время обвинён и уличен в том, что возвёл ложные обвинения в оскорблении величества на свою собственную сестру. Здесь Тиберий повёл себя совсем иначе. Он смягчил суровость сенаторов, приговоривших Фирмия к изгнанию, и, скрывая под ложными предлогами признательность за услугу, которую тот ему когда-то оказал, добился того, что его просто лишили звания сенатора.

Изложив эти факты, Тацит на мгновение прерывает нить своего повествования, чтобы в некотором роде извиниться перед читателями за неприятную тему, на которой он задерживает их внимание: бесчеловечные приказы, непрерывные обвинения, лживые дружбы, невинные, наказанные муками, предназначенными для виновных, одни и те же причины, всегда приводящие к одинаковому концу – всё похоже, всё способно навести скуку. «Пусть не сравнивают наши анналы, – говорит он, – с сочинениями тех, кто писал историю древней республики. У них были богатые темы для описания: важные войны, взятие городов, обращённые в бегство и взятые в плен цари; или, если им приходилось говорить о внутренних делах государства, раздоры консулов с народными трибунами, аграрные законы, зависть и раздоры между народом и сенатом – всё это давало их красноречию простор для блеска. Наш же труд, – добавляет он, – ограничен узкими рамками и не даёт нам никакой славы для собирания: полное спокойствие, лишь изредка нарушаемое лёгкими потрясениями, вечно мрачный и угрюмый облик города, принцепс, вовсе не стремящийся расширить свои границы, – вот к чему мы сводимся».

Размышление Тацита очень справедливо. Бесспорно, такой материал мало что даёт и в руках заурядного писателя легко стал бы утомительным. Но кисть Тацита оживляет и делает интересным всё, что он изображает; и если главная польза истории – познавать людей, то ни один историк не достиг этой цели лучше, чем он, поскольку никто не проникал глубже и не раскрывал с большим мастерством все изгибы человеческого сердца.

Он замечает, что его труд может быть полезен тем, кому предстоит жить под властью римских императоров. «Ибо, – говорит он, – лишь немногие способны по собственной проницательности отличить честное от порочного, полезное от вредного; большинству нужно учиться на примерах других».

Я добавлю, что, поскольку основа человеческого характера всегда остаётся неизменной, уроки, которые дают сочинения Тацита, подходят для всех стран и всех веков. Благоразумным читателям следует мудро применять их, учитывая существенные различия между чисто военным правлением и властью, основанной на законах; между властью, всегда тревожащейся о законности своего происхождения и потому склонной подозрительно относиться даже к добродетели, и скипетром, чьи права, столь же древние, как и управляемая им нация, сливаются с правами отечества.

Хорошо заметить, что Тиберий, завершив десятый год своего правления, не просил о его продлении, как Август, потому что получил его не на ограниченный срок, как тот; однако по этому случаю он устроил игры и празднества, и его пример стал правилом для его преемников.

КОСС КОРНЕЛИЙ ЛЕНТУЛ – М. АЗИНИЙ АГРИППА. 776 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 25 ГОД ОТ Р. Х.»

Первое событие, которое Тацит сообщает под годом, когда консулами были Косс Корнелий и Азиний Агриппа, – это обвинение Кремуция Корда, которому вменили в вину то, что в своих опубликованных анналах он восхвалял Брута и назвал Кассия последним из римлян. Это была та самая похвала, которую сам Брут дал Кассию, оплакивая смерть столь достойного уважения соратника.

Без сомнения, в поступке Кремуция Корда была дерзость – столь почетно отзываться о двух величайших врагах дома Цезарей. Однако настоящая его вина была не в этом. Он оскорбил Сеяна несколькими язвительно-свободными словами. Ему случайно вырвалось сказать, что Сеян не ждет, пока его вознесут над головами римлян, а сам спешит взобраться наверх. По поводу статуи этого фаворита, установленной в театре Помпея (который, как я уже упоминал, сгорел и был восстановлен по приказу Тиберия), Кремуций воскликнул: «Теперь можно с уверенностью сказать, что этот театр погиб!» Сеян не простил ему этих колких слов и натравил на него двух своих клиентов – или, как выразился Сенека, «двух своих псов с толстыми ошейниками, которых он приручил для себя одного, но оставил свирепыми для всех прочих, кормя их человеческой кровью». Этих двух обвинителей Кремуция звали Сатрий Секунд и Пинарий Натта. Тиберий также не скрывал своего негодования против дерзкого писателя, осмелившегося восхвалять людей, которых теперь называли не иначе как разбойниками и отцеубийцами.

Кремуций, видя, что его гибель решена, предпочел умереть и, следовательно, уже ничего не опасаясь, защищал свою позицию в сенате с твердостью и мужеством.

«Господа, – сказал он, – меня обвиняют за мои слова – до того невинны мои поступки! Но даже эти слова, в которых меня упрекают, не касаются священных особ, подпадающих под закон об оскорблении величества. Меня обвиняют за то, что я восхвалил Брута и Кассия, о которых писали многие, и никто не упустил случая отозваться о них с уважением».

Кремуций подтвердил свои слова примерами Тита Ливия, Поллиона и Мессалы. Он привел похвалу Катону, сочиненную Цицероном под взором самого диктатора Цезаря, который ограничился ответом в виде опровергающего памфлета. Он также упомянул сохранившиеся документы: письма Антония, речи Брута, стихи Катулла – все произведения, полные оскорбительных нападок на Августа и Цезаря.

«Но эти великие люди, – добавил он, – проявили терпение: они позволили этим сочинениям сохраниться. И в их поведении, смею сказать, было столько же мудрости, сколько умеренности. Ибо то, что презирают, забывается; если же вы покажете, что задеты, люди решат, что вас оскорбила правда».

«Впрочем, всегда было дозволено свободно и без опаски высказываться о тех, кто, уже не принадлежа к числу живых, не должен быть предметом ни пристрастной любви, ни ненависти. Разве я состою в заговоре с Брутом и Кассием, вооруженными и стоящими на равнинах Филипп? Разве я поддерживаю их оружие дерзкими речами, раздувающими пламя гражданской войны? Они умерли семьдесят лет назад и существуют лишь в своих изображениях и статуях, которые даже победитель не уничтожил, и в памяти, которую хранят писатели. Потомство воздает каждому по заслугам; и если я буду осужден, имена Брута и Кассия от этого не исчезнут, но мое имя останется с ними».

Он покинул сенат, решив уморить себя голодом. Но у него была дочь Марция, горячо его любившая, и она воспротивилась его намерению. Тогда он решил обмануть ее. Он принял ванну, затем велел принести в свою комнату немного еды (как было принято после купания), отослал рабов, выбросил принесенное в окно, чтобы все думали, будто он поел, а за ужином отказался, сославшись на отсутствие аппетита. На второй и третий день он повторил то же самое. К четвертому дню его слабость выдала его. Тогда, видя отчаяние Марции, он обнял ее и сказал:

«Дорогая моя дочь, это единственное, что я скрыл от тебя в своей жизни. Но теперь всё кончено. Я вступил на путь смерти и прошел уже больше половины. Ты не должна и не можешь вернуть меня к жизни».

После этого он велел заколотить окна своей комнаты и погрузился во тьму.

Когда весть о его решении разнеслась по городу, все радовались, видя, как доносчики – эти жадные волки – лишились своей добычи. Они обратились к консулам по совету Сеяна, жалуясь, что Кремуций ускользнул от них добровольной смертью, и требовали помешать исполнению его решения, к которому они сами его принудили. Пока шли споры, пока обвинители подавали одну просьбу за другой, Кремуций, по словам Сенеки, «уже вынес себе оправдательный приговор и обрел безопасность».

Ни Тацит, ни Сенека не сообщают, было ли возбуждено дело против его памяти или конфисковано его имущество. Их молчание позволяет предположить, что смерть прекратила преследования. Только его книги были приговорены сенатом к сожжению. [12] Его дочь тщательно спрятала их, а спустя несколько лет вернула их публике. Сенека и Тацит держали их в руках, и если они погибли, то лишь в общей катастрофе, унесшей множество драгоценных памятников литературы.

Тацит, с присущей ему свободой, высмеивает слепоту тех, кто воображает, будто власть, которой они обладают в настоящем, позволяет им погасить светоч истины для будущих веков. «Напротив, – говорит он, – запрет лишь придает вес талантам, против которых направлен; и всякий, кто прибегает к такой строгости, не извлекает из нее иного плода, кроме позора для себя и славы для гонимых и осуждаемых писателей».

Ярость доносительства была так велика, что когда Друз, второй сын Германика, был назначен на должность префекта города на время Латинских празднеств (звание без реальных полномочий, тень магистратуры без функций), и молодой принц впервые восходил на свой трибунал, некий Кальпурний Сальвиан явился к нему с просьбой разрешить обвинить Секста Мария.

Тиберий, даже сам возмущенный непристойностью этого поступка, отправил Сальвиана в изгнание.

Но Вибий Серен, этот нечестивый обвинитель собственного отца, безнаказанно возвел ложное обвинение против Фонтея Капитона, бывшего проконсула Азии. Он потерпел неудачу: обвиняемый доказал свою невиновность, но клеветнику это не повредило. [13] Общественная ненависть была его защитой. «Ибо, – говорит Тацит, – закоренелые доносчики становились почти священными и неприкосновенными лицами; те же, кто занимался этим ремеслом в малых масштабах, иногда расплачивались».

В то же время Дальняя Испания через своих послов попросила у сената разрешения воздвигнуть храм Тиберию и Ливии, следуя недавнему примеру провинции Азии.

Тиберий, не питавшийся химерами и обладавший достаточной силой духа, чтобы презирать суетные почести, воспользовался этим случаем, чтобы объяснить мотивы, по которым он уступил желанию азиатцев, и опровергнуть тех, кто обвинял его в тщеславии.

«Господа, – сказал он, – я знаю, что многие нашли, будто я отступил от своих принципов, не воспротивившись недавней просьбе азиатских городов. Поэтому я хочу оправдать свое тогдашнее молчание и изложить свою позицию на будущее. Август позволил пергамцам воздвигнуть храм в его честь и в честь города Рима. Я, считающий своим долгом следовать всем его действиям и словам как законам, тем охотнее последовал этому почтенному для меня примеру, что сенат был сопричтен в этом культе. Но если князь извинителен, приняв такие почести однажды, то позволять обожествлять себя во всех провинциях – это излишество, справедливо называемое тщеславием и гордыней. Ладан, возлагаемый Августу, потеряет свою цену, если лесть будет множить и расточать эту честь.

Я призываю вас, отцы сенаторы, в свидетели моего заявления: я признаю себя простым смертным, подверженным всем слабостям человеческой природы, и достаточно почтенным, занимая первое место среди людей. Я желаю, чтобы потомство помнило, что таков мой образ мыслей, и оно воздаст моей памяти всю честь, которой я желаю, если сочтет меня достойным моих предков, заботящимся о ваших интересах, стойким перед опасностями и ставящим общественное благо выше страха перед несправедливой враждой.

Вот храмы и алтари, которых я жажду – те, что воздвигнуты в ваших сердцах и пребудут вечно; тогда как те, что построены из камня, если суд потомства обратится против них, будут презренны и сочтены гробницами.

Итак, все мои молитвы сводятся к тому, чтобы боги и богини даровали мне до конца дней ясность духа и понимание божеских и человеческих законов, а граждан, союзников и всех людей – я прошу хранить добрую память о моем имени после моей смерти».

Я не знаю, есть ли другой пример язычника, который в случае с Тиберием высказался бы с такой мудростью и рассудительностью. Единственное, чего можно было бы пожелать, – чтобы он искренне испытывал те чувства, которые выражал. Однако немногие одобрили скромность его речи: некоторые полагали, что он отвергал божественные почести лишь потому, что сомневался, что они сохранятся после его смерти; другие усмотрели в этом отказе низость души. И человеческая мудрость так ограничена, а самая безумная гордыня так ей свойственна, что даже Тацит, этот проницательный писатель, не осуждает мнение последних. Он с удовольствием излагает их доводы. «Самые добродетельные из смертных, – говорили они, – стремятся к высшему. Так Геракл и Вакх у греков, Квирин у нас были причислены к богам. Август достоин похвалы за то, что надеялся достичь подобных почестей, и его ожидания оправдались храмами, воздвигнутыми ему во всех провинциях. Прочие блага изобилуют вокруг князей; есть лишь одно, которого они должны желать с ненасытной жадностью: оставить после себя великое имя. Презирая славу, презирают и добродетели». Так оправдывали, вернее, восхваляли святотатственное безумие, переносящее на слабых смертных поклонение, подобающее лишь Богу-Творцу и Владыке.

В этом году Тиберий всерьез задумался о том, чтобы удалиться в деревню и жить вдали от Рима. Сеян подстрекал его к этому, желая полностью завладеть делами и самой особой императора. Один весьма неприятный для Тиберия случай придал особый вес словам его министра.

Вотиен Монтан, уроженец Нарбонны, человек, известный своим умом (если бы он только умел держать его в должных границах), «Овидий среди ораторов», был обвинен в оскорблении величества, и его дело разбиралось в сенате. Среди свидетелей был один солдат, который с солдатской прямотой, стремясь лишь обвинить подсудимого, рассказал все, что знал, не задумываясь о том, что повторяет крайне оскорбительные для императора слова. Напрасно пытались его прервать и шумом заставить замолчать – он лишь настаивал на своем с еще большей силой. В результате Тиберий узнал все, что о нем говорили в частных беседах: он услышал ненавистные прозвища, которыми его награждали, и нелестные суждения о его правлении. Он был так потрясен, что воскликнул, что хочет немедленно оправдаться или, по крайней мере, сделать это во время суда. Уговоры окружающих и лесть сенаторов с трудом его успокоили. Он немного пришел в себя, но не забыл услышанного, и воспоминание об этом отвратило его от заседаний сената. Вотиен был осужден и сослан на Балеарские острова, где вскоре умер.

Тиберий, человек упрямого нрава, узнав, что его упрекают в жестокости к обвиняемым, решил проявить ее еще сильнее. Когда некая Аквилия была обвинена в прелюбодеянии, консул-десигнат Лентул Гетулик приговорил ее к наказанию по закону. Однако император велел ее изгнать, а Апидия Мерулу вычеркнул из списка сенаторов за то, что тот не присягнул соблюдать постановления Августа.

Двумя годами ранее он ужесточил положение изгнанников: Август лишь ограничил их роскошь и свободу узкими рамками, а Тиберий лишил их еще и права составлять завещания.

В тот же год умерли Лентул Гетулик (отец упомянутого консула-десигната) и Луций Домиций. Лентул славился не только знатным происхождением, консульством и триумфальными украшениями – наградой за победы над гетулами. Главное, что возвышает его в глазах справедливых ценителей добродетели, – это достойно переносимая долгое время бедность, а затем богатство, нажитое без несправедливости и разумно управляемое.

Домиций гораздо менее достоин уважения, хотя его род был еще более блистательным. В истории Республики упоминались его дед, погибший при Фарсале, и отец, который после битвы при Филиппах некоторое время господствовал на море, затем присоединился к Антонию, но перед Акциум перешел к Августу. Сам Домиций женился на старшей дочери Антония и Октавии, и от этого брака родился Гней Домиций, впоследствии муж Агриппины и отец императора Нерона. Он отличился на войне: перешел Эльбу и проник в Германию дальше всех своих предшественников, за что был удостоен триумфальных украшений. Однако его нравы и поведение заслуживают лишь порицания. В молодости он кичился позорной славой искусного возничего. Наглый, расточительный, неуживчивый, он, будучи простым эдилом, заставил цензора Планка уступить ему дорогу. В играх, которые он устраивал как претор и консул, на сцену выводили римских всадников и знатных дам. Он также организовал гладиаторские бои, длившиеся несколько дней, но с такой жестокостью, что Август, после безуспешных частных увещеваний, издал указ, запрещающий подобные зрелища. Его сын был еще порочнее.

Луций Антоний также умер в Марселе – несчастный наследник великого имени. Он был сыном Юла Антония, казненного Августом за прелюбодеяние с Юлией. Его мать, Марцелла, была дочерью Октавии, так что он состоял в близком родстве с Августом. Принц сослал его в Марсель в юном возрасте под предлогом учебы. Там Луций Антоний и умер в изгнании. Однако его память почтили пышными похоронами, и по декрету сената его прах был помещен в гробницу Октавиев.

Из провинций поступило несколько известий, в основном малозначительных. Жители Кизика вновь лишились свободы, которую Август сначала отнял, а потом вернул. Их обвинили в пренебрежении религиозными обрядами в честь Августа и в насилии над римскими гражданами. Спартанцы и мессенцы спорили за храм Дианы Лимнетис. Сенат выслушал обе стороны и на основании древних документов присудил храм мессенцам. Жители Сегесты в Сицилии просили восстановить разрушающийся храм Венеры на горе Эрикс, ссылаясь на свое родство с римлянами и общее троянское происхождение от Энея. Тиберий благосклонно выслушал их и, как потомок Венеры, родоначальницы Юлиев, взял на себя восстановление храма. Марсельцы подали прошение о подтверждении завещания Вулкация Моска, изгнанного из Рима и принятого в их число, который оставил им все свое состояние. Они ссылались на пример знаменитого Рутилия, которого смирняне сделали своим гражданином после изгнания. Сенат утвердил завещание.

В Испании претор провинции Луций Пизон был убит крестьянином из племени терместинов. Убийца поразил его одним ударом и, имея наготове отличного коня, умчался во весь опор, скрылся в горах и, выбрав глухие тропы, легко ускользнул от погони. Сначала его личность оставалась неизвестной, но пойманный в горах конь выдал его. Его схватили и пытали, чтобы выведать сообщников. Но даже под пытками он кричал на своем языке, что напрасно пытают его, что те, кто знает правду, могут спокойно оставаться и смотреть на его мучения, и никакая боль не заставит его говорить. На следующий день его снова повели на пытку, но по дороге он вырвался из рук стражи и с такой силой ударился головой о стену, что мгновенно умер. Полагали, что убийство Пизиона было делом рук терместинов, которых он угнетал с жестокостью, невыносимой даже для варваров.

Гней Лентул Гетулик. – Гай Кальвисий. Год Р. 777. От Р. Х. 26.

Фракия, охваченная восстанием и усмиренная Поппеем Сабином, принесла этому полководцу триумфальные отличия в консульство Лентула Гетулика и Гая Кальвизия.

Фракийцы в целом были свирепым народом, но особенно те, что жили в горах, – они дышали только войной и не могли смириться с рабством. Они издавна привыкли даже своим царям повиноваться лишь по настроению, а если и поставляли войска римлянам, то лишь для соседних войн и под начальством своих вождей. Поэтому они не желали допустить, чтобы у них забирали лучших мужей для службы в римских армиях, и особенно их встревожили слухи, что их разделят и, смешав с солдатами других народов, увезут в далекие страны. Однако прежде чем взяться за оружие, они отправили к Поппею послов, заявив, что дружественны римскому народу и готовы повиноваться, если их не будут обременять новыми повинностями, но если их захотят обратить в рабов, у них есть оружие, много молодежи и непреклонные сердца, не знающие середины между свободой и смертью. Одновременно они указывали на свои крепости, взгроможденные на высоких скалах, куда они укрыли стариков и женщин, и грозили тяжелой, опасной и кровавой войной.

Поппей отвечал им мягко, выжидая, пока не наберет достаточно сил, чтобы внушить страх. Когда Помпоний Лабеон привел ему легион из Мезии, а Реметалк присоединился с отрядом верных фракийцев, он, объединив эти силы с имевшимися у него, двинулся на врагов. Он без труда выбил их с открытых мест, где те укрепились, и сам разбил там лагерь. Но труднее ему пришлось при штурме крепости, расположенной на горном хребте и защищаемой множеством мятежников – одни были вооружены, другие мужеством заменяли недостаток оружия. Лагерь его был недалеко, и, увидев, как самые отчаянные враги вышли за стены с пением и плясками на варварский лад, он выслал против них лучников, которые, слишком приблизившись, были смяты внезапной вылазкой и едва не были окружены, если бы римский полководец не предусмотрительно держал наготове для поддержки когорту сикамбров – германское племя, не менее стремительное и шумное, чем фракийцы.

Он понял, что необходимо осадить этих людей, решивших обороняться до конца, и продвинулся ближе к крепости, оставив в прежних укреплениях фракийских союзников, не годных для осадных работ. Он разрешил им разорять окрестности, предавать огню и мечу, забирать всю добычу, какую смогут, лишь бы грабежи ограничивались дневным временем, а ночь они проводили в лагере, соблюдая охрану. Сначала приказ выполнялся, но вскоре эти фракийцы, разбогатев на грабежах, захотели насладиться богатством. Вино и обильная еда имели для этого народа непреодолимую притягательность. Они предались им без меры, а значит – и беспечности; вместо караулов и часовых, охранявших лагерь, видны были лишь люди, распростертые на земле в пьяном сне.

Враги узнали об этом беспорядке и ловко им воспользовались. Разделившись на два отряда и выбрав ночное время как наиболее удобное для внезапного нападения, они одновременно атаковали римский лагерь и обрушились на тех, кто разорял страну. Нападение на лагерь римлян было лишь отвлекающим ударом, чтобы занять их собственной обороной и скрыть опасность, угрожавшую союзникам. Им это удалось, и они беспрепятственно перебили своих неверных соплеменников. Те лежали либо вдоль укреплений, либо были рассеяны по окрестностям; фракийцы устроили среди них страшную резню, тем более яростную, что считали их перебежчиками и предателями, объединившимися с угнетателями родины для порабощения ее.

Так они удовлетворили свою месть, но это был единственный успех. Римский полководец не ослабил осады. Он установил осадные орудия, привел в действие машины и, отрезав осажденных от внешнего мира, вызвал среди них голод. Особенно они страдали от жажды, имея лишь один источник на такое множество людей – как воинов, так и бесполезных ртов. Их вьючные животные и кони, запертые вместе с ними, гибли от бескормицы; трупы животных, смешанные с телами людей, умиравших от ран или жажды, не только представляли ужасное зрелище, но и заражали воздух, распространяя болезни.

К этим бедам добавились раздоры. Одни, павшие духом, решили сдаться; другие, отчаявшись, впали в ярость, и те, в свою очередь, разделились: одни хотели покончить с собой, другие, более многочисленные, предпочитали искать смерти в бою с врагом. У каждой группы был свой вождь. Дин, почтенный старец, чей долгий опыт научил его понимать мощь римского оружия и их милосердие в победе, не только советовал покориться, но и подал пример, сдавшись победителям с женой и детьми. За ним последовали все слабые – по полу или возрасту, и те, кто, по словам Тацита, предпочел жизнь славе. Тарса и Турезис, возглавлявшие две другие группы, также сами исполнили то, что советовали другим. Тарса, громко крича, что раз решили не переживать свободу, кратчайший путь к смерти – лучший, и надо разом покончить со страхами и надеждами, пронзил себя мечом, и некоторые последовали его примеру.

Турезис с теми, кто хотел дорого продать свою жизнь, дождался ночи, совершил яростную вылазку и жестоко атаковал римский лагерь. Поппей был готов и отдал все нужные распоряжения. Но природная ярость фракийцев, подогретая отчаянием, творила чудеса, и они прорвали укрепления в нескольких местах. Однако удержаться не смогли. Доблесть и дисциплина в итоге победили слепую ярость, и после ночного боя фракийцы, отброшенные к своей крепости, вынуждены были сложить оружие и сдаться. Другие соседние крепости также покорились; оставалось взять еще несколько. Но ранние и суровые холода на горе Гем вынудили римлян отступить, оставив завоевание незавершенным, что не помешало Поппею, как я сказал, получить триумфальные отличия.

В этом году Тиберий наконец осуществил давний замысел – покинуть Рим навсегда. Он воспользовался предлогом освятить два храма – Юпитера в Капуе и Августа в Ноле – и отправился в Кампанию. Как я говорил, советы Сеяна способствовали этому решению. Но поскольку после смерти этого министра он оставался в уединении еще шесть лет, ясно, что у него были причины, независимые от чужого влияния.

Тацит ищет эти причины. Первая – стыд за жестокость и разврат, которым он предавался: в уединении он скрывал свои пороки, тогда как поступки их обличали. Кроме того, он был от природы угрюм, а жизнь на Родосе приучила его к затворничеству. Некоторые считали, что его удручала собственная дряхлость в еще не столь преклонном возрасте, и потому он избегал показываться на людях. Ему не было еще шестидесяти семи, и хотя он был очень крепкого сложения, старость иссушила и сгорбила его, что плохо сочеталось с чрезмерно высоким ростом. К тому же он совсем облысел, а на лице были язвы, которые приходилось заклеивать пластырями.

Последней причиной было высокомерие его матери, с годами становившееся для него все невыносимее. Он презирал делить с ней власть, но не мог исключить ее, поскольку был обязан ей престолом. Она же, со своей стороны, попрекала его своим благодеянием, напоминая, что это она помешала Августу предпочесть ему Германика. Все это омрачало их отношения, и они окончательно поссорились по следующему поводу.

Ливия просила Тиберия включить в число судей одного нового гражданина, которого она опекала. Когда она стала настаивать, он заявил, что согласится лишь при условии, что в списке судей будет указано: этот человек назначен по настоянию матери. Ливия пришла в ярость и в гневе достала из хранилища своих драгоценностей старинное письмо Августа, где тот жаловался ей на жестокость и несговорчивость сына. Это было оскорбительно. Тиберий возмутился, что она столько лет хранила это письмо и теперь использовала его против него, и этот случай окончательно убедил его навсегда покинуть Рим.

Он уехал с очень малым сопровождением: лишь один сенатор – Кокцей Нерва, консуляр и знаменитый юрист; несколько всадников, среди которых лишь двое занимали видное место в сословии – Сеян и Курций Аттик; а также немногочисленные ученые, в основном греки, в беседах с которыми он надеялся находить удовольствие. [20] Ибо сам он был очень начитан, но, как и во всем прочем, со странностями: стиль его был темный и вычурный; он предпочитал не великих авторов, а малоизвестных писателей; увлекался мифологией до ребячества, донимая знатоков нелепыми вопросами – например, кто была мать Гекабы, какое имя носил Ахилл на Скиросе в женском платье, и тому подобными пустяками, которых никто не знал и знать которые было совершенно бесполезно.

При его отъезде распространился слух, что, согласно положению звезд и предсказаниям астрологов, он больше не увидит Рима. Это мнение погубило многих, кто решил, что он скоро умрет, и потому, не сдерживаясь, свободно высказывался и действовал, дав Тиберию время проявить свою жестокость. Ибо он прожил еще одиннадцать лет, так и не вернувшись в Рим, [21] хотя не раз приближался к нему вплоть до самых стен. Тацит, всегда доверявший астрологии и гаданиям, удивляется, как близко искусство было к ошибке. Но скорее стоит удивляться, что предсказание сбылось. Возраст Тиберия и его отвращение к столице были источниками «чудесных» прозрений астрологов, и, видя, что он пережил их ожидания, они, наверное, сами больше всех удивились исполнению своего пророчества.

Покидая Рим, Тиберий запретил нарушать его покой особым указом; куда бы он ни направлялся, солдаты оцеплением мешали приблизиться к нему. Так он путешествовал по Кампании, но, не находя и там достаточного уединения и тяготясь видом городов и людей, после освящения упомянутых храмов на следующий год покинул материк и перебрался на остров Капри.

М. Лициний Красс. Л. Кальпурний Пизон. Год от основания Рима 778. От Р. Х. 27.

Этот остров, прославившийся благодаря долгому пребыванию Тиберия, как нельзя лучше подходил для его намерения скрыться от мира. Он окружён скалами, и подступиться к нему можно лишь с одной стороны, так что никто не может пристать к берегу незамеченным. В остальном же это восхитительное место: зимы здесь мягкие, поскольку гора защищает его от северных ветров; летом же воздух освежается зефирами. Остров обращён к Неаполитанскому заливу, чьи берега некогда представляли собой очаровательное зрелище, пока извержения Везувия не изуродовали их. По словам Плиния, [23] окружность острова составляет сорок тысяч шагов. Тиберий приказал построить здесь двенадцать вилл, каждая из которых имела своё название.

Я уже говорил, что главными причинами, по которым Тиберий полюбил это место, были уединённость и труднодоступность. История одного несчастного рыбака служит тому доказательством. Этот человек, взобравшись по крутым скалам, чтобы преподнести императору крупного и красивого султанка, которого поймал, неожиданно появился перед его глазами. Испуганный Тиберий приказал потереть лицо рыбака его же рыбой. А когда тот, пока над ним исполняли этот тиранический приказ, в отчаянии воскликнул, что, по крайней мере, не принёс огромного морского омара, которого тоже поймал, жестокость Тиберия проявилась в полной мере: он воспользовался подсказкой и велел заменить султанка омаром, который разодрал лицо рыбака в кровь.

Тиберий искал это уединение, чтобы перестать сдерживаться. Он устал от постоянного контроля над своими страстями и пороками. Теперь он хотел жить в своё удовольствие. И если раньше он казался поглощённым государственными делами, то теперь предался праздности, прерывая её лишь для того, чтобы творить зло.

Он полностью отказался от полезных забот по управлению республикой: с тех пор он не замещал вакантные места в судейских коллегиях, не сменял военных командиров и наместников провинций, находившихся под его прямым контролем, оставил на несколько лет Испанию и Сирию без проконсулов, допуская, чтобы варвары безнаказанно тревожили границы, нанося империи не только урон, но и позор. Его единственным занятием стало удовольствие. Он даже учредил при своём дворе новую должность под названием «начальник увеселений» и поручил её римскому всаднику по имени Цезоний Приск.

Во все времена он любил вино и пиры, и ещё во время своих первых военных кампаний навлёк на себя насмешки из-за этого. Став императором, он не исправился. Светоний пишет, что как раз в то время, когда в Риме обсуждался вопрос о нравственной реформе, Тиберий провёл двое суток без перерыва за столом с Помпонием Флакком и Луцием Пизоном. Затем он наградил своих собутыльников, назначив одного наместником Сирии, а другого – префектом города, и даже не постеснялся указать в их патентах истинную причину этих назначений, назвав их «приятными друзьями», «друзьями на все часы».

На Капри он дал полную волю этому недостойному пристрастию – недостойному не только принца, но даже любого человека, хоть сколько-нибудь дорожащего своей репутацией. О его поведении можно судить по тому, как он поощрял тех, кто отличался в этом искусстве или умел восхвалять изысканные блюда. Он с любопытством и восхищением наблюдал за неким Новелием Торкватом из Медиолана, [24] который, хвастаясь умением, более подобающим носильщику, чем бывшему претору, каковым он был, выпивал за один приём три конгия – почти десять пинт вина. На квестуру он предпочёл весьма знатным кандидатам никому не известного человека, который по его приглашению осушил за один обед амфору вина, вмещавшую более двадцати четырёх наших пинт. Другой получил от него двести тысяч сестерциев [25] за диалог, в котором спорили между собой гриб, инжировка, устрица и дрозд, выясняя, кто из них достоин первенства.

Я умалчиваю о других, ещё более постыдных развлечениях и о мерзостях, которыми этот развратный старец навсегда опозорил имя острова Капри. Светоний, позволивший себе подробно описать эти ужасы, был справедливо осуждён серьёзными писателями и заслужил в защитники лишь Бейля.

В то время как Рим наслаждался полным миром, внезапное и мгновенное несчастье унесло больше жизней, чем кровавое поражение. В Фиденах некий вольноотпущенник по имени Атилий решил устроить гладиаторские игры. [26] Но поскольку движущей силой для него была не щедрость, не желание прославиться или завоевать влияние, а надежда на грязную наживу, он с преступной экономией построил амфитеатр, не позаботившись ни о прочном фундаменте, ни о надёжности конструкций. Страсть римлян к зрелищам, и без того сильная, ещё более разгорелась из-за строгости Тиберия, лишавшего их этих удовольствий. К тому же место было близко. И вот весь Рим, мужчины и женщины, люди всех возрастов, устремились толпами в Фидены. Сооружение не выдержало такой нагрузки: часть его обрушилась, погребая зрителей под обломками. Крупные фрагменты упали снаружи, раздавив тех, кто столпился вокруг.

Катастрофа была ужасной. Многие погибли на месте, избавившись, по крайней мере, от долгих мучений. Но ещё более жалкой была участь тех, кто, получив опасные ранения, лишившись конечностей, оставался в живых и, помимо собственной боли, страдал, видя перед собой или слыша голоса и стоны своих жён и детей. Когда весть об этом несчастье разнеслась, бесчисленное множество людей устремилось на место трагедии – искать или оплакивать отцов, братьев, друзей. В Риме царила паника: каждый, чей близкий отсутствовал, трепетал за него, и страхи намного превосходили реальные масштабы бедствия, хотя и они были ужасающи – число погибших и раненых при обрушении амфитеатра достигло пятидесяти тысяч.

Знатные граждане открыли свои дома для несчастных, нуждавшихся в лечении, и предоставили им врачей и лекарства. В эти дни вид города, хоть и печальный, напоминал о древних временах, когда после больших сражений раненых распределяли по домам сенаторов и лечили за их счёт. Чтобы предотвратить подобные катастрофы, сенат издал указ, запрещавший устраивать гладиаторские бои тем, чьё состояние было меньше четырёхсот тысяч сестерциев, [27] и предписывавший соблюдать необходимые меры для прочности амфитеатров. Атилий был наказан изгнанием.

Боль от этого жестокого несчастья ещё не утихла, как Рим постиг новый удар – страшный пожар, уничтоживший весь квартал на Целийском холме. Народ, всегда суеверный, считавший этот год несчастливым, винил в бедах отсутствие принцепса: говорили, что он уехал под дурными предзнаменованиями. Тиберий рассеял эти толки своей щедростью. Он возместил убытки владельцам сгоревших домов, причём сделал это без просьб и ходатайств, не оказывая никому особых предпочтений. Люди, не имевшие ни связей, ни знакомств при дворе, получали вызов и необходимые суммы на восстановление жилищ.

Такая достойная принца щедрость принесла Тиберию великую славу, и сенат воздал ему торжественные благодарности. Чтобы увековечить память о благодеянии императора, было предложено переименовать Целийский холм и назвать его Августовым. Однако это название не прижилось.

Пока всё шло как надо, но тут вмешалась лесть. Статуя Тиберия, стоявшая в доме сенатора Юния, уцелела в огне – вероятно, потому, что её поспешили спасти, понимая, как опасно оставить её без внимания. Это событие было объявлено божественным чудом. Вспомнили, что то же самое случилось с Квинтой Клавдией, чья статуя, дважды уцелевшая при пожарах, была помещена в храм Матери богов. Отсюда сделали вывод, что Клавдии любимы небом, и место, где боги явили столь явное доказательство своей благосклонности к императору, должно почитаться с религиозным благоговением. Так низко пал римский сенат.

Ап. Юний Силан и П. Силий Нерва.

779 год от основания Рима, 28 год от Р. Х.

Год, последовавший за удалением Тиберия на остров Капри, подтверждает сказанное нами на основании Светония о равнодушии этого принца к набегам варваров и к бесчестию римского имени. Фризы восстали, и причина их волнений заслуживает внимания. Лесть сената. Восстание фризов. Потери, сознательно понесённые римлянами.

Фризы были бедным народом, с которого Друз требовал лишь подать в виде бычьих шкур, использовавшихся для щитов и военных машин. Они исправно платили эту дань, пока дух вымогательства и алчности не сделал их ярмо, которое они терпеливо несли, ещё более тяжким. Никто не определил, какой толщины, прочности или размера должны быть шкуры, которые они поставляли. Олленний, бывший старший центурион легиона, назначенный управлять Фризией, выбрал в качестве образца шкуры диких быков, с которыми должны были сравниваться податные шкуры. Это поставило фризов в невозможное положение, поскольку в лесах Германии водились звери огромных размеров, тогда как домашний скот оставался мелким. Не имея возможности выполнить новые требования, они сначала отдавали своих быков, затем свои земли в уплату, а потом, под давлением, вынуждены были отдавать в рабство жён и детей.

Отсюда – ропот и жалобы, но, не встретив внимания, фризы взялись за оружие, схватили солдат, собиравших дань, и повесили их на деревьях. Сам Олленний избежал их ярости лишь бегством, укрывшись в крепости Флевум, [29] расположенной, судя по названию, у самого восточного устья Рейна и хорошо укреплённой. Фризы осадили её, но при приближении Апрония, командующего Нижней Германией, спускавшегося по Рейну с значительными силами, сняли осаду и приготовились защищать свою землю.

Апроний вступил в их страну, построив мосты через болота, делавшие подход трудным и опасным. Вскоре он встретил врага и дал бой, допустив при этом серьёзную ошибку: вместо того чтобы сразу бросить в бой крупные силы, он посылал лишь небольшие отряды лёгкой пехоты и конницы, которые, вступая в схватку по очереди, неизбежно терпели поражение и вносили смятение в ряды подходивших на подмогу. В итоге пришлось бросить против мятежников всю пятую легионную когорту, чтобы спасти разрозненные отряды от полного уничтожения. Фризы были отброшены, но римляне понесли значительные потери, оставив на поле боя многих своих командиров – трибунов, префектов и центурионов.

Это поражение не стало единственным. Неподалёку девятьсот римских солдат были полностью перебиты. В другом месте четыреста воинов, чтобы не попасть в плен, вынуждены были убить друг друга. На этом всё и закончилось. Апроний не стал мстить за эти поражения, а Тиберий сделал вид, что ничего не произошло, опасаясь необходимости назначить способного и умного полководца. Сенат, постоянно находившийся под угрозой жестокости принцепса и озабоченный собственной безопасностью, мало внимания уделял далёким бедам, касавшимся лишь границ империи.

В этом же году Тиберий выдал Агриппину, дочь Германика, за Гн. Домиция, чья знатность по отцовской линии усиливалась родством с императорским домом через его мать, старшую дочь Октавии. Однако высокое происхождение омрачалось его свирепым нравом и отвратительными привычками. Ещё в юности, сопровождая молодого Гая Цезаря на Восток, он убил своего вольноотпущенника за отказ выпить столько, сколько ему приказали. За это преступление его удалили от двора, но это не сделало его скромнее. В одной деревне на Аппиевой дороге он, мчась во весь опор, предпочёл раздавить ребёнка, чем остановиться или свернуть. В Риме, на площади, он выколол глаз римскому всаднику, позволившему себе в споре с ним слишком вольные выражения.

Несправедливый и вероломный, он покупал на публичных торгах, но не платил; будучи претором, лишил возниц цирка их жалованья. Наконец, уже при конце правления Тиберия, его обвинили в оскорблении величества, многочисленных прелюбодеяниях и кровосмешении с собственной сестрой Домицией Лепидой, и только смерть императора спасла его от осуждения. Известно, что Агриппина ни в чём не уступала порокам своего мужа. Поэтому он справедливо говорил, что от него и этой принцессы может родиться лишь чудовище, роковое для всего человечества, – и его предсказание с ужасающей точностью сбылось в лице Нерона, их сына, чьи преступления и жестокость потрясли мир.

Перед свадьбой Агриппины умерла её тётка Юлия, внучка Августа, сосланная дедом за прелюбодеяние на остров Тремити, недалеко от побережья Апулии. Она провела в изгнании двадцать лет, получая поддержку от Ливии, которая, как пишет Тацит, после тайных интриг, погубивших всю семью её мужа, публично демонстрировала сочувствие к несчастьям, сама же их и вызвав. Но разве сама Юлия не стала причиной своих бед дурным поведением? И если в помощи Ливии была доля тщеславия, разве это не лучше, чем оставить её умирать в нищете? Неблагодарность за добрые дела и поиск скрытых мотивов лишь учат людей, особенно властителей, творить зло.

Здесь же упомянем о смерти Кв. Гатерия, хотя она произошла двумя годами ранее. Он прожил почти девяносто лет, и его долгая жизнь была более отмечена славой ума и красноречия, чем благородством чувств. Его льстивый гений оставил о себе память. При жизни его речи блистали, но после смерти его сочинения не сохранили былой славы. Его талант заключался в поразительной лёгкости и быстроте речи. Он выражал любую мысль изысканно и обильно. Говорил без подготовки, никогда не запинался, шёл ровно от первой фразы до заключения. Неспособный сдерживать себя, он, по выражению Августа, [31] «нуждался в тормозах».

Зная свой недостаток, он прибегал к помощи вольноотпущенника, который, стоя рядом во время речи, сигнализировал, когда нужно остановиться или продолжить развивать мысль. Удивительно, но Гатерий всегда точно следовал этим указаниям. Легко понять, почему его сочинения, лишённые живого голоса, казались бледнее его речей. В них было больше огня, чем глубины. Как труд и размышление дают прочные плоды, так и лёгкость стиля Гатерия, потеряв прелесть произнесения, утратила большую часть достоинств и увяла вместе с ним.

Рубеллий Гемин. – Г. Фуний Гемин. Год Рима 780. От Р. Х. 29.

При консулах Рубеллии и Фуфии Ливия скончалась в возрасте восьмидесяти шести лет. После смерти Августа она носила имя Юлия Августа, которое император, её супруг, даровал ей, усыновив по завещанию. Таким образом, к знатности Клавдиев, от которых она происходила, и Ливиев, в дом которых её отец вошёл через усыновление, она присоединила славу Юлиев, ставшую к тому времени самой блистательной во вселенной.

Её добродетель остаётся незапятнанной в истории, если только не порицать её брак с Августом, заключённый при обстоятельствах, дающих повод для критики и подозрений. Впрочем, Тацит свидетельствует, что она могла сравниться в благонравии с самыми добродетельными матронами древности, хотя в её манерах было больше веселости и игривости, чем те, возможно, одобрили бы: властная мать, уступчивая супруга, обладавшая искусностью, идеально соответствовавшей коварному характеру её мужа и лицемерию сына.

Сходство этого портрета, созданного Тацитом, подтверждается и другими историками. Светоний пишет, что император Калигула, отнюдь не лишённый остроумия, желая выразить, до какой степени Ливия была изощрённой и хитрой, часто называл её «Одиссеем в юбке» [32]. По словам Диона, когда кто-то спросил её, каким секретом она добилась такого влияния на Августа, она ответила: «Мой секрет прост. Я всегда жила благоразумно. Я изучала всё, что могло ему понравиться. Я никогда не проявляла неуместного любопытства ни к его делам, ни к его любовным связям, которые даже делала вид, что не замечаю». Тот же автор хвалит её за то, что она была защитницей многих сенаторов в трудных ситуациях, воспитывала детей некоторых из них, помогала другим выдать дочерей замуж – благородное применение своей власти и богатства.

Её пороком было честолюбие. Что оно довело её до уничтожения мечом или ядом всего, что мешало возвышению её сына, – это, как мне кажется, не доказано историей. Но нельзя сомневаться, что она страстно желала видеть его императором и использовала для этого как случайные обстоятельства, так и пороки и преступления, которые лишили Августа части его семьи, а другую сделали ему ненавистной.

Впрочем, безмерное честолюбие матери было жестоко наказано неблагодарностью сына: помимо прочих неприятностей, которые он ей доставил, он виделся с ней лишь однажды с момента своего отъезда из Рима до её смерти – то есть почти за три года – и в конце концов проявил жестокость, не навестив её во время смертельной болезни. Он не присутствовал на её скромных похоронах, оправдываясь в письме к сенату множеством важных дел, хотя находил время для удовольствий, которые даже смерть матери не прервала.

Надгробную речь Ливии произнёс с ростра её правнук Гай Цезарь, будущий император Калигула, – и этим почти исчерпывались почести, оказанные её памяти. Что касается многочисленных почестей, которые сенат, казалось, от всего сердца ей назначил, Тиберий позаботился их значительно урезать и прямо запретил её обожествление, заявив, что это противоречило бы воле матери. Он был не более набожен, но менее добросердечен, чем Клавдий, впоследствии даровавший Ливии божественные почести, будучи её внуком. Тиберий даже не позволил воздвигнуть триумфальную арку в её честь, хотя сенат это постановил. Но, понимая неприличие своего противодействия такому решению, он придумал выход: взял строительство памятника на себя. Однако даже не начал работу, и постановление сената осталось неисполненным.

Завещание Ливии также было проигнорировано и аннулировано её сыном. Вместо того чтобы выполнить её распоряжения относительно близких ей людей, Тиберий принялся их преследовать: одного римского всадника из её окружения он приговорил к помпе (что в наше время равнозначно каторге). Гальба, будущий император, был слишком знатен для подобного обращения, но Тиберий лишил его значительного наследства, оставленного Ливией, под предлогом, что сумма не была прописана словами. На этом основании он сократил её до десятой части, а в итоге не выплатил ничего.

Эта злобная и неблагодарная настроенность проявилась уже в первом письме, которое Тиберий написал сенату после смерти Ливии. Он жаловался там на тех, кто подольщается к женщинам низкопоклонством. Недовольство его было направлено на действующего консула Фуфия, который пользовался большой дружбой Ливии. Фуфий, человек остроумный, имел привычку оживлять беседу колкостями против Тиберия. «Власть имущие, – говорит Тацит, – никогда не забывают таких обид», и вскоре Фуфий поплатился за них жизнью.

Правление Тиберия стало ещё более жестоким и тираническим после смерти Ливии. Она ещё сдерживала многие удары, поскольку Тиберий не мог полностью освободиться от привычки подчиняться воле матери, а Сеян не смел ей перечить. С её концом они оба избавились от сдерживающего узды, и тут же последовали несправедливые и бесчеловечные приказы против вдовы и старшего сына Германика. Но этот эпизод требует раскрытия всей цепи интриг Сеяна, к чему мы теперь и перейдём.

Примечания:

[1] Дион насчитывает их десять.

[2] ТАЦИТ, «Анналы», II, 87.

[3] Пять су = 40 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[4] См. первую книгу.

[5] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 15.

[6] Двести пятьдесят тысяч ливров = 409 260 франков по расчёту г-на Летронна.

[7] Именно так Фрейнсгейм объясняет выражение Тацита prœpeditis equis; он подтверждает свою интерпретацию двумя цитатами из Ксенофонта, свидетельствующими, что такой обычай существовал у ассирийцев и персов.

[8] См. «Историю Римской Республики»: примеры подобных даров, отправленных или вручённых римлянами Птолемею Филопатору и Масиниссе – оба они были предками упомянутого здесь Птолемея, который происходил от царей Египта через Клеопатру и от Масиниссы через его отца Юбу.

[9] СЕНЕКА, «О милосердии», I, 24.

[10] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 21.

[11] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 30.

[12] СЕНЕКА, «Утешение к Марции», I.

[13] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 36.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 38.

[15] СЕНЕКА, «Контроверсии», IV, 28.

[16] По-видимому, закон Августа, на который здесь ссылаются, предусматривал в случае прелюбодеяния лишь наказание в виде изгнания (релегации), которое было мягче, чем собственно ссылка (экзилий). Релегированное лицо не лишалось ни статуса, ни прав римского гражданина, которые отнимались при interdictio aquae et ignis (лишении огня и воды).

[17] См. события времён Августа за 732 и 737 годы.

[18] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 57.

[19] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 51.

[20] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 70.

[21] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 58; СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 40.

[22] ТАЦИТ, «Анналы», III, 67; СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 40.

[23] ПЛИНИЙ, III, 17.

[24] ПЛИНИЙ, XIV, 22.

[25] Двадцать пять тысяч ливров = 40 926 франков по расчёту г-на Летронна.

[26] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 62.

[27] Пятьдесят тысяч ливров = 81 832 франка по расчёту г-на Летронна.

[28] Валерий Максим, I, 8, указывает даты этих двух якобы чудес, относя первое к 741 году от основания Рима, а второе – к 754-му.

[29] См. сказанное о соединении Рейна с Эйсселом под 740 годом.

[30] ТАЦИТ, «Анналы», IV, 71.

[31] СЕНЕКА, «Контроверсии», IV.

[32] СВЕТОНИЙ, «Калигула», 23.