Очень важно то, что отчасти благодаря коррумпированности (как специально, прекрасно сочетавшейся со строгостью правительства в отношении до-никоновских книг) старообрядцы уже в конце XVII в. стали и до середины ХХ в. оставались обладателями большой части этих книг. Старые книги монастырское и епархиальное начальство должно было изымать из обращения и:

1) либо сжигать их;

2) либо отсылать их установленным порядком в Москву или в Петербург;

3) либо хранить их по списку под замком и потом, при удобном случае, передавать их местным властям – во всех трех случаях отчитываясь за них соответствующими актами и обязательно получая или покупая вместо них соименные новые.

Вместо этих хлопотных и невыгодных операций можно было, отобрав старые книги у старообрядцев, быстро, просто, бесшумно и дорого продать эти книги – старообрядческую святыню – тем же старообрядцам (как поступили Звенигородский и чиновники Костромской консистории – см. с. 472), или (и) получить с них соименные новые книги в обмен на конфискованные старые, актируя сожжение старых и покупку новых. Чтобы проделать такой обмен, старообрядцы, крайне в нем заинтересованные, должны были, изображая «никониан» (для чего опять-таки были нужны поддельные или полученные за взятку документы), купить в городе ненавистные им новые книги; – кругом ложь! – но это делалось, и, вероятно, часто. А потом можно было конфисковать их еще раз, если старообрядцы не спрячут их получше.

О старообрядческих книгах и книжности нужно поговорить поподробнее. Я написал: «до-никоновские книги – старообрядческая святыня». Именно святыня, буквально и в точном смысле слова. Почему так?:

а) Все свв. мощи до-никоновских Святых, все чудотворные иконы, все храмы и все иконы в них были захвачены «еретиками никонианами», и единственным остатком святой старины в руках старообрядцев оставались иконы в их домах (их тоже отбирали (см., например, [219, с. 271]), но без полного успеха, так как это было и слишком жестоко, и слишком (так как потребовалось бы в каждом, букально, доме производить и актировать обыск) трудно и даже опасно) и книги, которые удалось сохранить.

б) Останки новых мучеников и исповедников уничтожались властями специально, чтобы не стать объектами поклонения – новыми святынями (см. с. 499).

в) Дониконовские книги были немыми обличителями «никоновых» новшеств – «доказательными документами обвинения».

г) Они подлежали сожжению или заключению в сыром подвале, где они гибли медленнее, чем в огне, но столь же неотвратимо; то есть они были безгласными подобиями новых мучеников и исповедников.

Назвал до-никоновские книги святыми не я; так их называли старообрядцы XVII в. Епифаний Пелшемский писал из тюрьмы в 1688–1689 гг.: «За слово божие, и за свидетельство Iсусово, и за честный и животворящий крест его, и за молитву Iсусову, и за старопечатные книги святыя, в темнице сижу, мучюся и терплю всяку скорбь» [253, с. 392]. «Книги удавалось сохранять на протяжении веков. Они передавались от поколения к поколению как величайшая ценность» [167, с. 583].

Может быть, уместно здесь привести замечательный пример любви старообрядцев к святой до-никоновской книге. Передо мной лежит идеально переплетенный и застегнутый Осмогласник, напечатанный в Москве в 1631 г. В нем 454 листа = 908 страниц infolio. К началу ХХ в. 134 листа безнадежно истлели, и владелец книги заказал переписчику их восстановить (или, возможно, написал их сам); книга была расшита, дописана (на бумаге начала ХХ в.), у остальных 320 листов удалены истлевшие поля с четырех сторон, подклеены новые поля (не из кусочков – полосочек, что было бы экономно, но из целых листов, что дорого и трудно), книга заново сшита, обрезана, обрез покрашен, и сделан новый правильный старообрядческий переплет по новому формату книги. Думаю, что все эти работы вместе стоили не меньше 100 р. На первом листе стоит печать владельца: «Старообрядческiй священникъ Матфей Федоровичъ Барашневъ въ ст.<анице> Пятийзбянской О.<бласти> В.<ойска> Д.<онскаго>, чрезъ хут.<ор> Калачъ. Мая 22 дня 1910 г. № 7». Книга унаследована им от отца – Ф. Ф. Барашнева. В 1910 г. М. Ф. Барашнев мог купить новый старообрядческий (или единоверческий, не отличающийся текстом) Осмогласник (старообрядческие типографии уже работали, а единоверческая работала уже несколько десятков лет) – за 10 р., но его почитание до-никоновской святыни перевесило большую денежную выгоду. Маловероятно, что он мог сделать все эти разные работы, требующие разных умений, своими руками; к тому же старообрядческие приходы на Дону были очень велики, и забот и обязанностей у священника было столько, что о дополнительных занятиях (даже самых «правильных») нельзя было и думать. Денег же хватало, и заплатить 100 р. он мог. Впрочем, если он был уже «на покое», то мог сделать все это и сам, если умел.

Хранение до-никоновских и старообрядческих книг было, по взгляду государства, преступлением, тем более – их изготовление (переписывание, иллюстрирование и переплетение). Так, «забвению имен многих писцов способствовало то обстоятельство, что деятельность переписчика рукописей в условиях Усть-Цилемского края была очень опасной. Она обычно проходила скрытно, так как расценивалась местными духовными и светскими властями как пропаганда старой веры, как распространение старообрядчества.<…Фактически, так оно и было.> Переписка рукописей была сопряжена для молодого И. С. Мяндина с самого начала с большим риском. После закрытия молельни за их семьей установили строгий негласный надзор» [47, с. 329].

На с. 328 я написал, что указ об отобрании старых книг и замене их новыми и сами новые книги рассылались по монастырям и епархиям. Соловецкий монастырь открыто отказался выполнить этот указ (то есть взбунтовался); были и получатели этого указа, сумевшие не выполнить его при помощи хитрости. Так, игумен Выдубицкого монастыря под Киевом «многогрешный иеромонах Климентий» каким-то образом купил за 120 золотых в 1657 г. в Москве напечатанные там в 1645–1646 гг. 12 месячных богослужебных миней, вывез их в свой монастырь и сделал памятную запись об этом противозаконном деянии на листах 1-й (сентябрьской) минеи. Вероятно, в Киеве в то время антистарообрядческих строгостей еще не было.

Коррумпированность не была, конечно, единственной причиной того, что старообрядцам уже к концу XVII в. принадлежала большая часть до-никоновских книг, а затем количество принадлежащих им этих книг постоянно до 1917 г. увеличивалось. Второй (а в XVII–XVIII вв. – главной) причиной этого замечательного явления были тайная преданность старому обряду и тайная симпатия к явным старообрядцам – страдальцам за Христову правду, пронизываюшие все русское общество (и в том числе – что особенно важно – все низшее (приходское) духовенство и монашество, то есть массу грамотных, читающих и, поэтому, хранящих книги русских людей) в XVII и, отчасти, в XVIII вв. вширь и сверху донизу. «Наше духовенство времени возникновения раскола поставленное лицом к лицу с враждебным церкви староверством в значительной части своей было на стороне последняго, прямо сочувствовало движению, созданному духовенством же» [133, с. 233]. Очень многие обладатели до-никоновских книг – мiряне, клирики, монахи и монахини – боясь хранить их дома и, тем более, в келье, симпатизируя старому обряду и его защитникам – исповедникам, почитая старые книги, как святыню, и желая помочь сохранить эту святыню, отдавали ее старообрядцам. Были и иные причины, в том числе большая грамотность, большая нужда в книге, большая сохранность книг в старообрядческой среде, благодаря большему уважению к книге, и т. п. «Старообрядческая культура имела ярко выраженную книжную основу, для старообрядцев книга была абсолютным духовным авторитетом, книжники, начетчики и духовные писатели пользовались у них всеобщим уважением» [202, с. 570].

В результате сложилась редкая в мiровой истории ситуация: старообрядцы, то есть русские крестьяне, жители посадов и в конце XVII в. уже очень немногие из низшего духовенства и монашества (то есть все почти поголовно дети и внуки отцов и дедов, не знавших ни буквы, кроме, конечно, детей и внуков сплошь грамотных белых священников, дьяконов, дьячков и купцов), владели большой частью всех до-никоновских книг, в том числе певческих, то есть значительной частью всей древнерусской культуры. А верхи народа – дворянство, чиновники, высшее духовенство (то есть дети и внуки высокограмотной русской элиты), гноя оставшуюся часть этих книг в запертых подвалах, и не желая (а многие желая, но не смея) даже заглянуть в них, отрезали себя от этой части культуры! Что видно, например, на судьбе крюкового пения, к середине XIX в. полностью забытого православной частью (то есть большинством) русского народа (вплоть до того, что в ХХ в. забыли даже о самом существовании этого пения), и непрерывно заботливо изучаемого, охраняемого и даже развиваемого старообрядцами (разных согласий в разных направлениях, со своими особенностями).

Кроме того, «книга в развитии народного творчества старообрядцев сыграла чрезвычайно большую роль. Рисунки, которые украшали книгу, по существу являлись своеобразными готовыми схемами к разработке орнаментов и изображений на бытовых предметах мебели, ларцах и др.» [222, с. 315]. То есть, иллюстрированная старообрядческая книга стала источником всего старообрядческого декоративного искусства. Так было потому, что старообрядцы постепенно, в течение XVIII в., стали, вероятно, самым книжным суб-этносом христианской Европы; книги имелись, читались грамотными и разглядывались неграмотными (что провоцировало иллюстрирование) в каждой старообрядческой семье.

Постепенное и неуклонное увеличение числа до-никоновских книг в старообрядческих руках продолжалось даже и в царствование имп. Николая I, когда несколько русских ученых историков и филологов начали собирать коллекции до-никоновских книг и рукописей.

Это собирание соответствовало, конечно, обще-русскому и даже обще-европейскому, начавшемуся приблизительно тогда же, интересу к национальному средневековью (в отличие от европейского Возрождения, когда родился и вырос интерес не к национальной, а к античной культуре). Ярчайший пример этого интереса – готический шрифт немецких печатных изданий времен империи (1871–1918 гг.), робко и совсем некстати перенятый и некоторыми русскими типографиями. А в архитектуре – в высшей степени успешная достройка в 1850–1890 гг. Кельнского собора по древним чертежам и рисункам, постройка в 1840–1870 гг. нового Вестминстерского дворца в Лондоне, постройка в течение всего XIX в. десятков прекрасных маленьких, абсолютно традиционных сельских церквей в традиционистской Англии, например св. Леонарда в Woburn или св. Петра в Martindale, и поддержание при них традиционных приходских кладбищ; эти церковки и кладбища неотличимы (на мой, непрофессиональный, взгляд) от церковок и кладбищ XIII–XV вв., тоже любовно сохраненных и доныне сохраняемых. Многочисленные русские подражания древне-русским постройкам были в XIX и XX вв. далеко не столь успешны, за очень немногочисленными исключениями (в ХХ в., например, прекрасная церковь в Тярлеве и казармы 3-го стрелкового полка в Царском Селе). Подобный интерес, удивительно и нелогично сосуществовавший с неприязнью к старообрядчеству и старообрядцам, демонстрировал и лично имп. Николай Павлович, говоря, например, французскому послу Э. Г. де Баранту: «Очень печально исчезновение всяких национальных черт, и я считаю, что Петр Великий напрасно приказал брить бороды и отменил старые обычаи. Быть может, когда-нибудь придется их возстановить. <…> Еще вопрос, хорошо ли сделал Петр, перенеся сюда столицу. <То есть в Петербург…> Быть может, было бы лучше образовать Россию на ее собственной почве» [284, с. 1016]. Он же покровительствовал проектированию и строительству первых храмов в «древне-русском» стиле.

Не могу не отметить, отвлекаясь, что необычные в Европе, исключительные любовь и интерес англичан к своему прошлому выразились не только в прекрасно стилизованных под XII–XV вв. постройках XIX в., но и в удивительно бережном сохранении подлинных древних храмов, как огромных соборов, так и деревенских церквей и капелл с их кладбищами. Таких маленьких сельских церквей (считая только построенные в XI–XVI вв.) и их древних кладбищ существует в Англии (то есть без Уэльса, Шотландии и Ирландии) несколько сот (а возможно, и более тысячи), и подавляющее большинство (и интерьеры с прекрасными деревянными потолками, и даже типовые (одинаковые) скамейки у стены церкви) в отличном состоянии. При том эти маленькие сельские церкви очень не похожи на французские, или немецкие, или какие-либо еще – своя архитектура.

Тогда же нашлись и предприимчивые старообрядцы, сделавшие поиски и покупку (или получение в дар) до-никоновских книг, рукописей и икон от своих братьев по вере и продажу этих древностей коллекционерам-«никонианам» успешным бизнесом; знаменитейшим из таких перекупщиков был московский купец Т. Ф. Большаков. Несмотря на быстрый рост количества и объема таких коллекций вплоть до 1917 г., одновременно древние иконы, книги и рукописи продолжали притекать из епархиальных «никонианских» подвалов и в старообрядческие собрания. Так, «судьба отобранных у <Выговских> старообрядцев книг показывает, что перешедшая в ведение епархиального начальства библиотека на протяжение почти полувека постоянно рассредотачивалась, расходясь по частным рукам и различным хранилищам. <…> Рукописи XV–XVII вв. и книги дониконовской печати в конце концов попали к тем книжникам, которые особо ценили старину» [265, с. 448, 455]. Можно думать, что и ученые коллекционеры – «никониане» отдавали старообрядцам «дубли» из своих книжных собраний. Появилась небывалая прежде профессия «старинщик» – торговец русской стариной.

«На подобныя книги есть постоянный спрос не только со стороны старообрядцев и других раскольников, но и со стороны православных, любителей “святой старины”, собирателей ея уцелевших остатков в свои книгохранилища. На нижегородской ярмарке ежегодно появляются на продажу у тамошних книжников более или менее ценныя рукописныя и печатныя старинныя книги, хотя число их с каждым годом уменьшается <написано в 1884–1886 гг.>. Поэтому в Нижнем Новгороде появились даже своего рода искусники в добывании старинных книг и рукописей для перепродажи их любителям. Немало библиотек монастырских, церковных, консисторских архивов и проч., обобраны подобными искусниками в течение последних лет. Мне называли в большом приволжском городе одного православнаго священника, умеющего добывать за дешевые цены книги, особенно чтимыя староверами и раскольниками, и перепродающего их им по ценам, доставляющим ему большия барыши» [244, с. 322].

«Сколько драгоценных старинных редких книг погибло <в пожаре в С-Петербурге в Духов День 1862 г.> у рыночных букинистов! Были в рынке торговцы старинными редкими книгами, как, например, Федоров, которые некоторыми экземплярами в своих книгохранилищах могли похвастаться перед казенными библиотеками. Какая масса была там редких старопечатных книг, столь ценимых нашими старообрядцами, и погибла прахом, сделавшись жертвою огня!» [311, с. 868].

Собирание учеными «никонианами» дониконовских и старообрядческих книг не всегда совершалось честно; например, известный писатель С. В. Максимов выпросил у известного Усть-Цилемского собирателя и переписчика книг И. С. Мяндина две редкие книги, «обещав обратить их в скором времени», и не вернул их в течение 17 лет. «Удалось ли И. С. Мяндину <…> вернуть свои рукописи, так и остается невыясненным» [47, с. 331–333]. Подобные (не вполне честные) собиратели, возможно, знали родившуюся в XIV в. в среде итальянских лидеров Возрождения, собиравших по всей Европе античные рукописи, поговорку: «Si ius violandum est, librorum gratia violandum est – Если закон должен быть нарушен, пусть он будет нарушен ради спасения книг».

Но ясно, что если масса крестьян (а на Урале, в Москве и в нескольких подмосковных городах – рабочих) имеет в своих домах до-никоновские книги, и тщательно охраняет их – святыню – то она должна и освоить их, то есть читать их и молиться по ним, а для этого – научиться читать; противоположное, то есть складывание книг-святынь на чердаках «в снедь мышам», ощущалось и осознавалось старообрядцами как грех. Таким образом, старообрядцы самим ходом событий были вынуждены стать «суб’этносом» (по выражению Л. Н. Гумилева), одним из самых грамотных в Европе в XVIII в. Хорошей иллюстрацией этого процесса можно считать деятельность знаменитого книгоиздателя К. Т. Солдатенкова – старообрядца и промышленника.

Очень похоже на протестантов в католических государствах в XVI и XVII вв., тайком читавших запрещенную (в переводе на родной язык) Библию под страхом приблизительно таких же наказаний и ставших, в результате, более грамотной и более читающей частью населения, чем католическое большинство. Это – не единственный пункт сходства старообрядцев с протестантами, которое, впрочем, не касалось вероучения. В вероучении старообрядчество всех толков (для которого важнейшим предметом как веры, так и исследования, было отеческое предание) было и есть, скорее, антагонистично протестантизму всех толков (для которого важнейшим предметом как веры, так и исследования, было Писание).

Православная же часть русских мирян расслоилась: огромное большинство (крестьяне) оставалось на уровне грамотности, равном нулю (о чем беспокойство светских и духовных властей до середины XIX в. было тоже нулем, а после было очень близко к нулю); меньшинство – купцы и клирики – читали и писали по-русски, а незначительное (правящее) меньшинство – дворяне – овладело – более или менее – грамотностью (текстовой и музыкальной) французской, а небольшое интеллигентное меньшинство этого меньшинства, связанное с Германией или – чаще – Остзейским краем семейными или профессиональными узами, – и немецкой. Это «расчетверение» русской книжной культуры имело важное значение для последующих событий.

(Может показаться (но лишь на первый взгляд), что расслоение высшего класса русского читающего общества на франко-говорящую и немецко-говорящую часть – факт незначительный. На деле же он сверх-значителен! В судьбоносном для России (и, поэтому, для Европы) 1892-м году имп. Александр III заключил секретную русско-французскую военную конвенцию (направленную не формально, но фактически против Германии), секретную настолько, что о ней в России знали всего 3 человека – император, министр иностранных дел и (по необходимости) секретарь министерства, рукой которого написан текст конвенции; о ней не знал наследник русского престола цесаревич Николай Александрович. Эта конвенция разрушала традиционые хорошие отношения России с Германией, скрепленные многочисленными междинастическими браками и родством, наличием в России множества обрусевших немцев – профессоров, офицеров и ремесленников, «общей кровью», пролитой в борьбе против Наполеона и «общим грехом» – разделом Польши – и была, по существу, предательством старого друга и союзника, чтобы обрести нового. С этого года огромный тяжелый «корабль» – Россия – стал медленно, но непрерывно разворачиваться улыбками, визитами и комплиментами к новому союзнику – Франции, а пушками – к старому – Германии. Этот разворот продолжался 22 года и завершился именно тем, что планировали и заботливо готовили (тратя огромные деньги на то, чтобы привязать Россию к Франции экономически, например, в виде займов на железно-дорожное строительство) все французские республиканские правительства – вступлением в 1914 г. России в союзе с Францией в долгожданную войну против Германии и Австро-Венгрии; войну, России абсолютно не нужную, но необходимую Франции, всенародно мечтающей вернуть утраченные в 1871 г. Эльзас и Лотарингию. Поэтому в 1892–1914 гг. некоторое значение имело количество русских интеллигентных людей, связанных с Германией и их влияние на русскую политику. То и другое, если было бы достаточно велико, могло бы, возможно, предотвратить вхождение России в Антанту, мировую войну (на которую Антанта не решилась бы, если бы не удалось окружить Германию, заставить немцев воевать на два фронта и голодать без русского хлеба) и русскую, германскую и австро-венгерскую катастрофы. Но это влияние оказалось недостаточным и случилось то, что случилось. В память об этой секретной конвенции и об этом политическом развороте мост через Сену в центре Парижа был роскошно декорирован и назван, и доныне называется «мост Александра III»).

Как похоже «расчетверение» на «четвертование»! – это сходство очень выразительно; нелегкими и даже, можно сказать, жестокими стали после середины XVII в. судьбы русской культуры. Одна из причин этого – «Никоновы» реформы.

То, что сказано о святых книгах, можно отнести и к иконам. «Крупные денежные средства позволили <старообрядцам> широко развернуть скупку древних образов не только у частных лиц, но и в первую очередь у причта храмов господствующей Церкви: достаточно напомнить о беспрецедентном факте покупки купцом-федосеевцем Н. А. Папулиным около 1350 икон из строгановского Благовещенского собора в Сольвычегодске». Появилась и «служила доходной статьей и подделка икон, уходивших в старообрядческие собрания в качестве древних памятников» [200, с. 512, 516]. «Подделывать иконы», чтобы продать их старообрядцам, могли, конечно, только старообрядческие же иконописцы и, конечно, только древние иконы служили образцами. Трудно поверить, что старообрядческие иконописцы обманывали старообрядцев же (фальсифицируя их и свою святыню), но против фактов не поспоришь. Коллекции древних икон (как и коллекции древних книг) собирали и ученые «никониане». «В середине – второй половине XIX в. старообрядческая икона из предмета культа превращается в объект музейного собирательства» [201, с. 524]. О подделке древних рукописей старообрядцами и продаже этих подделок старообрядцам же см. [316, с. 280].

Таким образом, старообрядцев отличали развившиеся в течение XVIII в. и сохранившиеся до 1917 г. высокая грамотность, «интеллектуализм» и «книжность». Это несомненно, и объясняется:

а) Общей направленностью интересов старообрядчества именно на церковно-религиозные вопросы, разобраться в которых можно было только путем усиленного чтения именно в этой (и только в этой, чем и объясняется старообрядческая «умственная узость») области, и обдумывания и обсуждения прочитанного. Эта же направленность интересов требовала и ежедневных строго-уставных продолжительных молитв по старым книгам и обрядам, требовавших, в свою очередь, немалой, хотя и очень, опять-таки, узкой грамотности. Я знал стариков-старообрядцев, которые, читая до-никоновские богослужебные книги так легко, правильно и красиво, как не могут читать напечатанные гораздо более легким и удобным шрифтом православные богослужебные книги начала ХХ в. многие студенты духовной академии, не могли прочитать 3 строчки в газете.

б) Вышеобсуждавшейся трезвостью и деловитостью старообрядцев. Трезвый крестьянин может, а деловитый желает и сознательно заинтересован стать грамотнее; трезвый и деловитый в одном лице быстро и легко осуществляет эту возможность и, преследуя свой интерес, выполняет это желание; он требует этого и от своих детей и помогает им в этом. Крестьянин-пьяница не может, а лентяй и бестолочь не хочет стать грамотнее, и не понимает, что он в этом заинтересован. То же и относительно его детей.

Характеристики трезвости и деловитости старообрядцев: генерал Священной Римской Империи К. фон Энценберг, ходатайствуя в 1783 г. перед своим начальством о переселении русских старообрядцев на ее земли, назвал их «весьма порядочными и трудолюбивыми и следовательно для края полезными людьми». А император Иосиф II в том же году собственноручно писал о них так: «Нужно стараться умножить в крае число этих прилежных и трудолюбивых людей» [276, с. 185–186]. Этими словами он и определил их переселение в Буковину, начавшееся тогда же.

В Грузии «раскольники <…> среди местного населения пользуются доброй репутацией трудолюбивых и честных людей, живущих в сравнительном довольстве» [286, с. 286].

Мемуарист писал: «Приезжал сегодня ко мне Михаил Михайлович. Долго разговаривали о старообрядцах и раскольниках. Он (Сперанский) хвалит их и хочет покровительствовать. Трезвый и усердный, рачительный они народ. Благочестие свято блюдут и к труду всякому способны. Он их против других много выше ставит и в пример даже приводит» [296, с. 153]. М. М. Сперанский – один из умнейших и честнейших деятелей истории России, в описываемое время – генерал-губернатор Сибири.

«Рядом с белорусскими деревнями, вкрапленные между ними, лежали поселки староверов, и жизнь в них текла и была устроена совсем иначе. Староверы, безпоповцы разных толков, поселились в Западном крае очень давно, но в течение сотен лет не слились с местным населением, сохранили неприкосновенными язык и обычаи Великой России. Обе стороны, белоруссы и староверы, не брачились и не сближались. Почти поголовно грамотные и бойкие, староверы, презрительно смотрели сверху вниз на халуеватых белоруссов. Даже религиозной пропаганды между ними не вели. <…> Со своей стороны, мужики боялись и не любили «русских», как они называли староверов. <…Староверы> хозяйничали лучше белоруссов, отличались трудолюбием и трезвостью, не допускали у себя хозяйничать евреев, – все же после 1863 году <то есть после польского восстания>, когда они так энергично стали на сторону правительства, положение их не улучшилось, а ухудшилось. <…> Немало притеснений и неправд видели эти люди, поживая в разных углах России, и однако же не перестали любить свое, русское, не перестали быть русскими до последняго склада своей мысли, до последней складки на своей одежде. Староверская женщина умна, энергична и свободна. Девки и бабы хорошие грамотницы. Рабского подчинения мужу, столь обычнаго у православных, у староверов и в помине нет» [322, с. 904, 905].

в) Вышеобсуждавшейся насыщенностью старообрядческого общества русскими рукописными (с большим разнообразием почерков, требующим большого опыта в чтении) и печатными богослужебными, четьими и певческими до-никоновскими, переписанными и перепечатанными книгами.

г) Вышеобсуждавшейся зажиточностью крестьян – старообрядцев. Русскому крестьянину-бедняку некогда было читать или, тем более, учиться читать, и он не мог позволить это ни одному члену своей семьи (кроме калек-инвалидов). Им было не до того. Зажиточный крестьянин мог найти время для чтения и учебы, а его тоже зажиточные, более грамотные соседи могли найти время помочь в этом (в высшей степени богоугодном и, в то же время, нужном, по мнению всех, без исключения, старообрядцев) деле ему или его детям; находилось и чем отблагодарить за эту помощь.

д) Отсутствием поблизости, как правило, богослужения по старым книгам и обрядам в церкви, и необходимостью, поэтому, много молиться и читать (по до-никоновским богослужебным книгам, или их спискам или перепечаткам) дома. Собрание нескольких семей в одном доме часто было опасно (донос), поэтому в почти каждой семье должен был быть хорошо умеющий читать человек (часто – женщина, или девица-инокиня), в каждой семье должно было быть несколько книг, книги должны были быть доступны по цене, и их, следовательно, вообще, должно было быть много, следовательно, должно было быть много и переписчиков книг. (Подлинные дониконовские книги были, конечно, с одной стороны, уже в начале XVIII в. и, тем более, в последующие времена, слишком малочисленны для всех русских старообрядцев, с другой, как святыня, почти никогда не продавались и не покупались, но лишь завещались и – очень редко – дарились, а с третьей, несмотря на благоговение, все же истлевали и «выходили из строя» от многолетнего ежедневного употребления). Книги с до-никоновским текстом – святыня; следовательно, их переписка, переплетение и украшение – святое дело, и, поэтому, требует благоговения, тщательности и высокой квалификации, которая возможна только на общем высоком фоне грамотности. Дома молились, то есть пели; почти в каждой семье были певческие («знаменные» или «крюковые») книги и человек, умеющий разбирать их; их переписка требовала квалификации особой. Все исследователи народной грамотности в России отмечали, что уровень ее среди православных крестьян очень низкий, один из самых низких в Европе, а среди крестьян-старообрядцев очень высокий среди мужчин и даже – что особенно замечательно – среди женщин. Здесь кстати будет отметить, что в старообрядческих семьях грамотность женщины (нередко девицы-инокини) и, поэтому, ее важная роль в домашней молитве, естественно способствовали росту уважения к ней, со всеми позитивными последствиями.

Хороший пример – воспитание Н. А. Клюева. «Мать поэта, Прасковья Дмитриевна, происходила из старообрядческой семьи. Получив соответствующее воспитание, она была грамотным и начитанным человеком. В доме Клюевых имелась целая библиотека из рукописных и старопечатных книг религиозного содержания» [76, с. 6]. Еще пример: «Л. Т. Рубакина, основательница большой научной библиотеки, хорошо известной не только в Петербурге, но и в провинции, родилась в Петербурге в старообрядческой, или, точнее говоря, в единоверческой купеческой семье. <…> При ея <библиотеки> возникновении <в 1875 г., из собственных книг Л. Т. Р.> она состояла всего лишь из 600 книг <;…> в настоящее время около 82.000 томов» [308, с. 312–313].

Я написал, что подлинные до-никоновские книги были, начиная с XVIII в. слишком малочисленны для всех русских старообрядцев. Почему? Не потому, что старообрядцев стало намного больше; наоборот, пытки, ссылки, казни, поборы, унижения, бегство в лесные «пустыни», «в казаки» и за границы уменьшали их число в России. И не потому, что количество этих книг в старообрядческих руках сильно уменьшилось; наоборот, оно все время постепенно увеличивалось, хотя одновременно и несколько уменьшалось заботами и трудами властей, а также благодаря тому, что «беглецы» вывозили книги с собой. А потому, что при убывании в неблагоприятные старообрядцам эпохи численности их в России или при постепенном ее росте в благоприятные им эпохи, непропорционально быстро росла грамотность в старообрядческой среде; процент читающих, молящихся и поющих по этим книгам и среди старообрядцев, и среди русских, симпатизирующих старым обрядам и книгам, рос постоянно и быстро. Старообрядцы любили читать, молиться и петь и охотно учились и учили этому. Думаю, что в конце XVIII в. старообрядцев на территории России было – столько же, как и в конце XVII в., или несколько больше, а старообрядцев, умеюших читать, молиться и петь по богослужебным и четьим книгам было в десятки (а может быть, даже и в сотни) раз больше, чем в конце XVII. В той же пропорции, естественно, росла и нехватка книг, и спрос на них, и спрос на «книгоизготовительные» профессии, следовательно, и их изготовление.

Здесь можно отметить, что старообрядцы всех согласий, погруженные в XVIII и XIX вв. в книжную культуру, приобрели, поэтому, тогда и передали своим потомкам ХХ века удивительную черту – они не матерятся. Мой знакомый старообрядец объяснил это так: «слово – священно»; точнее не скажешь. Сквернословие – очень древняя русская привычка; решительный отказ от него просто и очевидно показывает, что старообрядцы значительно отличаются как от до-никоновских русских (см. с. 147), так и от «никониан».

Столь значительное различие в грамотности и в тенденции ее роста вполне естественно, так как православные крестьяне и мещане несколько раз в неделю слушали богослужение, его объяснение и проповедь в приходском храме или ближайшем монастыре или монастырском подворье; если у прихожан появлялись недоумения, их легко и быстро мог после богослужения разрешить священник (в XIX в. уже с обязательным семинарским образованием) или ученый монах. Таким образом, читать самим и разбираться в прочитанном православным крестьянам и мещанам было вовсе не нужно, следовательно, незачем им было и иметь дома книги. Не нужно было им и вникать в противо-старообрядческую полемику, так как ее вели местные духовные лица или профессиональные миссионеры. Внутри же православного богословия открытого обсуждения спорных и недоуменных вопросов в синодальной России (до имяславцев в ХХ в.) вообще не было (в отличие от богословия, например, западного (и католического, и протестантского) или византийского или мусульманского – все они постоянно «кипели» спорами; западное и мусульманское «кипят» и доныне, это – их «нормальное» состояние; о сходном и даже еще большем «кипении» в старообрядчестве см. с. 533), так что самостоятельно разбираться православным крестьянам было не в чем, некогда и незачем. Спорные вопросы в русской православной Церкви все же иногда, хоть и редко, возникали, например, об отношении к масонству в первой трети XIX в.; но решались они не соборно и не открыто, вслух всех, а келейно, под преобладающим руководством синодального и министерского начальства.

С другой стороны, во многих местностях много читать и самостоятельно разбираться в прочитанном было и опасно; православное духовенство в районах, где значительную часть населения составляли старообрядцы или католики или лютеране или штундисты или баптисты, обязано было следить и внимательно следило за малейшими симпатиями своих пасомых к «расколу» или «ересям», и за малейшей их склонностью думать самостоятельно – как бы до чего лишнего не додумались. Сведения (в том числе полученные на исповеди) об уклонении каждого прихожанина, додумавшегося до чего-то лишнего, от регулярного посещения богослужения и от говения приходской священник представлял в консисторию ежегодно, что вносило в русское общество свою немалую лепту лицемерия и коррумпированности. Прихожанин, не бывший у исповеди более года штрафовался «против дохода с него втрое, а потом <должен был> ту исповедь исполнить же» [127, с. 41].

Эти сообщения сведений приходскими священниками в консистории стали формально обязательными с «именного приказа Петра I 1716 г., требовавшего обязательной исповеди “повсягодно”. Приходским священникам вменялось в обязанность подавать “именные росписи” о не бывших на исповеди. <…> Императрица Анна Ивановна требовала от Синода “наикрепчайше” следить, чтобы исповеди проводились с 7-летнего возраста, “а пренебрегатели” штрафовались и “потаенные же раскольники под укрывательством более быть не могли…”. Сенат и Синод “согласно” решили ввести для контроля за населением “росписи по чинам и домам”, в которых точно учитывать “небытчиков” по всем сословиям: военных, посадских, дворовых, государственных крестьян, включая и духовенство, среди которых тоже было немало “пренебрегателей” исповеди. За 21 год (с 1716 по 1737) правительство 5 раз возвращалось к вопросам исповедального учета, что говорит о его <этого вопроса> политической важности. Отказ от исповеди и причастия в официальной церкви был массовым в среде семейского <старообрядческого> населения Забайкалья. <…Там> доля игнорировавших основное “духовное действо” христианской <Синодальной> церкви <…> в 1831–1835 гг. достигла более 75 %, а в 1836–1850 гг. колебалась в пределах 40–62 %.» [65, с. 204–206]. Столь резкое уменьшение количества явных старообрядцев и склонных к старообрядчеству, в том числе и клириков государственной Церкви, «уклоняющихся» от Ее таинств, объясняется жестокими дисциплинарными мерами, принятыми правительством, чтобы ликвидировать это «уклонение» именно в 1835–1850-х годах по воле имп. Николая I. Нужно добавить, что согласно указу Сената от 8.2.1716 «священник, отказавшийся доносить на прихожан, подвергался штрафу, а потом “за то извержен будет священства”» [110, с. 341]. Указы не писались без реальной нужды, следовательно, такие священники были. Замечательно, что этот Петровский указ прямо и буквально противоречил указу царя Федора Алексеевича от 1680 г., «запрещавшему требовать от священника раскрытия тайны исповеди и любых сведений о грехах кающихся» [176, с. 256].

Такое же давление испытали на себе в те же годы и прибалты – лютеране. «В 1845–1848 годах стремление латышей и эстов к переходу в православие проявлялось с наибольшею силою» [239, с. 184].

Свойственное старообрядцам критическое отношение ко всему, и, в том числе, к качеству книги, предъявляло строгие требования к работе переписчиков, и делало старообрядцев читателями не только грамотными, но и толковыми и вдумчивыми. Критичность и внимание к тексту выразились, в частности, тем, что переписчики-«старообрядцы стали указывать в сделанных ими копиях на авторитетный оригинал: “писано с руки протопопа Аввакума” и др.» [60, с. 39], то есть с автографа. Столь высоко они «ценили» гарантию верности текста.

Не удивительно, поэтому, что в старообрядческой среде выросли и воспитались такие выдающиеся исследователи древности, как Андрей Денисов (илл.102). В его «Поморских ответах» дана (в 1722 г.) столь полная и обоснованная критика «Никоновых» новшеств, что доныне на нее нечего по существу большинства спорных вопросов возразить, и «никонианские» полемисты, чтобы продолжать дискуссию, вынуждены были переносить ее в другую плоскость – дисциплинарную. Впервые в русской литературе А. Денисов подверг подложные документы – «Деяние собора на Мартина еретика армянина» и «Требник митр. Феогноста» – историко-филологическому и палеографическому анализу, и неоспоримо доказал их фальсифицированность. Замечательно, что он – самый, вероятно, эрудированный в России своего времени историк и филолог – был и знатоком горного дела, и консультировал по этому вопросу имп. Петра I. Тут можно было бы перечислить десятки смелых и оригинальных (хотя, сказать объективно, очень узких, сконцентрировавших немалые писательские таланты и умственные усилия на очень узком фронте проблем, что вполне естественно в нелегальном или полу-нелегальном положении авторов) сочинений мыслителей – старообрядцев, а также десятки лучших в России книгописных, иконописных, серебряных и медных, чеканных и литейных мастерских и т. д., но все это явно выйдет слишком далеко за границы моей темы.

Отмечу только, что, если это требовалось для полемики против «Никоновой» реформы, старообрядцы иногда использовали западные литературные источники раньше, чем их противники. Так, «можно предполагать, что первый русский перевод “Деяний церковных” <кардинала Цезаря Барония…>, выполненный <…> в 1678 г., явился <…> реакцией официальной церкви на активную пропаганду старообрядцами своего учения, сопровождаемого ссылками на труд римского кардинала. <…> Старообрядцы познакомились с книгой Цезаря Барония значительно раньше. <…> В “Выписках” Аввакума <составленных не позднее 1664 г.> есть несколько вольных цитат из “Деяний” Барония» [60, с. 101–102]. Аввакум, не знавший, конечно, польского языка настолько, чтобы читать польский перевод Деяний, выполненный Петром Скаргой и изданный в Кракове в 1603 г., пользовался его западно-русским (судя по наличию в цитатах нескольких украинизмов) переводом [60, с. 103]. А также: «выговцы, готовя ответы на вопросы иеромонаха Неофита, не только проделали огромную работу по анализу содержания <”Книги о вере”>, но предприняли и многочисленные усилия по выяснению истории создания текста. <…> На Выгу знали “Книгу о вере” московской печати и “письменную самого автора”» [217, с. 219]. То есть, авторы «Поморских ответов» имели в руках авторскую рукопись «Книги о вере» (неясно, полностью или фрагменты), писанную в начале XVII в. в Киеве.

Отмечу здесь, что в конце XIX в. старообрядчество «выросло» из своей интеллектуальной узости и заняло передовые позиции во всей Российской культуре. «На рубеже века старообрядчество выдвинуло тысячи талантливых деятелей на ниве российской экономики и культуры» [190, с. 687].

е) Необходимостью старообрядцам, в том числе мiрянам, постоянно защищаться от нажима со стороны миссионерствующего православного духовенства и профессиональных миссионеров (получивших соответствующее специальное образование и получавших соответствующее годовое жалование, подогревавшее их полемическое рвение). Для этого было нужно много читать, много знать, и умело выражать свои мысли и пользоваться знаниями; последнее возможно только при высоком общем уровне книжной культуры. Нужно было много читать не только Св. Писание и сочинения древних авторов и основателей старообрядчества, но и труды своих современников – как единомышленников, так и противников; противников – и «никониан», и старообрядческих начетчиков других согласий.

Противники-«никониане» печатали свои творения большими тиражами в технически превосходных государственных типографиях за государственный счет, и до миссионеров эти (необходимые им для успешного полемизирования) творения заботливо, быстро и гарантированно доносила государственная почта, а вот сочинения старообрядческих начетчиков необходимо было тайно стократно тщательно (не допуская ошибок в цитатах) переписывать и тайно рассылать по всей России, что и делалось; это было возможно только при очень высоком уровне общей культуры и любви и уважения к «своей» книге.

Было и несколько тайных старообрядческих типографий, печатавших книги невысокого качества, нерегулярно и небольшими тиражами. «Многие <то есть книги> из них исчезли совершенно, другие сделались величайшей библиографической редкостью, так как тщательно уничтожались светскою и церковною властью» [64, с. 196]. Уничтожались, конечно, со скидкой на всепроникающую коррупцию; благодаря ей кое-что и сохранилось. Книги, напечатанные в тайных типографиях имеют, как правило, ложное подписание: «напечатана в типографии Почаевской». Но их плохие шрифты и набор и даже невысокая грамотность столь явно отличаются от шрифтов, набора и языка старообрядческих книг, действительно напечатанных в Почаеве, Гродно, Вильне и других западно-русских городах в конце XVIII в. (об этих книгах см. с. 27–28), что эта наивная и беспомощная фальсификация не может ввести в заблуждение сколько-нибудь опытного читателя. Тем более она не могла обмануть сотрудников полиции, имевших опыт розыска тайных книгописных и книгопечатных мастерских. Так, в 1885 г. была обнаружена и арестована в Москве поморская типография, причем было «констатировано, что книги мошеннически подделывались под старопечатные» [237, с. 709]. На с. 407 я написал, что в 1699 г. имп. Петр I обеспечил устроение в Амстердаме русской типографии с условием не издавать в ней «церковные книги греческого закона»; он предусмотрительно опасался появления старообрядческих книг с указанием «печатано в Амстердаме». В это время в России церковные книги печатались в Москве, Киеве, Могилеве и Уневском монастыре [138, т.4, с. 300], а за границей – во Львове. В конце XVIII в. появились старообрядческие книги, изданные в Польше (о них см. с. 27–28), возможно, и еще где-нибудь в Европе. Предотвратить это русское правительство не могло. В XIX в. старообрядцы печатали книги в Швеции, в 1850-х гг. в Иогансбурге в Восточной Пруссии при монастыре Павла Прусского в типографии Гаврилова [277, с. 527, 535,536]. Я этих очень редких книг не видел, и не могу писать об их качестве.

Тайная противозаконная рассылка старообрядческих рукописных и печатных книг была возможна только благодаря интенсивной старообрядческой торговле разнообразными товарами, внутрь которых могли быть помещены и таким образом перевезены на большое расстояние эти книги (целиком или по листам, в расчете на переплетение получателями – свои переплетчики были везде, а отдавать святую книгу (запрещенную государством) в руки «чужого» переплетчика было неприятно и опасно). Купцы-старообрядцы были трегубо полезны своим единоверцам! – своим богатством, нередко выручавшим старообрядцев в трудных ситуациях, своей благотворительностью и своими «почтовыми услугами» (о которых, вероятно, знал и имп. Николай I, чем и объясняется, отчасти, его репрессивное против купцов-старообрядцев и промышленников ожесточение). Например, книга весом в 2–3 кг могла доехать от Астрахани до С-Петербурга внутри рулона китайского шелка или мешка с зерном или бревна с выдолбленной серединой и т. п.; 10–30 листов могли быть вложены искусным плотником в тайник в дне бочки с вином или маслом. Само собой ясно, что торговля шелком, лесом, зерном, вином или маслом с такими «нагрузками» была, с одной стороны, смертельно опасна, а с другой – способствовала развитию коррупции в полиции. Вот только один пример: «Елена Ивановна <Громова>, беззаветно преданная расколу <…>, первая по богатству из петербургских старообрядок <…>, не забывала щедрыми подаяниями ни скитов, ни монастырей, ни иноков и попов, снабжая их не только деньгами, иконами и разною церковною утварью, но даже и до-никоновскими антиминсами, которые добывала за деньги известным ей путем из кафедральных ризниц и пересылала куда следовало в переплетных досках какой-нибудь книги самаго невиннаго содержания» [102, с. 278]. То есть, тонкий сложенный во много раз антиминс вкладывался в тайничок внутри деревянной доски переплета «книги самаго невиннаго содержания». То есть, внутри переплетной доски «никонианской» богослужебной книги, так как светские книги во времена Е. И. Громовой переплетались уже не в доски, а в картонные крышки. Старообрядцы противозаконно, со страшной опасностью для себя и, вероятно, очень дорого, покупали до-никоновские антиминсы в «никонианских» кафедральных ризницах и противозаконно, со страшной опасностью для себя, пересылали их в тайниках в переплетных досках «никонианских» богослужебных книг туда, где предполагали совершать литургию – одна из замечательных картинок старообрядческой жизни в XVIII–XIX вв.

Возможно даже, не будет преувеличением сказать, что необходимость для старообрядцев найти способы рассылать книги по всей России была одним из стимулов роста их промышленности и торговли. Сказав: «необходимость», я не преувеличил; книжность была очень важной стороной старообрядческого быта и, поэтому, рассылка (как и составление, переписка, иллюстрирование и переплетение) книг была именно необходимостью.

Последние абзацы – о старообрядческих книгах, но приблизительно так же «рассылались» по России и старообрядческие священники – под видом и с документами и, действительно, с обязаностями приказчиков, служащих и сопровождающих товары, посланные в дальние города старообрядческими заводчиками и купцами. Но, кроме священника, необходима и церковь, в которой он служит; в 1855 г. полиция арестовала двух старообрядческих иноков и походную церковь, помещавшуюся в «кожаном чемодане» [154, с. 150, 151,154]. В то время МВД было известно еще о двух таких церквях; вероятно, были и еще.

(Иногда даже старообрядческие соборы проводились под видом коммерческих совещаний богатых промышленников. Так, «Шелапутин, Иван Александров, Федор Карташев, Федор Рахманов и другие миллионеры и их духовные отцы постановили созвать зимой 1831–1832 гг. общий собор. Торговые связи и дела рогожцев заведомо позволяли придать собору видимость деловой конференции. И действительно, до 1850-х гг., когда отчеты о нем попали в руки П. И. Мельникова, власти и не подозревали о московском соборе и его решениях. На собор съехались руководители и наиболее видные представители почти всех поповских старообрядческих общин России. <…> Сбор средств на необходимые расходы сразу же дал более 2 000 000 рублей ассигнациями, причем главными жертвователями стали московские миллионеры» [25, с. 457–458]. В этом соборе участвовали представители старообрядческих общин Ветки, Стародубья, Керженца, Иргиза, Саратова, Перми, Екатеринбурга, Казани, Ржева, Торжка, Твери, Тулы, Боровска, других городов и до 40 казаков.

Это был важнейший в истории поповства собор, постановивший начать за границей поиски архиерея с тем, чтобы он, за границей (то есть в безопасности) присоединившись к старообрядчеству, там и оставался, рукополагая священников и освящая антиминсы для русских старообрядцев. Огромная (больше, чем 2 000 000 р., собранные «сразу же») сумма денег была вложена в это смертельно опасное предприятие (увенчавшееся в 1846 г. полным успехом), и ни один из «спонсоров» не побоялся вложить в него свои деньги – такова была степень взаимного доверия в старообрядческом промышленном сообществе и в поповстве вообще. Не побоялся: а) потерять свои деньги в результате нечестности кого-либо из исполнителей задуманного дела или участников собора,

б) потерять свои деньги в результате неудачи всего дела, вполне вероятной, так как ранее (неоднократно) все подобные предприятия заканчивались неудачами,

в) оказаться дважды виновным перед «правительством, которое, конечно, примет строгие меры, чтобы уничтожить затею в самом ее начале» [102, с. 304–305], в случае нарушения секретности дела: как участник собора и как спонсор.

Все участники собора рискнули своими деньгами и свободой, и будущим своих детей – таково было желание иметь правильную, не зависящую от «беглых никонианских попов» иерархию. Ни один участник собора не выдал дело правительству, в том числе и те, кто на соборе выступил против обсуждавшегося предприятия, считая его безнадежным или ненужным. (Таковых было много, в том числе почти все священники, не желавшие, естественно, иметь над собой начальство – архиерея, который будет ими командовать и контролировать их из-за границы, но никак не сможет защитить их от властей и не уменьшит опасностей их полу-нелегального жития ([102, с. 267, 293,305]). Они понимали, что опасности эти должны были еще и увеличиться, так как русские власти, конечно, рано или поздно узнают об установлении заграничного архиерейства и будут реагировать на это усилением строгостей; облегчится и полицейская слежка. Так все и вышло). Ни один не польстился на огромные собранные деньги, значительная часть которых могла бы стать премией ему за донос. Этот собор и все это предприятие, задуманное, спланированное и осуществленное с участием многих людей (почти все из которых имели престарелых родителей, братьев, сестер, жен и детей, что повышало, казалось бы, вероятность несохранения тайны дела) и колоссальной суммы денег прямо «под носом» правительства представляются мне беспрецедентными.

ж) Вышеуказанным отсутствием епископского авторитета в старообрядчестве, без которого многие вопросы, некогда поставленные жизнью и решенные Церковью за 16 веков Ее существования (причем именно епископат был хранителем этих решений), вновь возникли, и настоятельно требовали ответа, невозможного без широкой начитанности. Например: молиться ли за царя-еретика? Какое общение с еретиками допустимо? Следует ли перекрещивать раскаивающихся еретиков, если они крещены? и т. д., и т. д. – см. с. 430–457. Ответы можно было узнать только из книг.

з) Необходимостью постоянно защищаться от нажима не только православных полемистов, но и старообрядческих же, «конкурирующих» начетчиков других согласий, выработавших и усвоивших другие ответы на трудные вопросы. «Конкуренция» между старообрядческими согласиями, так сказать, борьба за души, не прекращалась до 1917 г. Осуществлялась она, в основном, в виде «прений о вере», ведшихся до 1905 г. скрытно от властей, на частых в старообрядчестве (в отличие от государственной Церкви, не обсуждавшей соборно свои проблемы – как будто их не было – более 200 лет) съездах и соборах, после же 1905 года – публично, на диспутах, привлекавших массы народа (не только старообрядцев, но и многочисленных православных), переполнявшего, например, в 1909 г. в Москве большую аудиторию Политехнического института. Замечательно, что в этих «прениях» участвовали и бегуны – странники [305, с. 4].

В качестве иллюстрации напряженности богословской мысли в старообрядчестве (повторю, очень узко направленной только на животрепещущие для него темы) приведу одну цифру: только в 62 исследованных рукописных сборниках найдено написанных только в XVIII и первой трети XIX в, только авторами – беспоповцами, только по вопросу о браке – 143 полемических сочинения! И эта цифра еще далеко не полно отражает многообразие мнений о браке в старообрядчестве и остроту полемики, так как: 1) сохранилось подобных сборников значительно больше, чем 62,

2) было их еще гораздо больше, так как большинство подобных книг было изъято и уничтожено властями до 1905 г., немало погибло и в советское время,

3) многие спорные предположения обсуждались устно на соборах и не оставили письменного следа,

4) многие обсуждались в частной переписке старообрядческих авторов и тоже не вошли в исследованные сборники,

5) о браке спорили и писали (против беспоповцев и между собой) и авторы – поповцы.

«В старой Руси господствовало отсутствие мысли и невозмутимое подчинение авторитету властвующих. <…В противоположность этому> раскол <то есть старообрядчество> любил мыслить и спорить. <…> В нашей истории раскол был едва ли не единственным явлением, когда русский народ не в отдельных личностях, а в целых массах, без руководства и побуждения со стороны власти <даже вопреки ее руководству и побуждению> или лиц, стоящих на степени высшей по образованию, показал своеобразную деятельность в области мысли и убеждения. Раскол был крупным явлением народного умственного прогресса» [33, с. 265, 292]. См. на с. 480 об этом же слова А. Корнилова и на с. 524 о сквернословии.

и) Необходимостью грамотности для купцов, промышленников (и их сыновей), которых в старообрядчестве было относительно больше, чем в «никонианстве», причем во много раз. Сыновья, по средневековой традиции, обучались отцовскому бизнесу с детства, и наследовали его.

к) Доходностью грамотности в старообрядчестве (независимо от ее полезности в бизнесе). Грамотность в старообрядческой среде не была дорогостоящей убыточной забавой «для себя» вроде коллекционирования или туризма или занятий музыкой или танцами или живописью или фотографией или философией или охотой в дворянских семьях. Во многих старообрядческих семьях вырастали умелые начетчики, уставщики, переписчики книг (текстовых и знаменных), иллюстраторы, переплетчики, регенты, головщики, певчие, чтецы и иконописцы (которые должны были читать иконописные «подлинники» и надписывать свои иконы и, поэтому, быть грамотными). Все эти умения становились, по мере их совершенствования, именно профессиями и приносили их обладателям немалый (так как заказчики их труда были не бедными, и спрос на этот труд был немалый) доход, и все, кроме первого (а по великой нужде, из-за отсутствия кандидатов-мужчин после 1917 г. – и первое), были доступны женщинам.

Так, в Верещагинском районе Уральской области (ныне на территории Пермского края) в 1930-е гг. в 14 часовенных (беспоповских) «общинах в качестве руководителей упоминается более 15 человек, из них только двое мужчин-наставников <…>, в остальных служили женщины» [166, с. 539]. В Селивановском районе Владимирской области «удалось установить имена уставщиков за последние полвека. Все они женщины» [167, с. 582].

Начетчики же становились, естественно, первыми кандидатами на место священника или беспоповского наставника, что тоже было сильным стимулом к упорному овладению знаниями. Насколько можно судить по записям или публикациям диспутов, которые вели старообрядческие начетчики против «никонианских» миссионеров или начетчиков других согласий, уровень их знаний был достаточно высок.