1) Они мелочны и демонстрируют обрядоверие авторов. Все, что не как у них – нельзя: перекреститься, поклониться, спеть аллилуиа, обойти аналой, сшить клобук и т. д., и т. д. В этом отношении реформаторы превзошли большинство своих противников, которым не пришло, например, в голову порицать непривычную русским форму греческих церквей, или объявить какой-либо богослужебный текст навек запретным даже для ангельской критики. Но противники реформ – учившиеся по Часовнику русские священники, монахи и мiряне, основные ресурсы которых – правда и здравый смысл, а греки – руководители реформ – высокообразованные дидаскалы, архимандриты, епископы, митрополиты и патриархи, конечно, способные мыслить, как их коллега – автор замечательного вышецитированного письма – Константинопольский патр. Паисий. Однако в их словах и действиях в России господствует жесткое и полное обрядоверие.

Объяснение этого – просто и очевидно: а) Они говорили, писали и подписывали все, что подсказывал или диктовал им (прямо, или через кого-либо) кормивший, одевавший, обувавший, награждавший их, и обещавший в будущем еще более щедрые милости (при условии «правильного» поведения) царь Алексей Михайлович, считавший своим долгом и поставивший целью довести реформы до победного конца (то есть уничтожить все, даже мелкие отличия русского богослужения от греческого, вроде покроя клобуков), сколько бы русских людей ни сложило из-за них свои головы. О том же, о чем он предпочитал молчать, старались, по его просьбе и примеру, молчать и они, то есть о распространенном в греко-язычных Церквях обливании и имянословном перстосложении. Он считал, вероятно, что, ломая русский обряд в этих двух пунктах, можно вызвать еще более резкий протест. Хотя, возможно и то, что эти два пункта даже и ему самому были настолько неприятны, что он их, так сказать, прятал от самого себя (не знать о них он, конечно, не мог), уповая в этом деле на авось: только бы сейчас выполнить актуальную программу, а потом как-нибудь разберемся (или потомки разберутся). Особые причины беспрекословного послушания царю имели высшие авторитеты собора 1666–1667 гг. патрр. Паисий и Макарий, митр. Паисий Лигарид и, возможно, не только они.

б) Они охотно унижали все (до мелочей) русское и возвышали все (до мелочей) греческое.

2) Ложь; лживы многие строчки постановлений соборов и при-, и после-никоновских. Так: молитвенное троеперстие – не древний обычай, а его выдавали за апостольский. Имянословие (буквословие) – новейшее измышление, а ему (явно лживо) тоже приписали апостольскую древность. Раздвоение перстосложения по сословиям явно недавно выдумано, но оправдывали и его. Книги правили по новейшим греческим (униатской печати), а клялись Св. Троицей, что правят по древнейшим. Требовали писать имя Христа (сокращенно) только IИС, и ни в коем случае не IС, а складывая персты в имянословном благословении, изображали именно IС. Запрещали писать IС, а сами (греки) писали и доныне пишут IС в певческих книгах, где словам тесно. Лгали о Феодорите, о Мелетии (см., например, [146, с. 124, 135]), о «сокровенных еретиках», о руке ап. Андрея, о св. Евфросине Псковском, о прп. Анне Кашинской, о св. Евфимии Архангелогородском, о стоглавом Соборе (см., например, [146, с. 141]), о понимании «разными народами» имянословного перстосложения и т. д., и т. д. Выходя за пределы моей темы, отмечу, что этот поток лжи не иссяк с окончанием царствования Алексея Михайловича; в последующие царствования он расширился в противо-старообрядческой полемике еще более.

Составлялись подлоги, вроде «деяния собора против еретика Мартина армянина», подчищались и дописывались древние рукописи, в том числе прп. Максима Грека. «Представители официальной церкви пускают в ход последнее средство – открытый подлог. <…> Слова Максима Грека о двуперстии и сугубой аллилуйе были не только «почищены», но и фальсифицированы, причем вполне целенаправленно. <…> Подлог был замечен и разоблачен старообрядцами. <…> Слева на поле <…> какой-то старообрядец сделал гневную приписку: “Зри сего же в слове еретики речи не то выскобля переписали и себя явно еретиками и казнителями показали”. По-видимому, она появилась в 1705 г.» [259, с. 82–84]. Сочинения прп. Максима без всяких обоснований объявлялись подложными, как, например, в [146, с. 146].

«В 1711 г., т. е. именно тогда, когда искоренители раскола сфабриковали подложное деяние на Мартина-еретика, в Егоровском <рукописном старообрядческом> сборнике появилась одна в высшей степени любопытная для нас запись: “В Троицком Сергиеве монастыре, в книгохранительней казне, велика есть в десть книга преподобного Максима Грека древняя. И в той книге два слова, о сложении перстов и “аллилуйи”, перепорчены: выскребено и подписанось под тоя же руку, и зделано, яко же ныне слагают персты и “аллилуйя” говорят. Зело хытро подписанось, едва кому узнати против солнца и по заглавию, еще от доски”. Далее говорится, что подлог сочинений Максима Грека не единственный: “Да еще инде в книге матицы золотой видех, в ней же Ефесского собора было написано двоима палцы креститися, а выскребено и зделано не хитро, но знатко, троимы палцы. Тако же сблужено и во иных книгах видех в писменных, инде же и в печатных. Тако же и о иконах”. Можно думать, что запись о подлогах сделал сам Андрей Денисов. <…> Эту его работу можно рассматривать как один из первых известных в русской истории опытов палеографического анализа. Опыт был успешным. Ту же методику выговцы скоро с блеском используют при создании знаменитых Дьяконовских и Поморских ответов, где подложные соборные Деяния на Мартина-еретика и Требник Феогноста будут подвергнуты уничтожающе точной внутренней и внешней критике; ”…разбор их, – по оценке специалиста, – сделал бы честь современному палеографу”» [259, с. 86–87]. Автору этой записи о подлогах (возможно, Андрею Денисову) помогал, рискуя головой, очень высокопоставленный монах (книгохранитель одной из самых больших в России библиотек) Троице-Сергиева монастыря, служебная карьера и финансовые обстоятельства которого значительно улучшились бы, если бы он выдал Андрея властям, что он обязан был сделать и по смыслу своего служения, и по официальной присяге.

Выдуманный собор (якобы 1157 г.) против выдуманного Мартина еретика попал даже в богослужебный (точнее, так сказать, полу-богослужебный, не указанный Типиконом) текст – акафист свт. Димитрию Ростовскому. Автор этого акафиста, вероятно, – прот. Алексей Могилянский (1704–1770), придворный проповедник имп. Елизаветы Петровны. Не лишне, думаю, будет процитировать его 4-й кондак: «Буря ересей от преисподних чрез Ария во Греции возродившаяся, а в последняя лета происками Мартина Армянина чрез брынских скитоначальников возникшая в нашем отечестве, готова была опровергнуть тишину единыя святыя, соборныя и апостольския Церкви; ты же, пастырь добрый, положивый душу свою за овцы, прогнав оных душепагубных волков, бурю суемудрия укротил еси <…>».

Ложь на лжи:

а) Страшная, действительно, буря народного негодования на реформаторов – насильников и сжигателей вовсе не была «бурей ересей от преисподних», так как никаких ересей в старом обряде не было и нет. В конце XVIII в. (то есть вскоре после того, как был написан этот акафист) это буквально и официально признали русские духовные и светские власти, учредив единоверие.

б) Ничего общего нет между учением «брынских скитоначальников», то есть старообрядчеством и учением Ария.

в) «Происки Мартина Армянина», якобы жившего в XII в., никак не могли (без 600-летней передающей традиции, указать которую авторы акафиста, конечно, были не в состоянии, т. к. ее не было), повлиять на «брынских скитоначальников», живших в середине XVII века.

г) Ни за каких «овец» Димитрий митр. Ростовский своей души не положил, а спокойно, будучи слаб здоровьем, умер в своей постели 58 лет от роду, всю свою жизнь заняв церковной наукой и проповедью.

д) Никаких «душепагубных волков» он не «прогнал»; в его Ростовской митрополии при нем и после него и доныне жили и живут старообрядцы.

е) И уж, конечно, никакой бури он не «укротил»; она продолжала нарастать и разразилась при Пугачеве.

ж) Если что и «прогнало» многих старообрядцев из России, то не митр. Димитрий, а воинские команды, жесточайшие, какие только можно было придумать, пытки, костры и казни, против которых он не возражал, хотя мог это сделать, а в своей Ростовской митрополии мог и вовсе не допустить их.

з) Мартина Армянина, как и собора на него, никогда не бывало.

Напечатано было «соборное деяние на Мартина-армянина еретика» в марте 1718 г. по благословению патриаршего местоблюстителя Стефана Яворского митр. Рязанского и по приказу имп. Петра I. Об авторстве «деяния» см. с. 468, о его роли в антистарообрядческой полемике см. с. 506.

На это «деяние» и на поддельный «Феогностов требник» ссылались противостарообрядческие полемисты и в XIX в.: «Кругловидная печать <употребляемая старообрядцами> для украшения в Россию внесена от Римских опресноков, тако воображаемых, как то Константин Митрополит Киевский в ответах на 5 и 6-ю главу Мартина Армянина свидетельствует, и требник Феогностов» [146, с. 82–83]. То есть ссылались 100 лет после того, как две эти фальшивки были разоблачены в «Поморских ответах», которые, следовательно, скрывались и замалчивались. Тут можно отметить, что неподлинным считали это «соборное деяние» Карамзин, П. И. Мельников-Печерский, Е. Е. Голубинский, Е. Ф. Шмурло ([325, с. 137]).

Прятались или уничтожались иконы и книги – свидетели правоты старых обрядов; так, в «Ответе православных» дьякон Федор писал: «Во Успенском соборе на Москве была икона древнее писмо <…> Iсуса Христа, и на тое иконе весь Символ написан на праздники владычни…И егда уведавше нынешнии заблудшии пастыри, что благочестия ревнители на ту чудесную Спасову икону зряще, и Символ прочитающе…срама ради своего скрыша ту Христову икону невем где с того места, а в тое место, написав, поставиша Успение Богородицы» [60, с. 66]. Несколькими годами раньше это же событие описал в 32-й главе своего «Щита веры» инок Авраамий.

Не боялись и фальсифицировать перстосложение на древних иконах; в упомянутом на с. 186–187 «Возвещении» подробно описано переписывание благословляющей руки младенца на чудотворной Смоленской иконе Богоматери «при державе умершаго царя Алексея» [97, с. 236–237]. «Поморские ответы» в начале XVIII в. отметили переписывание перстосложения чудотворных икон Богоматери Иерусалимской в Москве и Знамения в Новгороде. Причем это делалось не стыдливо, тайком, но открыто, и публично одобрялось – см. [36, ответ 109]. В ХХ в. реставраторы привычно и уже не выражая возмущений расчищали иконы с фальсифицированным в XVII–XIX вв. перстосложением. Так, с иконы свт. Николы из Никольского собора в Порхове, написанной «около 1412 г. <…> после выставки 1970 г. были удалены поздние вставки на изображении благословляющей руки» [78, с. 186]. О синодально-государственном надзоре за «правильным» иконописанием см. [92, с. 107].

Отмечу, впрочем, для справедливости, что в подобном бывали (как исключение) виновны и старообрядцы. Так, «в 1686 г. на Дон ушел иконник поп Самойло Ларионов, занявшийся там переписыванием именословного перстосложения на двуперстие» [200, с. 501]. На Дону (в Малороссии) многие, вероятно, иконы уже тогда демонстрировали буквословный жест; так что работы у попа Самойла Ларионова было много.

Фальсифицировалось перстосложение на шитом покрове раки мощей прп. Анны Кашинской, что совершенно ясно видно на фотографиях 1910 г. в [3] (илл.101). Утверждали (начиная с 1679 г), что прп. Анна – не святая (хотя она была канонизована в 1650 г. при участии в церемонии канонизации самого царя Алексея Михайловича, в торжественной процессии перезахоронения несшего на собственном плече ее свв. мощи; служба ей была составлена в 1652 г. по его приказу Епифанием Славинецким, знаменитейшим гимнотворцем того времени; престол ее имени был освящен в Кашине в 1676 г.), и чудес у ее раки не совершается (хотя они совершались неоднократно, записывались и подсчитывались). Запрещалось говорить о двуперстном сложении десницы ее нетленных мощей (она умерла – вероятно, в 1368 г. – молясь) и о самом их нетлении. Ее нетленная десница сохраняла двуперстие и в 1910 г., когда ее мощи были открыты; фальшивая нашивка с покрова раки была убрана и открылось подлинное прекрасно сохранившееся двуперстие, вероятно, шитья XIV в. Мощи ее были открыты в 1910 г. и обще-церковное почитание ее было тогда восстановлено только потому, что неофициальное почитание ее в народе не прекращалось никогда.

Такая же деканонизация ждала и св. Евфимия Архангелогородского. «Результатом расследования о его чудесах явилась канонизация новоявленного чудотворца, осуществленная, по-видимому, самим Никоном <вероятно, в 1652 или 1653 г. …>. Святому была составлена служба <…>, написаны иконы <…>. Последнее датированное сообщение <о его чудесах> относится к 1665 г. <…> Однако в 1683 г. почитание Евфимия было отменено Афанасием, архиепископом Холмогорским. <…> Действия Афанасия объясняются тем, что культ Евфимия оказался вовлечен в полемику со старообрядцами. <…> Однако почитание Евфимия продолжалось» [63, с. 631].

Вполне ясные и недвусмысленные клятвы (см. с. 260), официально и по всей форме неоднократно наложенные на старые обряды русскими церковными соборами и одобренные царем Алексеем Михайловичем и всеми его преемниками, объявляли чем-то иным, например, мнением отдельных лиц ([66, с. 7, 8,10]); старый обряд с 1800 г. Синод, учредив единоверие, разрешил, но тот же Синод утверждал, что он им (Синодом) не разрешен, и по-прежнему называл его «вражьей прелестью» и т. д., и т. д.

Фабриковались даже подложные «святыни»! Так, 5.9.1682 «патриарх Иоаким <…> обнаружил мощи апостола Андрея Первозванного <…>; пальцы на “руке” апостола были сложены в троеперстном знамении. <…> Мощи тут же выставили для всеобщего обозрения» [62, с. 296]. Фальсифицированность этой «руки» убедительно доказана в «Поморских ответах» и после этого уже никем не оспаривалась.

Когда старообрядческие полемисты разоблачали подобные приемы, их продолжали упорно защищать, а когда это оказывалось уже невозможным, утверждали, что с самого начала старообрядцы неправильно поняли распоряжения властей, из-за того-то все и вышло, из-за того-то их и казнили тысячами. Даже те из высокопоставленных полемистов, кто мог себе позволить (в силу прочности своего церковно-государственного положения) признать, что вся анти-старообрядческая полемика есть нагромождение лжи, – оправдывали эту ложь! Например, Филарет митр. Московский, постоянно и последовательно репрессировавший старообрядчество «в паре» с имп. Николаем I и, затем, с имп. Александром II, говорил (именно о «деянии собора на Мартина еретика армянина»): «Авторы подлогов неправдой послужили правде» [4, c.91]. Эта знаменитая фраза (очень по существу похожая на гораздо более знаменитую и гораздо более изящную по форме – «Цель оправдывает средства»), конечно, не только прямо оправдывала уже совершенные подлоги, но и косвенно поощряла будущие.

Замечательной в этом отношении личностью был еп. Нижегородский Питирим (сам бывший инок-старообрядец, родом из старообрядческой семьи), свирепо преследовавший при имп. Петре I старообрядцев в своей епархии. «Питирим в деле своей противораскольнической миссии <…>, поставив себе цель, неуклонно стремится к ее достижению, сосредоточив в ней интерес своей жизни» [86, с. 3]. Он – «один из главных участников фальсификации» подложного деяния «собора на еретика Мартина армянина»; при этом он, публикуя это «деяние», расчетливо и подло приписал (с подсказки имп. Петра I) «нахождение этой древней книги» недавно умершему Димитрию митр. Ростовскому. «После открытия и издания “Соборного деяния” Питирим был поставлен за свои заслуги епископом Нижегородским 23 марта 1719 г.».

(Подтверждений того, что митр. Димитрий принимал активное участие в составлении или «нахождении» этого подлога, насколько я знаю, не найдено; вероятно, и не будет найдено. «Димитрий Ростовский был непричастен ко всей этой истории. Однако незадолго до смерти <скончался 28.10.1709> он закончил большой антистарообрядческий трактат “Розыск о раскольнической брынской вере” (1709) <…>. И это сочинение дало повод воспользоваться именем и авторитетом Димитрия Ростовского вскоре после его смерти. Петр I отметил <в 1710–1713 гг.> в записной книжке: “Чтоб написать книгу о ханжах и изъявить блаженства (кротость Давидову и прочее), что не так, как они думают, и приплесть к требникам, а в предисловии явить то дельцом Ростовского с товарищи”». То есть идея составить подлог и приписать его покойному авторитетнейшему из русских архиереев – идея имп. Петра. «Замысел подделок созрел у Петра I в начале десятых годов XVIII в. <…> Распоряжение Петра I было исполнено немедленно и буквально. В начале десятых годов XVIII в. созрел план работы, были придуманы легенды обеих подделок и сочинена “книга о ханжах” – “Соборное деяние”» и важнейшие части «требника митрополита Феогноста». Петр лично сказал (взяв этим на себя всю ответственность за подлог) арестанту Семену Денисову (не позднее марта 1714 г.): «Я нашел требник предревний на пергаменте» [193, с. 128–131]. Полностью же составлены были эти две подложные книги в Киеве в 1717 г. и вскоре напечатаны. Назвать старообрядцев «ханжами» придумал Петр в своем обычном стиле; эта кличка прижилась и была в последующие годы многократно повторена.

«Показывая вид, что он действует на раскольников путем кротости и убеждения, Питирим тайно возбуждал правительство к жестоким мерам <то есть к точному выполнению законов 1685 г. – см. с. 491> и просил, чтобы, преследуя раскольников, не допустили их догадаться, что и он к этому причастен» [33, с. 297]. Он просил «укрывателем и препинателем чтобы положен был страх, хоша и смертный ради твердости»; цит. по [86, с. 38], то есть рекомендовал царю смертную казнь укрывающим старообрядцев и препятствующим розыску. «Питирим советовал избегать гласности в борьбе против раскола. Относительно расколоучителей, например, замечал он: “не худо расколоучителей не явным промыслом смирять”; равно как и при разорении скитов предлагал: “вину положить для отводу, что по лесам в кельях живут беглые солдаты, драгуны, разбойники и разных чинов всякие люди, не хотя службы служить и податей платить”» [86, с. 25, 21]. Петр соглашался и писал собственноручно в инструкции: «буде возможно, явную вину сыскать кроме раскола, таких с наказанием и вырезав ноздри ссылать на галеры, а буде нет причины явной, то чинить с ними по словесному указу. Обо всех этих делах советовать с помянутою персоною <Питиримом>, как можно тайно, дабы о том другие никто не ведали». В имп. Петре еп. Питирим нашел искреннего единомышленника и покровителя. «Петр В. <…> издал указ, в котором угрожал смертною казнью всякому, кто осмелился бы препятствовать Питириму в деле обращения раскольников. <…> Говорилось в указе: “<…> Ежели кто в сем святом равноапостольном деле ему препятствовать будет, тот без всякаго милосердия казнен будет смертию”» [86, с. 17].

Деяние на Мартина «написано <…> между 1712–1716 годами. Это было время самой энергичной деятельности Питирима. <…> Когда еще в 1709 г. Питирим виделся с другим замечательнейшим деятелем против раскола Димитрием Ростовским, то он показывал последнему “тетрати своего на них (раскольников) собрания” <…> т. е. соборного деяния на Мартина. <…> Соборное деяние на еретика Мартина (1157 г.) <…> сделалось в первый раз известным Питириму, по его свидетельству, от митрополита Димитрия Ростовского; а потом, позднее, был прислан харатейный список этого деяния из Киева, который был преимущественно обнародован Питиримом в 1718 году, – и напечатан затем при его Пращице» [325, с. 135, 136]. Итак, если доверять [325], то участие Димитрия митр. Ростовского в создании «соборного деяния на Мартина» было невелико: еп. Питирим всего лишь «показывал» ему рукопись этого «деяния», то есть черновик. Мнения митр. Димитрия о ней мы, фактически, не знаем.

Не могу не привести замечательный пример лжи во всероссийском масштабе: «В книге “О древности трехперстнаго сложения” в предисловии изд. 1839 г. <…на> стран. 19 говорится: “Слышно, что некоторые развратники провозглашают, будто бы ныне Синод двуперстно молиться разрешил и кто как хочет, тот так и молись. Нет, напрасно они так говорят! От святейшаго Синода таковаго разрешения для православных сынов святыя церкви никогда не было: ибо это двуперстие такая вражеская прелесть, которою враг уловляет человеков в свою волю”» [54, с. 126–127]. Это писалось, одобрялось Синодом и публиковалось, когда уже 40 лет в единоверческих церквях по благословению того же Синода рукоположенные им же священники, весь народ и иногда даже сами преосвященные члены Синода молились двуперстно!

Насыщенная ложью противо-старообрядческая полемика, в которой обязано было участвовать и, желая или не желая, участвовало все многочисленное русское православное духовенство, не могла не приучить ко лжи и не развратить все русское общество; это и произошло.

Не случайно, конечно, что особенно ярко это обнаружилось (даже и перед иностранцами) в царствование Николая I – душителя трети русского народа; французский посол писал: «взяточничество было главной язвой русского общества той эпохи» [294, с. 234].

В первую очередь это сказалось, естественно, на отношениях между официальными лицами и старообрядцами: взятки и подкуп священников и чиновников разных рангов и ведомств (в том числе и в первую очередь духовного) старообрядцами – людьми, в общем, трезвыми (см. с. 520), и, поэтому, не бедными, и желавшими, естественно, хотя бы так избавиться от стеснений и дискриминаций – стали обычными. Можно утверждать, что именно взятки и подкуп спасли старообрядцев от полного уничтожения или поголовной эмиграции в долгие царствования (1825–1881 гг.) импп. Николая I и Александра II – ожесточенных их гонителей. В этом смысле было развращено и само старообрядчество; оно знало, что многое из того, что запрещено на бумаге, может быть исполнено фактически – только плати. По всей России, в том числе и в Санкт-Петербурге, в ХIХ в. совершалось строго запрещенное старообрядческое богослужение в строго запрещенных старообрядческих церквях (называемых в официальных справочниках, путеводителях и пр. документах часовнями или молельнями, а чаще вообще не наносившихся на планы и никак не называемых – см., например, [83]) строго запрещенными старообрядческими священниками, называемыми мещанами и крестьянами, и имевшими соответствующие документы. Например, в Санкт-Петербурге, в 5 км от Синода и МВД, составлявших противо-старообрядческие законы и правила, на Громовском старообрядческом кладбище, в церкви с 5-ярусным иконостасом с царскими и боковыми дверьми и престолом в алтаре (но без главки и креста над храмом, что делало его внешне похожим на обычный, но очень большой, дом) старообрядческий священник совершал богослужение с большим хором в течение по меньшей мере 10 лет (вероятно, и больше) до того, как оно было официально разрешено, и ни городовые, ни приставы, ни клирики расположенных поблизости храмов православного Митрофаньевского кладбища (в которых праздничные богослужения совершались одновременно со старообрядческими), ни благочинные протоиереи не видели и даже (что удивительно) не слышали этого. Или: П. Чубыкин, умирая, завещал большую сумму денег на постройку старообрядческой богадельни с церковью (официально – с часовней); власти не разрешали это (хотя не имели после 1883 г. для этого запрещения законных оснований), и строительство здания не начиналось, пока душеприказчики Чубыкина – купцы-старообрядцы – не отделили половину денег на строительство православной богадельни с православной церковью; тогда – пожалуйста! – здание богаделен сохранилось доныне. Беспоповская моленная Анны Пиккиевой в Моховой ул. была закрыта в 1872 г. с конфискацией, по закону, всего богослужебного имущества; в архивном деле значатся отобранные ладан, свечи, богослужебные книги, кадило. И ни слова об иконах, которые должны были быть отобраны в первую очередь; – потомки А. Пиккиевой и в наши дни хранят иконы из ее моленной; вероятно, это обошлось ей недешево; архивное дело о закрытии ее моленной об этом молчит. В 1868 г. заседатель Бийского (на Алтае) земского суда Звенигородский обнаружил (получив донос) беспоповский скит на Белой Убе и, как требовал закон, разорил его в 1868 г.; большая книгописная мастерская тоже была, как положено, разорена, а книги, как положено, конфискованы; многие из этих книг тот же Звенигородский вскоре продал Алтайским же старообрядцам ([68, с. 176–178]). То же имело место в Костроме: «Отобранные у раскольников иконы чиновники консистории продавали тем же раскольникам и брали за это большие деньги. <…В Ипатьевском монастыре> в ризнице, кладовых и даже в подвалах под колокольней валялись в безпорядке по полу много раскольничьих книг и икон без риз, отобранных у купца-раскольника Пупырина и других. Мне было грустно смотреть на эти иконы, перед которыми прежде так много возносилось Творцу горячих молитв. Эти книги и иконы консисторские чиновники вместе с монахами постепенно по секрету продают раскольникам, выручая большие деньги» [314, с. 735, 737]. Замечательный рассказ о том, как старообрядцы уважали полицмейстера, не берущего взяток, см. [331, с. 100–105]. «Все полицейские мероприятия против раскола были безсильны прежде всего потому, что покрывала раскольников сама полиция за соответственную мзду. С точки зрения провинциальных администраторов, даже самых высших рангов, ценность этих мероприятий определялась большей или меньшей возможностью брать за послабления против них взятки в том или другом количестве. В особенности поборам администрации подвергались в конце XVIII и первой полвине XIX века староверы в Заволжском крае. <…> Староверы явились самой доходной статьей не только полиции, но и высших чинов губернии. Сами губернаторы иногда не брезговали прикрывать их незаконные поступки и покровительствовали распространению раскола. <…> Начальник Саратовской губернии, д.с. с. Игнатьев, чинил <…> в 1857 году всякия препятствия в поимке лжеепископа Афанасия и способствовал его укрывательству. Самарский губернатор, т. сов. Волховской, покровительственно относился к местным богатым раскольникам <…> и делал все в их пользу, позволяя открыто проповедывать в Самаре старообрядчество; о даже разрешил открыть их часовню, запечатанную командированным из министерства внутренних дел чиновником» [339, с. 807–808].

Подобным примерам несть числа. Можно сказать, что униженные и оскорбленные старообрядцы были, как правило, «кормильцами» унижающих и оскорбляющих их чиновников; назначение чиновника в город или уезд с большим процентом старообрядческого населения предвещало ему значительный рост доходов. Постоянное и повсеместное развращение подкупаемых (приходских священников и консисторских чиновников) и подкупающих, взяткополучателей и взяткодателей, передавалось, конечно, и на все духовенство и чиновничество, и далее на весь народ; в истории нет изолированного. Это не значит, конечно, что до времен церковного раскола в России не было коррупции; была, но не столь всепроникающая (до каждого крестьянина – прихожанина). И это не значит, что после царствования Алексея Михайловича не создались новые обстоятельства, усилившие русскую коррупцию; таких обстоятельств, начиная с всеобщей бюрократизации и милитаризации при имп. Петре I, было немало. Думаю все же, что главный (и первый, заложивший психологическую основу), на протяжении XVII–XXI вв., этап роста и расширения русской коррупции – это выделение трети русского народа в особый репрессируемый старообрядческий «субэтнос», неизбежно использовавший до 1905 г. фальшивые или купленные за взятки документы.

Следует отметить, что старообрядцы никогда, насколько я знаю, не прибегали в противо-«никонианской» полемике к подлогам и подчисткам, хотя имели в подобных делах большой опыт, так как многие из них пользовались поддельными, или (чаще) полученными за взятки документами: свидетельствами (из православного храма или консистории) о рождении и крещении, о браковенчании, о ежегодном говении и о погребении родителей. Использовать же подобные приемы в спорах о вере против «никониан» они считали, вероятно, недопустимым; впрочем, не очень-то они в них и нуждались, так как древние русские книги и рукописи, которых у них в руках было достаточное количество для любых споров, и которые были для них высшим авторитетом в этих спорах, без подчисток и подделок подтверждали их правоту во всех спорных вопросах. Впрочем, есть и исключение – см. с. 475.

В меж-старообрядческих же спорах разные, и иногда довольно надуманные и искусственные толкования одних и тех же текстов, и даже подлоги и лжесвидетельства применялись, что вело к росту взаимных обид и взаимной непримиримости. Примеры необъективности в этих спорах: 1) Нахождение поповцами и беспоповцами прямо противоположных сведений о крещении младенцев в греко-язычных областях: поповцы утверждали, что там младенцев крестят правильно, то есть трижды погружают, и так было всегда, следовательно, и митр. Амвросий (основатель Белокриницкой иерархии) был крещен правильно, поэтому и его переход в старообрядчество был правилен, и его таинстводействия, в том числе рукоположения и хиротонии были правильны и действенны; а беспоповцы – что часто младенцев обливают, и так было всегда, и, следовательно, митр. Амвросий, возможно, крещен неправильно и, поэтому он перешел в старообрядчество неправильно, и т. д. (см. с. 454)

2) Неправильное цитирование святоотеческих книг в спорах о браке между федосеевцами и поморцами, федосеевцами и филипповцами, филипповцами и поморцами. Рассмотрев федосеевское сочинение на эту тему, поморцы отметили, что «выписки <…> были взяты неверною копиею и превратностию слов и смысла содержания подлинных книг»; цит. по [50, вып.1, с. 282].

3) Описание гибели инока Филиппа филипповцами (обвинившими в ней руководителей Выговской пустыни) и поморцами (см. с. 438–439). И т. п.

Необходимо, впрочем, во избежание недоразумений, отметить, что в тех редчайших случаях, когда в старообрядческие руки попадала до-никоновская русская рукопись с именем Христа, написанным: Iис или Иiс, эти руки ее «исправляли», подчищая, выскребая первую гласную. Это делалось не для полемики против «никониан» (для которой такая явно «исправленная» рукопись, конечно, не годилась), но для собственного употребления. Например:

«Иоасафовский сборник <…сочинений Максима Грека> хранит следы старообрядческой обработки. Орфография обоих писцов сборника имеет особенность, крайне редкую в рукописях дониконовского периода: двоякую форму сокращения слова “Иисус”. Наряду с традиционным сокращением “iсъ”, принятым в дониконовских рукописях, встречаем в сборнике форму “iисъ”, которая позже была введена Никоном в соответствии с греческим Ιησους и против которой выступали старообрядцы. В большинстве случаев в форме “iис” стерты с большей или меньшей степенью тщательности начальные знаки, так что получилось “ис” или “iс”, но иногда форма “iис” оставалась незамеченной и неисправленной <…>. В этой особенности орфографии следует видеть влияние авторского оригинала. <То есть, собственноручного письма прп. Максима, писавшего так потому, что он был грек. …То же можно сказать о Академическом сборнике сочинений прп. Максима, в котором об этом> свидетельствуют глоссы на полях лл. 42, 43, сделанные его рукой. Писец написал в тексте “иiссъ” <под титлом…>. Максим Грек на поле напротив пишет другую, более правильную и соответствующую греческой форму “iиссъ” <под титлом…>. Этот сборник правлен Максимом Греком особенно тщательно, здесь содержится наибольшее количество его автографов по сравнению с другими рукописями» [74, с. 161–162]). Как отмечено на с. 247, такое написание имени Христа недобросовестные обвинители и недоброжелательные и придирчивые судьи прп. Максима не поставили ему в вину, и при рассмотрении его «погрешений» даже речи об этом не было.

Что же касается роста взаимной непримиримости, то она доходила до того, что некоторые старообрядческие согласия, как это ни печально, «натравливали» полицию на другие, полемизирующие с ними, согласия. Так, «в Москве <…> Ковылин <глава и наставник московских безбрачных федосеевцев> мог расправляться с непослушными не только собственными “проворными” руками, но и строгими мерами подкупленной власти» [50, вып.1, с. 297]. Такое бывало только в периоды жаркой полемики по самым злободневным и особо волнующим все старообрядчество вопросам.

Ставшую предметом многочисленных сатирических описаний общечиновничью, как говорят сейчас, коррумпированность многие мыслящие русские люди (и проницательные иностранцы) середины и второй половины XIX в., (Гоголь, Герцен, Некрасов, Салтыков-Щедрин и др.) считали главным несчастьем, горем русского народа, главной помехой его движению к благоустроенному обществу, и они были, вероятно, правы; она – одно из трагичнейших последствий раскола – стала, в свою очередь, одной из главных причин непрочности русского общества в начале ХХ в. со всеми последствиями этой непрочности. Вероятно, можно усмотреть и некоторое сходство (при всех различиях), и некую причинно-следственную связь между коррумпированными и непрочными русскими обществами начала ХХ и начала XXI вв., но всякие рассуждения об этом явно вышли бы за пределы моей темы.

Вот несколько свидетельств (из времени царствования имп. Николая I) этой коррумпированности из всего лишь одной книги, обсуждающей самый болезненный в старообрядчестве вопрос – о браке – и даже не посвященной специально проблеме коррупции: «Московские старообрядцы умели замедлять исполнение даже Высочайших повелений. <…> Подобные <то есть старообрядческие беспоповские> браки не раз заключались в Покровской часовне, – полиция это знала, но молчала, потому что пользовалась от каждаго брака приличными приношениями. <…> Полиция, которой было приказано запечатать Покровскую молельню со всеми ея принадлежностями и сломать иконостас, ограничилась только тем, что разобрала иконостас, а вещи из часовни, иконы и утварь дозволила, за известную плату, вывезти из часовни в домашнюю молельню Гусарева, которая немедленно и обратилась в общественную. <…> Началось следствие, заставившее Сергеева <…> спешить в Петербург откупаться от “никонианскаго суда”. <…> При помощи 50 тысяч рублей <…> он и успел оправдаться <…>. Множество поморцев <то есть беспоповцев “поморского” согласия> в начале 50-х годов стало венчаться у православных и единоверческих священников, или по крайней мере – получать от них за деньги фальшивые свидетельства о повенчании. <…> Непризнание раскольнических детей, рожденных в сводных браках, законными было мерою тяжелою <…> для тех поморцев, кои были богаты и не принадлежали к податному состоянию, так как, по Высочайшему повелению 8 декабря 1850 года, “дети безпоповцев, внесенныя в ревизию на основании повеления 10 июля незаконнорожденными, облагались податьми на общем со всеми лицами податных состояний основании”. Для поморцев – купцов, и вообще для поморцев <…> зажиточных, это “распоряжение было грозно, так как, на основании его, дети их, кроме платы податей, могли попасть в рекруты и даже, в случае уголовнаго преступления, подвергнуться телесному наказанию, а главное – могли не получить “недвижимых имений своих родителей”. <…> Благословение церкви часто раздавалось людям, которые не только не уважали его, а напротив положительно ни во что не ставили. <…> Весьма многие из федосеевцев <то есть беспоповцев федосеевского согласия> спешили в православные храмы и венчались; а иные даже прямо присоединялись к церкви – <…>, разумеется, всегда почти притворно. <…> Некоторые <…> успевали подкупать православных священников и венчались у них не только без предварительнаго присоединения к церкви, но даже по “старому обряду”» [50, вып.2, с. 18–20,25,72–75,173,177,241]. Последнее особенно впечатляет: «никонианский» священник – по должности, присяге и (предполагалось) по убеждению борец против старого обряда – за деньги венчает брак по старому обряду!

При имп. Николае I «обыкновенно синодския ревизии обнаруживали непотизм со стороны архиерея, симонию, потворство любимцам, грубость владык с низшими и беззастенчивое раболепство перед всеми влиятельными людьми, даже помещиками, расхищение казенных сумм, лихоимство и взяточничество консисторских чиновников, пререкания секретарей консистории с архиереями, различныя нарушения правил нравственности со стороны местных духовных властей» [295, с. 465–466]. Если бы какой-нибудь исследователь вздумал в конце XIX в. написать подробную книгу о соглашениях старообрядцев с коррумпированными чиновниками в мундирах МВД и рясах, то ему не удалось бы ее закончить из-за ее неограниченного объема. Старообрядцев прямо касались «лихоимство и взяточничество консисторских чиновников»; что же до «различных нарушений правил нравственности со стороны местных духовных властей», то они были столь безобразны, что их конкретное описание не могло быть опубликовано даже в относительно свободном 1902 г., как, впрочем, и сейчас.

Менее важным, чем рост коррупции, но более, так сказать, оригинальным следствием наводнения России поддельными или полученными за взятки документами о православии их владельцев, стала невозможность определить подлинную численность старообрядцев на их родине (в отличие от их численности за ее рубежами, где им были не нужны фальшивки и где, поэтому, и не было фальшивок), и даже более – невозможность точно определить, кто есть старообрядец. Сказав «наводнение», я не преувеличил: при том, что открытых, легальных, числящихся старообрядцами старообрядцев в России было, конечно, мало, и они не нуждались в фальшивых документах, так как не скрывали своей веры, терпя за это различные по эпохам и царствованиям утеснения, старообрядцев тайных, скрывающих свою веру и покупающих или изготавливающих фальшивые документы, свидетельствующие их синодальное православие, было очень много – миллионы. Об определении признаков русского старообрядца и о численности русских старообрядцев немало спорили историки, политики, чиновники и статистики XVIII, XIX и XX вв.

Неопределенность в вопросе: кто есть старообрядец? – видна, например, в таком эпизоде (из статьи Н. Н. Оглоблина «Из Ветлужских впечатлений»): «Старики и старухи, родившиеся в господствующей церкви и всю жизнь к ней принадлежавшие, перед смертью нередко переходят вдруг в старую веру, говоря: “теперь пришла пора спасаться”… Церковь их не удовлетворяет, а нелюбовь к духовенству <…> облегчает полный разрыв с церковью в решительный момент» [233, с. 158]. Кем считать, к кому причислить этих «стариков и старух»? Отмечу, что такая статья могла быть опубликована в светской печати только после 1905 г.

Некоторые из попыток определить численность старообрядцев в России очень интересны; так, вышеупомянутый еп. «Питирим в 1722 г. сообщал, что в его насчитывавшей всего лишь 437000 жителей епархии около 200000 раскольников» [25, с. 365]; при имп. Елизавете Петровне специальная комиссия нашла на русском Севере в 51 приходе 52.000 старообрядцев; замечательный старообрядческий историк и полемист Павел Любопытный (1772–1848) писал, что в его время в Петербурге, небольшом тогда городе, жило 12.000 старообрядцев; в 1833 г. их насчитали в России 7 000 000, в 1840-х гг. – 9 000 000, в 1859 г. – 9 300 000, в 1868 г. – 10 295 000; однако в начале ХХ в. высчитали, что в 1855 г. их было (при общем количестве «православных великороссов» – 32 000 000) 15 000 000, т. е. почти половина, «к началу ХХ века – даже до 20 000 000. <…> Многие представители православной церкви упорно оспаривали эти цифры» [25, с. 366–367]. «Во второй половине XIX века такой знаток вопроса, как П. И. Мельников (Андрей Печерский, сам бывший в молодости чиновником – специалистом по старообрядчеству) полагал, что они составляли около трети всего великорусского населения» [25, с. 356]. «Оспаривать эти цифры» было и есть возможно именно из-за неопределенности в те эпохи понятия «старообрядец».

«Определить точно число раскольников в XVIII веке совершенно невозможно. Главная масса раскольников оффициально объявляла себя православными; другие избегали всякой прописки, так что раскол развивался и рос численно тайно от правительственных взоров. В середине XIX века в статистическом изследовании России, произведенном офицерами генеральнаго штаба (с проф. ген. Обручевым во главе), оффициальное число раскольников было указано в 806 тысяч при 56-ти миллионах православнаго населения. Но в самом «Сборнике» Обручева поясняется, что это число не соответствует действительности и что действительное число раскольников не менее 8 миллионов, т. е. 15 % населения. В конце XVIII века этот процент не был вероятно ниже. Во всяком случае можно сказать, что в эту эпоху все, что было живого в народе, способнаго к творчеству, отходило к расколу, и если мы захотим следить за движением народных идей, то нам нужно будет искать его главным образом именно в среде раскольников, а позднее и в среде тех сект, которыя образовались в XVIII и XIX вв., так как в “духовной ограде” господствующей церкви оставались по премуществу более пассивные и равнодушные элементы народной массы» [73, ч. 1, с. 43–44]. То есть, в середине XIX в. истинная численность старообрядцев превышала официально объявленную приблизительно в 10 раз! – вероятно, такое или близкое соотношение верно и для других периодов истории (и даже до конца ХХ в.) старообрядчества. Замечательно полное и почти буквальное совпадение мнений умнейшего историка (А. Корнилова – «пассивны и равнодушны») и проницательнейшего поэта (А. Пушкина – «ленивы и нелюбопытны») о характере паствы господствующей Церкви. Сходно выразился и западный историк: «Цвет русского народа, его самые серьезные и степенные представители, благодаря узкой нетерпимости церкви, были доведены до такого фанатизма, который проявлялся, напр., в бесчисленных самосжиганиях (лишь бы избежать всякаго общения с антихристом); выгоду получали только духовенство и чиновники, для которых “раскол” всегда входил в рубрику “дохода”» [101, с. 27–28].

(Этот тонкий вопрос – кого считать старообрядцем – в начале XVIII в. власти решали, однако, без излишних умствований. «Которые хотя святей церкви и повинуются, и все церковные таинства приемлют, а крест на себе изображают двема персты, а не треперстным сложением: тех <…> писать в раскол, не взирая ни на что» [86, с. 39]. «Постановлением Синода от 14 июня 1721 г. было поручено Златоустовскому архимандриту Антонию вместе с архимандритом Феофилактом Лоаптинским – раскольников, изъявивших желание присоединиться к св. церкви с сохранением двуперстия – увещевать к совершенному оставлению раскола» [325, с. 96]). Верно двуперстие называли знаменем старообрядчества!

Высочайший манифест 17.4.1905 «Oб укреплении начал веротерпимости» почти полностью ликвидировал всякую дискриминацию старообрядцев. Их благодарность должны разделить имп. Николай II и первенствующий член Св. Синода – митр. С-Петербургский Антоний (Вадковский) – один из добрейших и благороднейших русских людей всех эпох; без их полного в этом деле согласия, манифеста не было бы. Этот манифест не мог, конечно, уничтожить последствия 250-летняго существования этой дискриминации и не успел (до 1917 г.) вернуть старообрядцев в русское гражданское общество, но ситуация двигалась именно в этом направлении, и 1.1.1912 (всероссийская перепись населения) записались старообрядцами 2.206.621 человек, в том числе 1196 священников и беспоповских наставников. «Однако эти данные не могут считаться полными, поскольку многие старообрядцы уклонились от переписи» [61, с. 517]. Уклонились, конечно, некоторые – из-за привычного застарелого страха, не доверяя новому, еще очень молодому и «не проверенному временем» либерализму правительства, другие – не желая участвовать в каких-либо затеях антихристова государства, тем более в переписи его подданных. Если к результату переписи 1912 г. применить предположенную выше пропорцию – в 10 раз – то получится, что в это время в России жило – 22 000 000 старообрядцев – вот результат 250-летней ученой и неученой пропаганды, клеветы, травли и казней.

Лживость в отношении к старообрядцам пронизывала русское «образованное» общество до (точнее, от) самого его верха. Так, даже те из русских государей, кто снисходительно относился к старообрядцам и открыто и публично критиковал «Никоновы» реформы, старались всячески поддержать всеобщую, хоть и ложную, уверенность в том, что они именно «Никоновы», а вины государей в них нет. Такова была степень слияния государства и государственной Церкви в России, что иной позиции в этом вопросе русские государи, даже умнейшие, не нашли. Замечательны, например, слова имп. Екатерины II из ее знаменитой речи, произнесенной, якобы, 15.9.1763 в общем собрании Сената и Синода: «Никон внес разлад и разделение между народом и престолом, до него государи были отцами своего народа. <…> Никон из Алексея царя-отца сделал тирана и истязателя своего народа. <…> И для чего все это? <…> Чтобы угодить другу своему Никону, чтобы покорить под ноги его и иерархов, и духовенство, и народ, затем, чтобы из него и будущих патриархов создать врагов престолу и самодержавию. <…> Вот заслуга никоновской реформы <…>». Эта лишенная всякой логики патетическая чушь (образец стиля имп. Екатерины) содержала, однако, недвусмысленное осуждение Никона и «его» реформ и оправдание «царя-отца» Алексея Михайловича и его потомков-преемников, не желавших восстановить патриаршество. Чушь эта действовала безошибочно; тезис «во всем виноват Никон» – здравствует доныне.

Я уверен, что эта речь – подделка; таково же авторитетное мнение А. Б. Каменского. Ее содержание (оскорбления в адрес Синода и всей государственной Церкви) – самое невероятное; ее язык – не середины XVIII века и, тем более, не имп. Екатерины, но конца XIX в. (то есть того же времени, когда она была опубликована); момент для ее произнесения – самый неподходящий (императрица вскоре после переворота и убийства мужа – императора Петра III, не забытого и оплакиваемого многими – еще не вполне прочно сидит на троне); вероятный ее результат – сделать Синод своим непримиримым врагом – имп. Екатерина не понимать не могла (а ведь ей с этим Синодом еще жить и жить); и главное: мы не имеем сведений об этой речи ни от кого из тех, к кому она была, якобы, обращена: от сенаторов и членов Синода. Итак, эта речь – подделка, составленная в конце XIX в. с полемической целью; насколько я знаю, единственная подделка, за которую можно упрекнуть старообрядцев. Но эта речь точно выразила отношение к Никону и к царю Алексею Михайловичу всех русских старообрядцев конца XIX в., в том числе ее составителя.

Если же считать эту речь подлинной, то можно бы, при желании и большом запасе храбрости, спросить имп. Екатерину: если «Никонова» реформа так плоха, а царь-отец Алексей Михайлович был соблазнен и обманут злодеем Никоном, почему же он, разоблачив, сместив и сослав этого злодея-обманщика, не отменил реформу? Почему он стал и остался «тираном и истязателем своего народа»? Почему его потомки-преемники ее не отменили? И – главное – почему же ты ее не отменяешь? Власти у тебя достаточно, твой народ возражать не будет, твое духовенство трусливо и покорно, и сможет, по твоему приказу, без малейшего промедления грамотно и квалифицированно обосновать возвращение к старому обряду; немногих смелых и упрямых можно и в узилище ввергнуть по конец живота их, как митр. Арсения Мациевича. Ответа или не последовало бы, или он был бы еще эмоциональнее и бессмысленнее вышеприведенной цитаты; впрочем, такого желания и запаса храбрости никто не явил и вопроса, насколько я знаю, никто не задал. Причина этого – не недостаток желания и храбрости у всех поголовно сенаторов, а просто тот факт, что этой речи не было; она фальсифицирована в 1880-х гг. Если же представить себе, что такой вопрос задан, то более (но все же не вполне) правдивый ответ звучал бы так: Россия держала и держит курс на добровольно-принудительное создание всеправославной (славянско-румынско-грузинско-эллинской) империи, включающей Константинополь, причем это создание уже началось присоединением ново-обрядной Украины и ожидается вот-вот присоединение Грузии; пока есть этот курс, нужны и единые обряды и тексты; возвращение к старому русскому обряду невозможно. О полностью правдивом ответе см. с. 605.

Реформа была пронизана ложью не только «сверху вниз и вширь», но и, так сказать, «вглубь», то есть от мелочей до самого важного: от того, что, например, в каком-то новом тексте «дети» точнее, чем в старом «отроцы», а в другом новом «отроцы» точнее, чем в старом «дети», в каком-то новом тексте «поюще» точнее, чем в старом «песнопоюще», а в другом новом «песнопевцы» точнее, чем в старом «певцы», до ее целей, которые никогда не были сформулированы открыто, честно и недвусмысленно. Никто из руководителей Русской Церкви или русской политики не сказал прямо, что последняя цель реформы – военно-политическая экспансия, но тысячи раз в сотнях книг и официальных заявлений было сказано и напечатано, что русские обряды и тексты были искажены невежеством предков, и целью реформы было «исправить» их по «правильным» греческим, что и было сделано. То есть, говоря коротко, чтобы захватить чужое, ломали свою святыню, объясняя, что ее улучшают и украшают. Такое сочетание трех психологических оснований реформы уникально в мiровой истории, хотя по отдельности все они – не редкость: захват чужого обычен в истории, ломка своей святыни бывала в Европе (например, в Англии и Нидерландах в XVI в.), обман – постоянное занятие политиков. Что же касается «перемешивания» богословских распрей с вполне материальными вожделениями, то это – самое обычное явление не только в европейской, но и в мировой истории.

3) Ненависть к противникам и жестокость, доходящая до патологии. При потомках-преемниках царя Алексея Михайловича русское государство непрерывно до 1905 г. притесняло и унижало старообрядцев более или менее сурово, причем отклонения в ту или иную сторону от, так сказать, «среднего уровня» жестокости зависели от двух причин:

а) общего уровня гуманности эпохи (например, при имп. Александре II невозможно, конечно, было сжигать или колесовать еретиков или «раскольников», как при имп. Петре I или засекать до смерти, как при имп. Николае I) – см. об этом [304, с. 200–204];

б) личного отношения государя к старообрядцам (например, имп. Александр I до – 1822 г. благоволил им, а имп. Николай I их ненавидел).

Духовенство же государственной Церкви было готово участвовать и участвовало словом и делом в репрессиях, как только можно (высшее (особенно из малороссов) – всегда, низшее – в основном, в XIX и ХХ вв.), смиренно равняясь при этом, конечно, на власть, господствующую в России, то есть власть государственную, иногда и забегая (не слишком далеко) в этом деле вперед. Но государственная власть в российской империи столь мало считалась в XIX в. с мнением своего духовенства по всем вопросам, имевшим хотя бы в какой-то степени государственное значение (а вопрос о положении многомиллионного, трезвого и трудолюбивого старообрядчества, конечно, имел таковое), что это забегание на ее действия почти не влияло; неправильно искать в неприязни синодального духовенства к старообрядчеству причину этих репрессий.

Следует подкрепить последние строки замечательно точными, без преувеличений, словами, которыми прот. Г. Флоровский описал взаимоположение и взаимоотношения Церкви и государства в России во все после-петровское время: «Изменяется самочувствие и самоопределение власти. Государственная власть самоутверждается в своем самодовлении, утверждает свою суверенную самодостаточность. И во имя этого своего первенства и суверенитета не только требует от Церкви повиновения и подчинения, но и стремится как-то вобрать и включить Церковь внутрь себя, ввести и включить ее в состав и в связь государственного строя и порядка… Государство утверждает себя само как единственный, безусловный и всеобъемлющий источник всех полномочий, и всего законодательства, и всякой деятельности или творчества… У Церкви не остается и не оставляется самостоятельного и независимого круга дел, ибо государство все дела считает своими… И все меньше у Церкви остается власти, ибо государство чувствует и считает себя абсолютным. Именно в этом вбирании всего в себя государственной властью и состоит замысел того”полицейского государства”, которое заводит и утверждает в России Петр… В своем попечительном вдохновении “полицейское государство” неизбежно оборачивается против Церкви. Государство не только опекает ее. Государство берет от Церкви, отбирает на себя ее собственные задачи. Берет на себя безраздельную заботу о религиозном и духовном благополучии народа. И если затем доверяет или поручает эту заботу снова духовному чину, то уже в порядке и по типу государственной делегации (“vicario nomine”), и только в пределах этой делегации и поручения Церкви отводится в системе народно-государственной жизни свое место, но только в меру и по мотиву полезности и нужды. Не столько ценится и учитывается истина, сколько годность, пригодность для политико-технических задач и целей… Духовенство обращается в своеобразный служилый класс…за Церковью не оставляется и не признается право творческой инициативы даже в духовных делах. Именно на инициативу всего более и претендует государство, на исключительное право инициативы, не только на надзор…». Цит. по [136, с. 35–36].

Выше я несколько раз упомянул, и еще придется не раз упомянуть исключительную неприязнь имп. Николая I к старообрядчеству и старообрядцам. «При Николае I даже переход евреев в старообрядчество рассматривался чуть ли не как политическое преступление, и старообрядческие миссионеры, “соблазнившие” евреев в старую веру, были наказаны, а самим евреям было предложено из старообрядчества перейти в православие» [25, с. 368]. Приведу выразительную сцену из его жизни и жизни большого старообрядческого поселка под Черниговом, записанную вполне, думаю, объективным мемуаристом.

«В мае месяце 1845 года жителям старообрядческаго посада Добрянки, черниговской губернии городницкаго уезда – сделалось известным, что Государь Император Николай Павлович, проездом из Киева, будет в Добрянке. <…> Добрянцы старались приготовиться к встрече своего Царя, сколько им внушала любовь и преданность к помазаннику Божию, и сколько дозволяли средства и возможность к исполнению похвальнаго своего желания. Когда сделалось им известно время проезда Его Величества через их посад, они позаботились с главной улицы все лишнее убрать, улицу вымести и в назначенный день проезда усыпали ее песком, а сами жители посада от стараго до малаго все оделись в праздничное лучшее платье, как мущины, так и женщины, и день этот был для них великим праздником.

Представители посада и члены ратуши оделись в мундиры и из среды себя избрали почетнейшаго из всего общества своего семидесяти-летняго старца Григория Полянскаго с седой бородой и волосами на голове, для встречи Государя с хлебом и солью от посада. Почтенный старец Полянский, с двумя ассистентами по сторонам, также из стариков старообрядцев Добрянки, с благоговением, соединенным со страхом, ожидали Его Величество у станционнаго дома.

Вдруг из-за клубов пыли показался царский поезд, – и коляска Государя Императора мгновенно очутилась у крыльца станции. Местный исправник подвел старца Полянскаго к царской коляске и доложил Государю о желании старообрядцев поднести Царю своему русскую хлеб-соль. Государь быстро встал в коляске и, смотря на старика, спросил его, – что это такое? Представитель Добрянки отвечал – “Ваше Величество! Жители посада, Ваши верноподданные, осмеливаются встретить Вас хлебом-солью и нижайше просят Ваше Величество осчастливить их принять хлеб-соль”. Государь, возвысив голос, громко сказал:– “не хочу я вашего хлеба-соли, вы не верноподданные мои! Вы не ходите в церковь Богу молиться”.

Старик оробев, изменился в лице, но, собравшись с духом, со страхом сказал:– “Государь! Где же нам и молиться Богу, как не в церкви, и мы все ходим в церковь!” – “Вздор! Отвечал Император, вздор!” и потом, указывая в ту сторону, где виднелись их старообрядческие церкви, продолжал:– “неужели это церковь? Это не церковь, а сборище вольницы; бывшие попы ваши дезертиры, нарушители – клятвы, изменники своих обязанностей. Забыть, забыть и не думать об них! Я вольничать вам не позволю! Я выстрою вам церковь, и приеду Богу молиться, и когда вы пойдете в нее и будете со Мною молиться, тогда я и приму от вас хлеб-соль; слышите ли, вольничать не позволю”.

Говоря это и подняв руку, Государь строго грозил старообрядцам своим державным перстом.

Как громом поражены были все старообрядцы словами Государя и, несколько времени, как скрылась его коляска из виду, они стояли как ошеломленные, не зная, что им делать. <…>

В мрачном унынии разбрелись по домам старообрядцы, чувствуя себя подавленными тяжестию царскаго гнева…Беднаго старца Полянскаго, на пути к дому должен был поддерживать исправник; у него едва двигались ноги по земле. Возвратившись домой, старик слег в постель. Напрасно слобожане уговаривали его выпить чашку чаю, он не мог. <…>

Исправник, встретивший губернатора, тот час же отправился к Полянскому, и в утешение старику говорил, что губернатор сам непременно посетит его, при чем с участием спрашивал старика, как он провел ночь, покойно ли? Полянский отвечал:– “помилуй батюшка, где спать! Какой тут сон! Как только закроешь глаза, в туж минуту так и видишь, – как наяву; грозит тебе палец Государя, и палец то такой великий и страшный”.

Больной все больше и больше хирел после страха царскаго и никуда уже не выходил со двора. В августе приехал в Добрянку военный генерал губернатор князь Николай Андреевич Долгорукий. Ему приготовлена была квартира в доме Полянскаго; но князь приказал все, что приготовлено для него, перенести в другой дом, за то, что Полянский и сам не согласился и других своим примером удерживал от согласия на принятие законнаго священника. Это последнее обстоятельство, так подействовало на семидесятилетняго больнаго старика, что он на другой же день умер.

Грозный палец Государя, не одному Полянскому виделся потом долго во сне, но и многим другим.

Неожиданное старообрядцами такое грозное и безотрадное для них гневное расположение Государя Императора вызвано было самими же старообрядцами. С самаго начала своего царствования, он не переставал заботиться и принимать разные меры и способы к вразумлению их и обращению к св. церкви. По Его Высочайшей воле, командируемы были Святейшим Синодом в разные места миссионеры и устроивались единоверческия церкви. Но когда меры эти мало соответствовали ожиданиям Государя, то он в 1838 году Высочайше повелел, отобрать всех беглых священников где б они ни были при церквах ли, или часовнях у старообрядцев, и всех их возвратить в те епархии, из коих они самовольно отлучились;– церкви же их закрыть и звон уничтожить. – Высочайшая воля эта со всею строгостию была исполнена.

<Через несколько дней после описанных событий имп. Николай Павлович говорил мемуаристу:> “Гражданское начальство находит свои выгоды в существовании раскола. <…> Чтобы с пользою действовать на раскол <,> должно неослабно, и всеми возможными средствами, действовать на богачей раскольников. Если найдутся между ними упорные, против таких можно употребить свои меры: ведь больной зуб выдергивают же вон”.

<Черниговский губернатор “употребил свои меры” для преодоления упорства старообрядцев:> Из Добрянки взято в Чернигов и содержится под присмотром полиции 36 человек самых упорных, из Климовой 26, из Митьковки 16 человек <…>. Сильно затрудняют меня, говорил губернатор, эти арестанты. <…Мемуарист продолжает:> Чиновники губернаторские, значит, подумал я, понимали свое дело хорошо и выслали в Чернигов лишь беззащитных бедняков…Мне стало душевно жаль безвинных и несчастных страдальцев, у которых может быть всего три четыре десятины было посеяно хлеба, да и тот пропадал в поле несжатым…<То есть, имп. Николай Павлович приказал арестовывать богатых старообрядцев, но они откупились>.

<…Далее мемуарист уговаривает старообрядцев присоединиться к единоверию:> Священники ваши, продолжал я, не будут в постоянном страхе от местной гражданской власти, которая, когда ей вздумается теперь, арестует ваших священников, заставляя и их и вас дорогонько отплачиваться от ареста. <…><Еще спустя несколько месяцев> Его Величество, увидев князя Долгорукова, обратился к нему с вопросом.

– А что, князь, Добрянцы будут ходить в церковь Богу молиться?

– Будут, Ваше Величество, отвечал князь. Впрочем вчера приходили ко мне девять человек добрянцев объявить, что они не будут ходить в церковь. Что прикажете с ними сделать, Ваше Величество?

Прислать их ко мне в Чугуев, отвечал Государь. <…>

Исправник распоряжался отсылкою в Чугуев девяти человек. <…> Семейства их, родные и знакомые сошлись на проводы, и провожали их по главной улице вдоль всего посада с воплем и рыданием. <…>

Все смотрели на них, как на исповедников и мучеников веры ради; всякий старался облобызать их, и призывал на них помощь Божию, чтобы они могли с радостию перенести Христа ради разлучение со своими семействами, благодушно претерпеть страдания за веру и сподобиться мученических венцев. Эта картина возмутила весь посад» [79, с. 3–7,22,36–46,53,77,87].

Начавшись с убийства единственного среди оппозиционеров епископа, реформа продолжалась с нарастающей в течение всей второй половины ХVII в. жестокостью. Собор 1666–1667 гг. одобрил к печати книгу иером. Симеона Полоцкого «Жезл правления, утверждения, наказания и казнения на правительство мысленнаго стада православно-российския церкве», содержащую оправдание как нового обряда, так и казней смертью защитников старого обряда.

«Сочинения Полоцкаго не показывают в нем большой учености; он вовсе не знал по гречески; Епифаний Славинецкий не долюбливал его, как часто не любят добросовестные труженики науки верхоглядов, и когда Симеон набивался к нему в сотрудники по исправлению книг, Епифаний отделался от Симеона. <…> Зато, не успевши приобресть значения у строгаго ученаго, Симеон поспевал везде и прославлялся как защитник православия против раскола, как богослов, как проповедник, как стихотворец. Замечательнаго таланта у него не было ни на одно из этих призваний» [113, кн.2, с. 397].

И далее по проторенной дороге то же проповедовали многие другие иереи и архиереи. Например: «Еретики лютыми смертьми убиваются того ради, яко да прочия уразумеют тяготу греха и не дерзают творити неподобная. Сия же вся прилична суть еретиком; убо тех убивати достойно есть и праведно» [34, догмат 12]. «Если в ветхозаветной церкви повелено убивати, кольми паче в новой благодати не покоряющихся святей восточной и великороссийстей церкви подобает наказанию предавати, достойно бо и праведно есть, понеже тамо сень, зде же благодать; тамо образы, зде же истина; тамо агнец, зде же Христос». И, обращаясь к старообрядцам, недоумевает преосвященный автор: «Убо како вас не мучити? Како в заточение не посылати? Како <…> глав не отсекати?» [36, ответ 205], [86, с. 15].

Доводы этих и других наставников и предстоятелей государственной церкви, конечно, не смели расходиться с русскими законами и не отставали от них. Чтобы изложить все противо-старообрядческое законодательство, мне пришлось бы заполнить много страниц описанием всевозможных нравственных и физических пыток. Расскажу только коротко о законе от 7.4.1685, принятом при царевне Софье и патр. Иоакиме. Вот статьи этого закона:

1) Упорных раскольников «жечь в срубе».

2) Покорившихся и покаявшихся отсылать для испытания под надзор в монастыри, а по окончании испытания, холостых из монастырей не выпускать (хотя их «православие» доказано этим испытанием, а монахами быть они не хотели и не хотят), женатых же выпускать на поруки, и при их вторичном совращении в раскол, казнить смертью (всех, то есть, в том числе и вторично раскаявшихся). Это правило, дважды прямо и буквально противореча церковным канонам, предвещало этим множество подобных правил и законов, ужаснувших русских людей при имп. Петре I.

3) Увлекающих к самосожжению, сжигать самих, даже и раскаявшихся.

4) Крестивших крещеных ранее, сжигать, даже и раскаявшихся.

5) Отказавшихся признать себя раскольниками, затем же уличенных, бить кнутом и ссылать в отдаленные города, даже если раскаются.

6) Кормивших, поивших или укрывавших у себя раскольников, бить кнутом и, смотря по вине, ссылать.

7) Приютивших раскольников, не зная, что они раскольники, штрафовать.

8) Имущество ссыльных (и, конечно, казненных) продавать в пользу казны, так как из него большая часть идет на вознаграждение сыщикам.

Этот закон, конечно, строго выполнялся не везде, но там, где соответствовал настроению местных духовных и светских властей. Так, в соответствии с ним, «князь Петр меньшой Семенович Прозоровский, боярин и воевода <…> приказал троекратно допросить <…> раскольника Демку Степанова <…> “и буде он не покоритца, и по указу великих государей и по граматам, велеть его Демку сжечь и пепел развеять, чтоб отнюдь знаку и костей не было”. Так как раскольник этот умер в Тюмени в тюрьме <вероятно, от пыток, как в то время многие подследственные вообще и старообрядцы в частности>, то тело его вывезли из города в лес и бросили в пустом месте» [6, «Прозоровский»]. По настоянию еп. Питирима Нижегородского был «подвергнут страшным пыткам» ([25, с. 442]) и казнен старообрядческий дьякон Александр – автор так называемых «Дьяконовых ответов» на вопросы еп. Питирима. (Эти «Ответы» – замечательное полемическое сочинение, уступающее, впрочем, «Поморским ответам» А. Денисова, – были впоследствии напечатаны). Тело дьякона Александра было после казни «сожжено марта 21-го дня 1720 г.» [50, вып.1, с. 88]. Сжигали в срубах и детей – см. в [14] описание сожжения вместе с родителями 9-летней девочки ([4, c.113]). Григорий Талицкий, виновный не только в том, что был старообрядцем, но и в том, что называл имп. Петра I антихристом и, более того, одолел в диспуте местоблюстителя патриаршего престола митр. Рязанского Стефана (Яворского), «был подвергнут казни через копчение» [6]. О наказании кнутом см. с. 59.

Тела казненных или умерших под пытками сжигались, чтобы не допустить появления старообрядческих святынь – мощей мучеников. Для старообрядцев это было особенно болезненно, так как они были лишены всех русских святынь, захваченных «никонианами», а 600-летняя русская традиция настоятельно звала их к поклонению свв. мощам и иконам. Бывало, что родственники старообрядцев, погибших в тюрьме под пытками, похищали или выкупали у властей их тела. Так, в 1683 г. тело умершего в кандалах в Каргопольском Спасо-Преображенском монастыре «Леонтия Борисова забрали <похитили > старообрядцы <два его сына, Андрей и Авраамий, бежавшие для этого из подобной же тюрьмы в Ошевенском монастыре>, решившие предать его достойному погребению» [215, с. 104–111]. Позднее братья были захвачены, пытаны и сожжены (Андрей со своей семьей).

В этом деле – уничтожении тел запытанных насмерть противников – у русских властей были во II–IV вв. предшественники: в те времена «христиане <…> почитали великою для себя жестокостию, когда их мучители запрещали предавать земле тела Мучеников и, в поругание, выставляли оныя на съедение лютым зверям и хищным птицам, либо сожигали, издеваясь над учением Христиан о будушем воскресении» [124, т.5, с. 169]. В ХХ в. в этом деле у них были и последователи: «Протокол ВЦИК <от 2 сентября 1918 г.> предписывает: “Расстреливать всех контрреволюционеров. Предоставить районкам право самостоятельно расстреливать…Устроить в районах маленькие концентрационные лагеря…Принять меры, чтобы трупы не попали в нежелательные руки. Ответственным товарищам ВЧК и районных ЧК к следующему заседанию доставить проект решения вопроса о трупах…” 5 сентября принято такое же по смыслу решение Совнаркома» [268, с. 290].

Я написал, что в ту эпоху многие подследственные вообще и старообрядцы в частности умирали в тюрьмах от пыток; вот документ 1591 г.: «во всей украине …множество людей с пыток помроша, а иных казняху и языки резаху, а инии по темницам умираху» (по обвинению в распространении слухов, порочащих Б. Годунова) – цит. по [143, с. 179] – «украиной» здесь названы все южно-русские окраинные земли. Умирали в тюрьмах и друзья о. Ивана Неронова, помогавшие ему скрываться от поисков властей (см. с. 280).

Похоронить правильно старообрядцы стремились, конечно, не только мучеников, но и вполне благополучных родственников. Так, «мать Дурасова была раскольницей. <…> Когда она умерла и была похоронена мужем, раскольники вечером выкрали ее тело и захоронили его в соответствии со своими ужасными обрядами» [349, с. 317]. «Ужасные раскольничьи обряды» автор этого сообщения – англичанка-ирландка, гостившая в России – никогда не видела, но знала только по разговорам в гостиных.

Что касается сыщиков (всяких, в том числе и «специалистов» по старообрядцам), то их награждали беспрецедентно щедро – до безобразия. «В специальном указе от 23 октября 1713 года, поощрявшем доносчиков <…>, подчеркивалось: “…кто таких преступникоф и повредителей интересов государственных и грабителей ведает, без всякого опасения приезжали и объявляли о том самому е.ц.в., только чтоб доносили истину, кто на такого злодея подлинно донесет, то ему за такую ево службу богатство тово преступника движимое и недвижимое отдано будет, а буде достоин будет дастся ему и чин его, а сие позволение даетца всякого чина людем от первых даже и до земледельцоф”. Обещания властей не оставались на бумаге» [110, с. 382–383]. Никогда и нигде не бывало, насколько я знаю, такого награждения доносчику – все имущество и чин его жертвы. Столь важным имп. Петр I считал уничтожить всякое уклонение от государственного порядка, в том числе старообрядчество. Такое награждение доносчику (имущество и чин жертвы) неизбежно провоцировало во всей России широчайшее распространение лживых доносов, жестокости в приговорах и коррупции в судах, и позволяло получить «чин» людям, явно его недостойным. При имп. Петре I (и при его преемниках до имп. Петра III) старообрядцев «не только разгоняли по всей России, но ловили даже в Польше, куда они укрывались от гонений. В 1735 г. русские войска перешли польскую границу и выгнали в Россию из старообрядческих селений на Ветке от 13 000 до 60 000 человек, главная масса которых попала в тюрьмы и на принудительные работы. Количество указов 1716–1762 гг., вводящих новые ограничения и подтверждающих и ужесточающих старые правила против раскольников, так велико, что само их перечисление занимает не одну страницу» [25, с. 442].

В просвещенном и гуманном ХIХ веке солдат-старообрядцев засекали насмерть за отказ брить (по армейскому уставу) бороды (см. об этом [68, с. 119, 149–161]); крестьян-старообрядцев, окружив их деревню войсками, расстреливали картечью, пока они не выдали властям своего священника, которого ожидала, конечно, сырая подвальная тюрьма в одном из монастырей [234 с. 165–168]. В подобной тюрьме в Суздальском Спасо-Евфимьевском монастыре 4 старообрядческих епископа томились в царствование имп. Александра II – «Освободителя»: Аркадий с 1854 по 1881 гг., Алимпий с 1854 по 1859 гг. (+ в монастырской тюрьме), Конон с 1858 по 1881 гг., Геннадий с 1862 по 1881 гг.; 3 из них были освобождены только после 1.3.1881; четвертый умер, не увидев свободы; с ними был заключен и старообрядческий священник Федор Семенов. Не следует забывать, что они могли в любую минуту покинуть сырой подвал и выйти за ворота тюрьмы, если бы отказались от «раскольнических заблуждений», к чему их ежедневно склонял настоятель монастыря-тюрьмы. Об их судьбе рассказала в 1879 г. газета «Голос» (за что была приостановлена), и все же они еще 2 года не были освобождены! – до воцарения имп. Александра III (см. [240,с. 431–457]).

О них Л. Н. Толстой писал своей двоюродной тетке А. А. Толстой (камер-фрейлине имп. двора): «У меня две просьбы к вам, то есть через вас, к государю и императрице. <…> Просьба к императрице такова, что я уверен, что она будет благодарна вам. Просьба через нее к государю – за трех стариков, раскольничьих архиереев (одному 90 лет, двум около 60, четвертый умер в заточении), которые 22 года сидят в заточении в суздальском монастыре. <…> Когда я узнал про их, я не хотел верить, как и вы, верно, не поверите, что четыре старика сидят за свои религиозные убеждения в тяжелом заключении 23 года. <…> А как бы хорошо было освободить их в эти дни…» [196, с. 83]. Гр. А. А. Толстая просила императрицу, а та – мужа, но безрезультатно.

Ф. А. Гучков – один из богатейших граждан Москвы и руководитель Преображенской беспоповской общины – был 27.01.1854 выслан в Петрозаводск «за противозаконные действия по расколу». В феврале 1856 г. Олонецким «губернатором было получено от <его старшего сына> Ефима Гучкова прошение о разрешении отцу их возвратиться в Москву. <…> Представляя просьбу Гучкова в министерство, губернатор сообщил, что он “ведет образ жизни весьма скромный и уединенный; он уже не может быть вреден для православия, ибо при действительной слабости зрения он с трудом может двигаться по причине болезненного состояния а главное по прелонности лет и дряхлости сложения”. <…> Это представление губернатора успеха не имело». 29.12.1857 Ф. Гучков умер в ссылке, имея 81 год от роду. [338, с. 196, 197].

В царствование имп. Николая I священника, перешедшего в старообрядчество ожидала тюрьма. Так, «Соловьев Федор, бывший священник, 67 лет, за побег к раскольникам заточен на бессрочное время (с 1848 года)» [181, с. 108]. Для подобных арестантов не хватало монастырских тюрем, и они расширялись и надстраивались. Так, в Соловецком монастыре в 1842 г. «двухэтажная каменная тюрьма была надстроена еще одним, третьим этажом» [181, с. 122]. «Игумена Селенгинского монастыря Израиля, сосланного в Соловецкий острог в 1835 году “за введение новой секты с учением противным святой церкви”, по распоряжению архимандрита приковали к стене на цепь» [181, с. 123]. «Сильные духом и верою в свою несокрушимую религиозную правоту раскольники сравнительно нередко подчиняли своей могучей воле и убеждению даже солдат, окарауливавших их здесь, в крепостных монастырских казематах. Были и побеги арестантов вместе со своим часовым, почему скоро порядок охранения арестантов, монастырских тюрем, например, в Суздальском и Соловецком монастырях, был подчинен порядку о хранениях секретных арестантов, принятому в Петропавловской и Шлиссельбургской тюрьмах» [181, с. 127]. В Соловецком монастыре «можно наметить две основные группы “преступников”: самая большая – “еретики”, сторонники всякой “еретической прелести”, – раскольники, скопцы, поморцы и мн. др. Сюда же следует отнести и тех из православных священников и мирян, которые “бегали” в раскольничьи скиты, скрываясь от преследований правительственных агентов. К этого рода “преступникам” духовное правительство относилось беспощадно и бессердечно, если они не сдавались на увещания приставленных к ним монахов. В подавляющем числе все они ссылались “навечно”. К ним применялся самый жестокий режим в знаменитых “чуланах” и “каютах” и других изоляторах этой крепости» [181, с. 135].

Разорение старообрядческих скитов при имп. Николае I может быть примером жестокости российской власти; вот как описал очевидец кончину Выговского общежительства: после уничтожения мужского и женского поселений «вскопали могилки, перепахали сохой все кладбище и посыпали солью: ”…И пошло тут-то, что и рассказать нельзя словами, слезами век не выплачешь, кровью сердечной не опишешь”» [207, с. 8].

А вот более пространное описание разорения Иргизских монастырей: «Екатерина II позволила зарубежным раскольникам возвратиться в Россию и притом же им в мало населенных местах отводилась даже и безплатно земля. Обнадеженные царским словом тогда более 100 тыс. человек вернулись на родину, и многие беглецы поселились на отведенной им земле, тогда еще совершенно пустынной, в Саратовской губернии на берегу реки Иргиза. Один из таких выходцев-пионеров Сергей Юршев, человек больших дарований, в 1780 г. исхлопотал у правительства формальное разрешение отправлять богослужение по старым обрядам, и им устроены были прекрасные певческие хоры, славившиеся на всю Русь. Стекалась в этот своего рода русский Иерусалим масса паломников, которые проповедывали, что сам Бог указал Иргиз, как место истинной церкви, а затем появились слухи о мощах, чудотворных иконах и т. д. <…> Император Павел был большим покровителем этих обителей и оказывал иргизцам истинно царскую поддержку. Когда в 1798 г. в верхнем монастыре сгорели две церкви и 47 келлий, то император приказал на возобновление погоревшаго монастыря немедленно выдать из казны 12 тыс. рублей. <…> Утром 9-го января 1837 г. губернаторские чиновники, вместе с архимандритом Зосимой, солдатами и понятыми, в числе 300 человек, явились к монастырской стене. Ворота были заперты, но по приказанию чиновника привратник отпер. В стенах было до 500 раскольников, которые упали на колени прося оставить монастырь по старому, и народ не допускал никониан-чиновников входить в церковь. Не добившись ничего, архимандрит вместе с чиновниками и воинством уехал в Саратов. 21-го января прибыл уже и сам губернатор Степанов с большим отрядом войска. В монастыре было много народу. Губернатор ввел солдат в ограду, велел вытаскивать всех. Солдаты стали бить народ, в это время ударили в набат, и хлынули новыя толпы крестьян. Губернатор струсил, велел солдатам отступать, за ними бросились вдогонку раскольники и отбили 18 человек, захваченных в монастыре солдатами. Через несколько дней губернатор отправил 30 казаков с двойным количеством нагаек, 4 пожарных трубы, акушера (?) и сам прибыл в монастырь. Переговоры не привели опять ни к чему, решили действовать нагайками, прикладами и пожарными трубами и на другой день приступили к монастырскому погрому. Храм был окружен народом, лежащим в несколько рядов, крепко сцепившись друг с другом. В виду полной невозможности растащить лежащих, губернатор скомандовал “пли”. Послышалась пальба, кажется, более холостыми зарядами, пожарные трубы были пущены в ход, нагайки и приклады действовали во всю. Избитых, полумертвых раскольников вытаскивали из монастыря; по очищении монастыря от их обитателей, сюда немедленно явились луховныя власти во главе с архимандритом Зосимой, протоиереем и прочим православным духовенством. Им представилась ужасная картина. По всему двору текла вода, везде масса крови. <…> В это время монастырь подвергся полному разгрому и грабежу: окна в кельях выбивались, все разрушалось; когда приступили к описи имущества богатейшаго монастыря, то его оказалось не более, как на 300 руб. Было все начисто расхищено усмирителями и ревнителями православия. <…> Немало, по ходатайству преосв. Иакова, было сокрушено раскольнических молелен и даже селений. <…> “Разсказывают, – писал преосв. Никанор, архиепископ Херсонский: – что произведенный Иаковом разгром раскола и присоединение в Саратове тогда же к церкви до 1800 раскольников дали плод шумный, но не крепкий, так как при перемене правительственных веяний, с началом царствования Александра II, все эти 1800 человек присоединившихся вновь скоро отпали от <Синодальной> церкви, причинив тогдашним саратовским епископам <…> глубокое огорчение”» [328, с. 717–719].

Противостарообрядческие репрессии не умерли с имп. Николаем I: «Томский <старообрядческий> епископ Мефодий <…> был арестован в 1893 г. <то есть при имп. Александре III> в Бийском уезде, Томской губернии. При аресте его обстригли, отобрали все вещи и самого заключили в тюрьму <…>. После долгого томления в тюрьме он был приговорен судом за присоединение одного “православного” к старообрядчеству к лишению всех прав состояния и к ссылке в Восточную Сибирь. Закованного в кандалы старца-святителя гнали три тысячи верст до места ссылки. Спустя некоторое время здесь он был снова арестован и заключен в иркутскую тюрьму: за ним найдено новое тяжкое преступление – он рукоположил здесь священника для одного старообрядческого прихода. Его сослали <…> в Вилюй, где обитают только дикари, прокаженные да звери. Здесь он и закончил свою страдальческую жизнь в 1898 г.» [4, с. 252–253], то есть уже при имп. Николае II. После 1905 г. в деятельности еп. Мефодия суд не мог бы усмотреть что-либо противозаконное. Но выйти на свободу, если бы он дожил в ссылке до 1905 г., он все же (без особого Высочайшего дозволения) не мог бы, так как закон обратной силы не имеет.

Светские и церковные власти репрессировали не только живых старообряцев. «В 1896 г. совершилось такое страшное злодеяние в старообрядческом монастырьке <…> близ станицы Кавказской. <…> Под церковью монастырской были погребены епископ Кавказский Иов и священник Григорий. Старообрядцы знали, что тела их нетленны. Узнал об этом и кавказский православный миссионер архимандрит Исидор Колоколов <…>. Он ворвался в монастырь с отрядом “православных” казаков, разрыл могилы названных священнослужителей и удостоверившись, что тела действительно нетленны, расколол их гробы и, соорудил из них костер, облив эти тела предварительно керосином. За такой “подвиг” <…> Синод произвел Исидора Колоколова в сан епископа» [4, с. 253]. Власти неоднократно сжигали мощи старообрядческих Святых и в XVIII в. ([102, с. 312–313]).

«Документы со всей очевидностью показывают, что миссионерство, сбор двойных налогов, наказания старообрядцев за раскол и за осуждение политики Петра I слились в одну неразрывную систему ужасных преследований, пыток, ссылок, казней, вымогательств и грабежа населения» [25, с. 441].

Своеобразной формой жестокости по отношению к старообрядцам стало принуждение их принимать в «никонианской церкви» еретическое (по их мнению) причастие. Это рекомендует «Духовный регламент» (документ, переустроивший всю русскую Церковь при имп. Петре I), как средство сыска: «Несть лучшаго знамения, по чему познать раскольника». А также: «Поистине вем, яко ни которые иереи ни которых раскольников и еретиков всепокаявшихся проклятых насильно не причащают, кроме вас таковых сущих» [36, ответ 214]. В 1722 г. Синод указал (чтобы тайные старообрядцы не могли уклониться от причащения в «никонианской» церкви под предлогом недостоинства и тяжких грехов, которые они исповедали, хотя на деле не совершали) каждого «исповедающаго грехи своя, какие бы ни были» причащать! Указом 1723 г. было приказано не отпускать им на исповеди грех «ложных на себя клевет», но причащать! Как уродовала и старообрядцев, и государство, и государственную Церковь, и Ее каноны, и – главное – весь русский народ эта безумная сама по себе и безумно вторгшаяся в Церковь политика! Я уверен, что не преувеличил: именно весь народ.

Более того: насильственное причащение старообрядцев при помощи специально изобретенного и изготовленного кляпа с воронкой видели и описали авторы разных эпох и местностей. Например, Иван Филиппов в «Истории Выговской пустыни» в самом начале XVIII в.: «Кляпы в уста покладающие, вливаху причастие», и многие, действительно, так приобщились «никонианским» тайнам, «инии же в устех удерживаху не проглотивше, и вышедше из церкви пометающе из уст, плеваху на землю» цит. по [4, c.95]. Это совершалось не в застенках или темных углах и подвалах, но при совершении литургии в храме, у всех на виду; и не комсомольцами – пропагандистами атеизма, а священниками государственной Церкви; можно представить себе, какие чувства эта церемония возбуждала в народе: в «никонианской» его части – свои, в старообрядческой – свои. Совершалось это не здесь или там, но, как писал в 1780-х гг. добросовестнейший и осведомленнейший участник и наблюдатель событий – «всюду <…> неправеднаго агньца нуждею во уста вълияние» [99, с. 120]. В древности насильно причащали (приблизительно таким же кляпом) несогласных с их доктриной ариане (см. «Церковные летописи» Барония) и иконоборцы (см. письма прп. Феодора Студита); еще раньше римские власти так же «причащали» христиан идольским жертвам (см. жития многих Святых, например, 16 апреля, речь св. мц. Ирины). Бывали и случаи принудительного причащения большого количества старообрядцев единым, так сказать, мановением начальства; например, знаменитый архим. Маркелл Родышевский (+1743), арестовав в Риге 500 человек старообрядцев, всех их приказал исповедать и причастить. Так причащали старообрядцев, считая их при этом «хуже жидов»! – выражение знаменитого митр. Арсения Мациевича [4, с. 104]. В отношении духовных и светских русских властей к старообрядцам редкостные в истории ложь, продажность и жестокость переплетались и сорастворялись, получая в ответ страх, ненависть и презрение.

Ясно, что «громадное большинство старообрядцев было незаписным <то есть тайным, неявным>: они жили тайно, скрываясь от властей»; явных старообрядцев в России не могло быть очень много; слишком тяжела была их жизнь; особой тяжестью ложилось на них то, что «разыскивать их <то есть тайных старообрядцев> были обязаны и сами записные <то есть явные, легальные> старообрядцы. Правительство заставляло их быть предателями своих родных отцов и матерей, братьев и сестер» [4, с. 116]. Таким образом, как сказано выше, определение численности старообрядцев тайных всегда было проблемой для фискальных органов государства, статистиков и историков; нет твердо установленных цифр и сейчас, как нет и твердо установленных границ между старообрядцами явными и тайными. Цифры всегда получались разные в зависимости от того, кого считали старообрядцем.

Пример «предательства»: «Раскольники, жившие в керженских скитах <…> были недоступны для самих сыщиков <…>, так как эти скиты расположены были в обширных, непроходимых и в то время малоизвестных лесах. <…> Посему розыски <…> производились только при помощи некоторых обращенных из раскола лиц, которые сами долгое время жили в скитах и подробно знали топографию лесов керженских. <…> Керженские скиты с этого времени потеряли значение неведомой страны. <…> Работавшие здесь сыщики составили список скитов с указанием их названий, местоположения и числа проживавших в них раскольников» [86, с. 35–36].

Выше упомянуты нравственные пытки; коротко расскажу лишь об одной. Павел Любопытный писал о старообрядческих похоронах: «Если же похороны бывали производимы по указам высшаго начальства, во время дня <а не тайно от начальства, ночью> и на определенном от правительства месте, то, по исправлении вышеозначеннаго обряда над умершим, везли его в кладбище на гнусной сброе и животном, с сидящим на гробе трубочистом, с имеющимся у него в руках помелом или шваброю; безобразясь, изрыгал скверный мiрские хулы на святую нашу Церковь и покойника. Сии варварские поступки продолжались над Христовою Церковью в столицах и губерниях до 1762 г. <то есть до царствования Петра III;…>, а в некоторых местах позже»; цит. по [33, с. 302–303]. Я не слышал, чтобы такие похороны бывали даже в 1930-е гг.

Вот небольшой рассказ из крестьянской жизни: «В 46 верстах от города Тамбова <в селе> Троицкой Дуброве наступил храмовый праздник. <…> К вечеру священник Агеев порешил зайти и к духоборцам…Начал он со двора крестьянина Зота Антюфеева. После молебна, во время которого духоборческая семья, хотя и не молилась, стояла чинно, отец Агеев строго потребовал, чтобы Зот подходил ко кресту. Антюфеев отказался. Тогда причетники взяли его за руки, а священник Агеев насильно приложил к его губам св. крест. В это время взволнованный духоборец рванулся и уронил крест на пол. <…> Разбойники вы, а не попы! – шумел Антюфеев. А ты проклятый еретик! – урезонивал его отец Агеев. Затеялось дело. <…> В назидание и в страх Антюфеева наказали плетьми, а всех остальных духоборцев продержали 20 дней в консисторском карцере, питая их впроголодь хлебом и водою, а потом роздали их для увещания тамбовским городским священникам, и они прожили у местных пастырей целый год, даром работали на них и содержались на свой счет. Через год все эти духоборцы объявили себя православными. Их крестили, исповедали и приобщили св. таин. <…> Может быть, именно поэтому троицкие духоборцы решились переселиться из родного села за 1/2 версты в особый починок. Это было в 1785 году. <…И> жили в мире ровно 17 лет. <…> На святки в 1802 году священник Агеев <…> вздумал славить Христа и в духоборческих домах. Ночным временем и в пьяном образе, с пьяными причетниками и их семействами, в количестве 14 человек, он вошел к духоборцу Петру Дробышеву, прославил Христа и позвал всю семью ко кресту. Те не пошли. Тогда отец Агеев начал крестом своим бить всех духоборцев и громко требовал с них угощения и денег за работу. Таким же образом троицкий причт обошел и остальные духоборческие дворы. В каждой избе священник бил непокорных сектантов <…> и неистово требовал с них денег. <…> Обиженные сектанты сговорились <…> просить губернское начальство о покровительстве и защите. И вот, 3-го января 1803 года крестьянин Шапкин явился в качестве духоборческого ходока с прошением к тамбовскому губернатору <…>. Суд определил крестьян Шапкина и Антюфеева сослать в город Колу, предварительно наказав их кнутом; других же сектантов <…> нещадно высечь плетьми <…> и оставить дома <…>. А всех детей духоборческих суд велел обязательно крестить. <…> Приговоренных духоборцев нещадно высекли и еле живых сдали сельскому сотскому <;… Секли так, что умерли двое: Петр Дробышев и Филипп Дубасов; Зот Мукосеев был наказан кнутом и сослан в Колу >. Относительно засеченных духоборцев Дробышева и Дубасова уголовная палата выразилась так “Случай их смерти предать суду и воле Божией, пока впредь само по себе что-либо откроется или со стороны доказано будет”. <…> Духоборцев привязывали к повозкам и телегам, рвали им усы и бороды, мазали их дегтем и грязью и иными стыдными образами издевались над ними. <…> Уголовная палата судила в свое время и прикосновенных к делу чиновников. При этом она обнаружила замечательную снисходительность. Об исправнике Шатилове, который издевался над духоборцами, палата отозвалась так: “сей поступок исправника Шатилова и по существу дела неимоверен”.<…> Дело о тамбовских духоборцах получило обширную огласку, и Муратов с фон-Менихом поплатились. Муратов навсегда отрешен был от службы, а фон-Мених, как главный преступник, кроме того, лишен был чинов и предан на 2 года церковному покаянию. <…> Лекаря Другова отрешили от должности уезднаго врача. Долгое пребывание фон-Мениха в монастыре, под церковным началом и среди таких воспоминаний, которые невольно должны были привлекать сердце его к жалости и покаянию, не исправило его. Он возвратился в свое имение, село Духовку, еще более озлобленный, зажил совершенно праздною жизнью и стал обращаться со своими крестьянами крайне безчеловечно. <…> 12-го августа 1820 года, он был убит в собственном саду <…> собственным крепостным поваром, которому обещано было изысканно-суровое наказание на конюшне. Убийство совершено было зверски, топором, причем весь мозг вышел из костяных покровов» [238, с. 580–587].

Для старообрядцев-поповцев и беспоповцев, признающих и совершающих, так или иначе (со священником или без), брак (то есть для большинства старообрядцев), настоящей пыткой была его недействительность по русским законам. Она привела к миллионам семейных драм и получению за взятки миллионов подлинных, но лживых документов. «5 декабря 1834 г. было издано высочайшее повеление, что “браки раскольников, венчанные вне церкви, в домах и часовнях и неизвестными бродягами <то есть старообрядческими священниками>, не могут быть признаваемы за браки законные, а за сопряжения любодейные; к детям от таких браков не прилагаются гражданские законы о правах наследства”» [111, с. 411–412].

Старообрядцев, не желавших лгать и лицемерить, покупая «никонианское» свидетельство о браковенчании, было очень немного: например, «официальной семьи, т. е. зарегистрированного брака, дававшего право именоваться в документах женой, И. В. Мяндина не имела. <…> За это и ее сын, И. С. Мяндин, по этим бумагам всю жизнь сопровождался приставкой “незаконнорожденный”» и носил фамилию матери; его отцом был С. Н. Еремин, «наставник <…>, человек также твердых убеждений и смелый, во всем под стать своей супружнице» [47, с. 325]. Не будучи официально зарегистрированным мужем, он не мог передать сыну свою фамилию.

При жизни прот. Аввакума старообрядцев с помощью вышеописанного кляпа еще не причащали, но им уже приходилось придумывать, как уклониться от окропления «никонианской» св. водой и т. п.; Аввакум дал по этому поводу своим последователям ценные советы из Пустозерска. Например, если будешь вынужден прийти на исповедь к «никонианскому» священнику, «ты с ним в церкви той сказки разсказывай, как лисица у крестьянина кур крала; прости де, батюшко, я не отогнал. И как собаки на волков лают; прости де, батюшко, я де в конуру собаки той не запер». Если священник придет в твой дом и будет кропить св. водой и давать целовать крест, ты «ребятам вели по запечью от него спрятаться. А сам ходи тут, да вином его пой и говори ему: прости, бачко, нечист, недостоин ко кресту. Он кропит, а ты рожу-то в угол вороти, или в мошну в те поры полезь, да деньги ему давай. А жена собаку из-под лавки в те поры гоняй, да кричи на нее. Он ко кресту зовет, а она говори: бачко, недосуг, собаку выгоняю, тебя же заест»; цит. по [2, c.224]. Чего в этих поучениях больше: наивности, хитрости, или презрения к «никонианскому» духовенству и его святыням? С наивностью старообрядцам пришлось расстаться вскоре и навсегда, а хитрость и беспредельное (гораздо большее, чем при Аввакуме) презрение к новообрядческому (государственному) духовенству впитались в них очень прочно; это презрение стало важнейшим из факторов, разделивших (к ХХ веку – глубоко и необратимо) русский народ на противостоящие фракции.

Чтобы нагляднее представить условия жизни старообрядцев в России в царствования от Алексея Михайловича до имп. Николая II, приведу выдержки из «Краткого хронологического перечня важнейших событий в старообрядчестве и правительственных узаконений по старообрядчеству за 2 1/2 столетия.

<…> 1678 г. Иоакимовским собором исключена из лика святых св. благоверная княгиня Анна Кашинская <…>.

<…> 1682 г. Издан указ разыскивать старообрядцев по всем городам и сжигать в срубе.

<…> 1689 г. Указ патриарха московскаго Иоакима ловить старообрядцев в волостях и лесах, пристанища их разорять, имущество продавать, а деньги присылать в Москву.

<…> 1708 г. Петром I послан на Керженец Питирим, игумен Переславскаго монастыря, впоследствии митрополит, истреблять старообрядцев.

<…> 1716 г. Старообрядцы обложены двойным окладом. Указ о сем подтверждался неоднократно.

<…> 1717 г. Опубликован подложный оригинал никогда не бывшаго деяния на вымышленнаго еретика Мартына-армянина.

<…> 1718 г. Император Петр I-й приказал придумывать на старообрядцев ложную вину для увеличения наказания.

<…> 1719 г. Издан указ читать подложное деяние на Мартына-армянина в церквах на утрени в воскресные дни. Кто не верит сему деянию, указано предавать того сожжению на костре.

<…> 1721 г. Последовало распоряжение отбирать у частных лиц харатейные и старопечатные книги.

Издан указ разорять старообрядческие жилища, чтобы “и след того места не был знаем”.

<…> 1722 г. Установлено для старообрядцев особое платье <…>.

Повторен указ брить бороды. За право ношения бороды установлена плата 50 руб. с бороды в год.<…Такую сумму денег могли уплатить немногие>.

Установлен сбор с каждаго старообрядческаго двора в пользу священников господствующей церкви.

<…> 1723 г. Предписано давать, по указам синода, воинския команды для сыска и поимки старообрядцев.

<…> 1724 г. Установлено носить старообрядцам сверх указной одежды особые знаки, а женам их особенное платье.

Некоторые старообрядческие учители были преданы страшным пыткам и жестоким наказаниям за то, что они называли подложное деяние на Мартына-армянина “подставной книгой”.

<…> 1735 г. Первая выгонка и разорение Ветки <старообрядческого поселения в Польше>.

<…> 1744 г. Указ синода и сената о записи всех старообрядцев в двойной оклад.

<…> 1745 г. Воспрещено старообрядцам называться “староверцами”.

<Неоднократные в XVIII в. (до царствования имп. Петра III) указы о разрушении всех часовен и конфискации найденных в них книг и икон, фактически направленные против старообрядцев>.

<…> 1762 г. Высочайший указ Петра III-го о прекращении гонений на старообрядцев.

Разрешено старообрядцам, бежавшим заграницу, возвратиться в Россию.

<…> 1764 г. Дозволено старообрядцам вступать в купеческое сословие.

Ветка снова была опустошена и жители ея высланы в разныя места <в том числе за Байкал>.

<…> 1783 г. Австрийским императором Иосифом II-м дана старообрядцам, поселившимся в Австрии, и их духовенству полная религиозная свобода.

<…> 1785 г. Впервые старообрядцы названы в официальном документе старообрядцами.

<…> 1827 г. Воспрещено старообрядческим священникам переезжать из одного уезда в другой для совершения духовных треб.

Воспрещено принимать на Рогожское кладбище <всероссийский центр поповцев в Москве> новых священников.

<…> 1832 г. Запрещено старообрядцам по всей России принимать священников от господствующей церкви.

<…> 1834 г. Последовало Высочайшее повеление не позволять ни по какому случаю оставаться в Москве старообрядческим священникам, приезжающим из других мест. Запрещено им и временное пребывание на Рогожском кладбише.

<…> 1838 г. Издан указ об учреждении во всех губерниях секретных совещательных комитетов по делам старообрядцев.

<…> 1844 г. Австрийским императором Фердинандом подписан декрет о дозволении старообрядцам иметь в Белой-Кринице своего епископа и отправлять ему все архиерейские обязанности.

<…> 1846 г. К старообрядческой Церкви присоединился в Белокриницком монастыре греческий митрополит Амвросий.

<…> 1848 г. По требованию русскаго Императора Николая I-го Белокриницкий митрополит Амвросий сослан <австро-венгерскими властями> в ссылку в гор. Цилли.

<…> 1852 г. В Петербурге учрежден особый секретный комитет для уничтожения старообрядчества.

<…> 1874 г. Издан закон о записи старообрядческих браков в метрическия книги.

<…> 1883 г. Издан закон о старообрядцах, дозволяющий им отправлять Богослужение в закрытых помещениях.

<…> 1895 г. Издан секретный циркуляр М. В. Д. о разрешении беглопоповцам принимать священство от господствующей церкви.

<…> 1905 г. Издан Высочайший указ о началах веротерпимости.

<…> 1910 г. Господствующая церковь возобновила почитание св. Анны Кашинской» [53, 1911, с. 67–69].