Отмечу, что имп. Елизавета Петровна, родившаяся в 1709 г. – дочь не правильного брака, но незаконного сожительства царя Петра с Екатериной, вероятно, дочерью шведского офицера Иогана Рабе и лифляндки вдовы Елизаветы Мориц (по первому мужу; в девичестве Ган). Подробно об этом см. [292, с. 56–90]. (Первое имя имп. Екатерины иногда называют: Марта Скавронская; это, вероятно, – ошибка). Она была крещена в католической Церкви, затем перешла в лютеранство, стала женой шведского капрала Иогана Крузе, затем пленницей Б. П. Шереметева (а перед ним, возможно, еще Р. Х. Боура), в августе 1704 г. в Нарве отказалась вернуться к мужу ([300, с. 470]), затем стала пленницей Меншикова, затем пленницей, затем женой Петра и царицей Екатериной Алексеевной в 1712 г., и впоследствии имп. Екатериной I. В Европе знали, конечно, о неправильности этого брака, и «французский королевский дом под благовидным предлогом отклонил совместный визит царя и царицы в 1717 г.» [351, с. 11]. Русское отчество дано ей при православном крещении в честь ее восприемника – царевича Алексея Петровича, ее будущего пасынка, замученного впоследствии отцом при ее молчании и, вероятно, одобрении. В его смерти она была, фактически, заинтересована – см. [140, с. 30]. После пыток царевич по приказу отца был задушен 26.6.1718 четырьмя самыми близкими царю людьми; это убийство описал в письме один из них – А. И. Румянцев. См. [341, с. 141–147]. Впрочем, подлинность этого письма сомнительна, и известны 9 версий убийства царевича [352, с. 63]; по одной из них в нем принимал участие Петр собственноручно.

Правильного брака Петра и Екатерины и не могло быть после беззаконного развода и принудительного пострижения невиновной в чем-либо царицы Евдокии. «Петр уговаривал ее <царицу Евдокию, свою жену> лично постричься. Но Евдокия ни за что не хотела. Тогда царь, не терпевший никаких противоречий своей власти, к соблазну всех православных христиан, приказал 23 сентября 1698 года отвезти Евдокию в Суздальский Покровский монастырь и там постричь ее. Пострижение однако совершилось не ранее как в июне следующаго года: архимандрит и священники этого монастыря не хотели творить незаконнаго дела и за то взяты были в Преображенский приказ <то есть к Ромодановскому> на расправу» [113, кн.3, с. 561]. С русским духовенством и монашеством Петр «расправлялся» особенно охотно.

В царствование Елизаветы Петровны для нескольких заговоров против нее «мотивами <…> выставлялись соображения о внебрачном рождении Елизаветы Петровны, а потому и о незаконности ее прав на родительский престол» [306, май, с. 581]. Этот брак был вызывающе антицерковным еще и потому, что Екатерина была внучкой и племянницей Петра «по духу», так как восприемниками ее от купели были Алексей и Наталья – сын и родная сестра Петра; такой брак церковными правилами дважды запрещен [312, с. 199]; в ту эпоху это знал, конечно, каждый русский. (Возможно, крестной матерью царевича была не родная сестра Петра, а сводная – царевна Екатерина Алексеевна [352, с. 53]; это не меняет сути дела). В завершение разговора об этом браке, отмечу, что первый муж Екатерины был в 1712 г. жив; он «умер в 1718 году» [312, с. 216]; церемонии их развода не было. Он, «драбант Карла XII, участвовал в московском походе, был пленен под Полтавой, проведен вместе с 14 тысячами пленных по Москве во время парадного триумфа и, видимо, в столице узнал о судьбе своей жены. <…> Он подал рапорт с целью получить отступное за повреждение своей супружеской чести. <…>Вместо серебра он заработал сибирскую ссылку, где и умер года за три до Ништадтского мира 1721 г.» [351, с. 33].

Не могло быть и не было правильного брака, был убит царевич Алексей и, поэтому, не могло быть и не было правильного престолонаследия. Петр понимал это и знал, конечно, что вся Россия это понимает. Поэтому, в опубликованном 5.2.1722 Уставе о престолонаследии он писал: «всяк, кто сему будет противен, или инако как толковать станет, тот за изменника почтен, смертной казни и церковной клятве подлежать будет. Петр» [312, с. 335]. Этим Уставом Петр объявил (распорядившсь при том «церковной клятвой»), что впредь каждый русский монарх назначает своим преемником кого пожелает, т. е. распоряжается Россией, как своей собственностью: вещью или участком земли; так Петр и Феофан Прокопович, составивший текст Устава, понимали царскую власть. Этот антицерковный по своей сущности Устав был фактически применен только два раза: 1) имп. Анна Иоанновна передала русский трон своему двоюродному внуку младенцу Иоанну Антоновичу; 2) имп. Елизавета Петровна передала русский трон своему племяннику вел. кн. Петру Федоровичу; оба эти случая применения Устава окончились катастрофами. Устав этот отменен только имп. Павлом.

Отмечу и то, что «почти все ближайшие соратники Петра (включая Меншикова) закончили свою жизнь либо в ссылке, либо на плахе» [173, с. 286]. А некоторые родственники – в тюрьме. «58-летняя старуха <царевна Екатерина Алексеевна, дочь царя Алексея Михайловича от первого брака, родная сестра Петра по отце> была заподозрена в политическом заговоре, арестована, допрашиваема и 1 мая 1717 году “скончалась в тесном заключении”» [191, с. 361]. В монастырях, в тюремном режиме, скончались принудительно постриженные сестры Петра – София Алексеевна в 1704 г. (на 46 году жизни) и Марфа Алексеевна в 1707 г. (на 55 году жизни). Царевна Мария Алексеевна «несколько лет содержалась в Шлиссельбурге» [226, с. 166].

Его жестокость я назвал демонической; демонизм этот выражался разнообразно, в частности, тем, что он гордился, любовался и хвастался своей жестокостью, и издевался над ее жертвами. «В 1697 году, отправляясь в Европу <…>, Петр встретился в местечке Коппенбург с двумя знатными дамами: курфюрстиной бранденбургской Софией-Шарлоттой и ее матерью, курфюрстиной Ганноверской Софией <…>, которые потом записали свои впечатления в дневники. <…> Курфюрстинам Петр очень жаловался на упрямство своих подданных: “под иным на дыбе вся шкура сойдет, а он все кряхтит да запирается”». [176, с. 324, 325,343]. «Стрельцов-злоумышленников Петр, по рассказам иностранцев, велел вешать перед окнами кельи, в которой жила царевна София» [140, с. 21]. «59 стрельцов были повешены у Девичьего монастыря, местопребывания царевны Софьи <то есть мон. Сусанны;…и> еще 47 <;…> И трое у окон кельи монахини Сусанны с челобитными в окостенелых руках» [138, т.3, с. 91, 113,126]. Имея свое понятие об угождении Богу, «Петр говорил, что по его мнению для Бога нет более приятной жертвы, как кровь этих злодеев» [180, с. 36]. «В 1698 г. <…> взяв топор, он начал собственной рукой рубить <стрельцам> головы. Он зарубил около 100 этих несчастных, после чего роздал топоры всем своим вельможам и офицерам своей свиты и приказал последовать его примеру» [229, с. 39]. «Меньшиков хвалился, что обезглавил 20 человек» [44, с. 249]. «Нескольких священников казнили только за то, что они молились за несчастных <то есть за казненных стрельцов>» [176, с. 405]. Стрелецкий розыск, то есть пытки и казни, «захватил его всецело» [138, т.3, с. 28], ради этого розыска он прервал свое европейское путешествие, тоже очень его увлекавшее, и срочно вернулся в Москву. «Петр был совершенно вне себя во время этого розыска и в пыточном застенке, как тогда разсказывали, не утерпев, сам рубил головы стрельцам» [290, с. 32]. «Оба стрелецких заговора и восстания (1689 и 1698 годов) были подавлены Петром с неимоверною жестокостью, и он ответил на них настоящим террором, так что над всею Москвою стоял как бы теплый кровавый пар, поднявшийся от убитых и замученных тел» [306, апрель, с. 219]. «Память о мятеже Петр хотел закрепить сооружением своеобразного монумента или, точнее, монументов. Тела казненных осенью 1698 и зимой 1699 года долгое время оставались на местах казни; повешенные продолжали висеть на виселицах <…,> колесованные лежали на колесах, обезглавленные – у плах. В конце февраля 1699 г. эти тела были развезены по 10 ведущим к Москве дорогам <;…> Всего развезено было 1091 труп. <…> 15 марта 1699 г. <…> велено было на этих дорогах возле ям, где зарыты “кажненные воры и изменники и крестопреступники и бунтовщики”, сделать каменные четырехсторонние столбы вышиною по 3 аршина, шириною каждая сторона по 1 аршину, в те столбы с каждой стороны вделать по доске железной и на этих досках написать стрелецкие вины. На тех же столбах сделать по пяти спиц железных, на которых воткнуты будут их стрелецкие головы. <…> Столбы были готовы, доски в них вделаны и спицы воткнуты к сентябрю того же года» [138, т.4, с. 329–331]. «Вместо обещаннаго прощения, <Астраханских> мятежников начали отправлять в Москву, и там, после продолжительных и мучительных пыток, предали колесованию» [113, кн.3, с. 593–594]. «В конце 1705 г. <…Астраханский > бунт был подавлен; участники его перехвачены и отправлены в Москву; их колесовано, казнено и умерло во время розыска в 1706 г. – 365 человек, в 1707 г. – 90 человек и в 1708 г. – 115» [302, с. 894]. Принято считать, что Кочубей и Искра казнены в 1708 г. по приказу «изменника» Мазепы; это неверно; они казнены, после жестоких пыток, по решению Головкина и Шафирова – приближенных Петра – и, конечно, с его полномочия, причем приглашены они были «для объяснения ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. <…;> государь приказал Кочубея и Искру препроводить к Мазепе и казнить обоих смертью» [113, кн.3, с. 803, 809]. После подавления восстания Булавина «несколько-сот виселиц, с повешенными на них мятежниками, было поставлено на плотах и пущено по Дону» [113, кн.3, с. 597]. (Гетмана И. Мазепу можно, конечно, назвать изменником; формально это так. Фактически же он был патриотом Украины и сепаратистом: он, увидев и испытав постоянные нарушения Петром его обещаний, «задумал со старшиною доставить Малороссии независимость и свободу» [113, кн.3, с. 603]. И думал при этом, вероятно, не о себе, так как был очень стар и знал, что гетманом ему быть уже не долго, но о своей родине).

Обер-фискал «Нестеров был приговорен к смерти и казнен в январе 1724 года на площади против коллегий. Петр, любивший зрелища подобнаго рода, стоял у окна камер-коллегии. Старик Нестеров, взойдя на эшафот, увидел государя, поклонился и закричал: “виноват”. Но помилования ему не было оказано; палачи тотчас начали его колесовать – ломали сперва одну руку, потом ногу, потом другую руку и другую ногу; <…> потом отрубили голову. <…> Тогда с Нестеровым было казнено девять человек. <…> Головы казненных были воткнуты на железныя колья; обезглавленныя тела их навязали на колеса» [113, кн.3, с. 753–754]. «Царь велел устроить виселицу перед домом, в котором собирался Сенат.<…> Поэтому те из сенаторов, которые были в родстве с князем <М. П. Гагариным>, не осмелились уклониться от обязанности присутствовать при его смерти. Они должны были не только скрывать свои чувства при виде этого печального зрелища <то есть повешения кн. Гагарина>, но даже обедать с царем и весело пить, по обыкновению» [226, с. 161]. Под Азовом наемный «голландец Яков Янсен» [113, кн.3, с. 548] перебежал к туркам; выданного ими царю (по его специальному требованию) «изменника Якушку» Петр вез в обозе в Москву только для того, чтобы там пытать и казнить его публично: ему «руки и ноги ломали колесом и голову на кол воткнули» [138, т.1, с. 354]. 4.3.1697 казнили заговорщиков: полковника Цыклера, А. П. Соковнина и Ф. М. Пушкина. «Казнь была обставлена подробностями, в которых нашла себе применение изобретательность Петра и в которых жестокость соединялась с кощунственным поруганием. В Цыклере Петр не перестал видеть “собеседника Ивана Милославского”; корень замысла, основного виновника он видел в Милославском. И вот гроб И. М. Милославского, двенадцать лет тому назад погребенного <…> был теперь вырыт из могилы и привезен в Преображенское в санях, запряженных свиньями. Там он был открыт и поставлен под мостом, на котором стояла плаха, так что, когда палач четвертовал осужденных и рубил им головы, кровь их лилась на труп Милославского» [138, т.1, с. 392–393]. Желая сочетать приятное с полезным, Петр послал из Митавы в Москву своему любимцу и главному следователю и палачу – Ф. Ю. Ромодановскому – подарок: «топор для отрубания голов преступникам». Тот благодарил и сообщал в ответном письме, что этим подарком «отрублены головы двум преступникам» [138, т.2, с. 43–44]. Все подобное делалось «на фоне» многим еще памятного царствования его старшего брата: царь Федор Алексеевич «отменил членовредительные казни (заново введенные Петром I)» [183, с. 5].

Известны личные распоряжения Петра: «пытать можно до смерти», «смертью не казнить. Передать докторам для опытов» [179, с. 63]. «”Обряд, как обвиняемый пытается” – подробнейший, досконально разработанный Петром лично, страшный и отвратительный документ» [176, с. 403]. «В 1709 г. он поучал Апраксина как допрашивать больного государственного преступника: “О протопопе троицком извольте учинить по своему рассмотрению. Ежели будет вам время, то извольте его взять к Москве и, хотя за болезнью его пытать нельзя, однако ж выпытывать возможно и не поднимаючи, а именно, чтоб бить разложа плетьми или батогами и при том спрашивать”» [226, с. 32]. Гетман Иван Мазепа, “изменив” России, бежал после Полтавской победы в Турцию; Петр «предложил обменять его на <добровольно сдавшегося и даже не бывшего военнопленным шведского канцлера> Пипера». Ему так хотелось пытать неопасного и никому уже не нужного изгнанника – беглеца, и выпытать от него имена сообщников, а затем казнить старика и их, что он решил отдать за него самого «ценного» пленника. Мазепа знал об этом, знал, сколь подкупно турецкое правительство, знал, каковы московские пытки и, вероятно, отравился. «Яд кажется вполне вероятным» [228, с. 57]. А. С. Пушкин писал: «Петр хвастал своей жестокостью» цит. по [184, с. 59].

Любовника постриженной царицы Евдокии Степана «Глебова посадили на неструганный персидский кол, а чтобы он не замерз, надели на него шубу, шапку и сапоги. Причем одежду дал им <палачам> Петр, наблюдавший за казнью до самого конца. А умер Глебов в шестом часу утра 16 марта <1718 г.>, оставаясь живым 15 часов. Но и после его смерти Петр не уехал. Он велел колесовать и четвертовать всех сообщников Глебова и Евдокии. После казни их тела подняли на специально сооруженный помост высотой в три метра и посадили в кружок, поместив в центре скрюченный, черный труп Глебова. <…> Однако и этого Петру было мало. Он велел предать анафеме любовника своей бывшей жены и поминать его рядом с расколоучителями, еретиками и бунтовщиками наивысшей пробы – протопопом Аввакумом <и др.>. А Евдокию Федоровну собор священнослужителей приговорил к наказанию кнутом. Ее секли публично и отослали в северный Успенский монастырь на Ладоге, а потом заточили в Шлиссельбургскую тюрьму» [352, с. 68–69].

С патологической жестокостью связано «упорное понимание Петром людей как механизмов или как неодушевленных орудий. Высшим, доведенным до предела проявлением этого было знаменитое запирание деньщиков на ночь в шкафы» [176, с. 344]. Или, как писал Фоккеродт, «он смотрел почти на всех людей так, будто они были созданы только для его потехи». Сам он говорил о своих подданных: «Я имею дело не с людьми, а с животными» [113, кн.3, с. 560]. Патологическая жестокость не мешала имп. Петру трезво и объективно понимать, как относится к ней (и к нему) народ. Так, «по окончании суда над царевичем государь издал строгий указ, запрещавший всем и каждому, кроме учителей церковных, писать что-нибудь запершись, под угрозою строгого наказания не только самим писателям, но и тем, кто знает, но не донесет о них» [180, с. 2]. Траур по царевиче был запрещен [180, с. 39]. Страстно любя присутствовать при пытках и смертной казни, и зная, что не всем сенаторам это по душе, он 2.7.1713 строго требовал и от Сената казнить преступников без проволочек и жалости: «Господа Сенат! Понеже уведомлены мы, что вы по доносам фискальским ни единого главного дела не вершили, но все проманеваете время до времени, забывая Бога и души свои, того ради сие последнее, о сем пишу к Вам. Ежели пяти или шти <!> дел главных буде более не успеете <…> до ноября первого числа не вершите и преступников <…> не учините смертную казнь, не щадя никово в том и ежели инако в том поступите, то вам сие будет. Петр» [226, с. 35–36]. То есть, если Сенат не приговорит до 1.11 к смерти 5 преступников, то смертная казнь ждет самих сенаторов, даже если они приговорят этих преступников к другим наказаниям. Сенаторы знали, конечно, что это не шутка и не пустое запугивание, но точное обязательство.

«Петр <…> 18 июля 1702 года повелел разорять Лифляндию всеми средствами» [292, с. 76]. По Лифляндии проходил «<Б. П.> Шереметев с войсками, все опустошая на своем пути, оставляя за собой пустыню, разрушенные города и села, и груды трупов. <…> Не только военачальники и офицеры, но и солдаты уводили в плен женщин и детей, <…> и по возвращении на родину, продавали их по дешевой цене. <…При осаде Нотебурга жены шведских офицеров просили выпустить их с детьми из крепости; Петр отказал, и бомбардировка продолжалась.> Русские войска ворвались в город <Нарву> и произвели резню, без пощады женщин и детей» [300, с. 452–454,470]. «Русские опустошали Ливонию с таким зверством, которое напоминало поступки их предков в этой же стране при Иване Грозном. Города и деревни сожигали до тла, опустошали поля, истребляли домашний скот, жителей уводили в плен, а иногда целыми толпами сожигали в ригах и сараях. Сам Шереметев писал государю в конце 1702 года: “послал я во все стороны пленить и жечь, не осталось целаго ничего, все разорено и сожжено, и взяли твои ратные государевы люди в полон мужеска и женска пола и робят несколько тысяч, также и работных лошадей, а скота с 20000 или больше…и чего не могли поднять покололи и порубили.” <…> Петр похвалял за это Шереметева и прказывал разорять край до последней степени. <…> В Ингрии <…> завоевание сопровождалось таким же варварским опустошением, <…> здесь свирепствовал Апраксин. <…В 1704 г.> Шереметев опустошил Эстонию таким же жестоким способом, как в прежнее время Ливонию» [113, кн.3, с. 579–581, 583]. В 1719 г. русские войска в Швеции «истребляли повсюду хлебное зерно, убивали и угоняли скот и лошадей, уводили пленников, перебили множество безоружнаго народа, не успевшаго спастись бегством. Апраксин истребил шесть больших городов, более сотни дворянских усадеб, 826 деревень <;…> Генерал-майор Ласси <…> сжег два города 21 владельческую усадьбу, 535 сел и деревень» [113, кн.3, с. 723]. «Петр приказал Меншикову истребить до-тла Батурин, столицу гетмана. Русские взяли Батурин, 1 ноября <1708 г.>, и перебили в нем все живое с такою жестокостию, какою отличались в Ливонии и в собственной земле во время укрощения булавинского бунта» [113, кн.3, с. 602]. «Город Батурин был взят и сожжен, а свыше шести тысяч человек без различия возраста и пола преданы мечу <за ”измену” Мазепы>» [312, с. 170]. Петр не стеснялся разорять и свою страну: в 1708 г. он «узнавши, что враг его собирается через Белоруссию идти в московские пределы, приказал опустошать Белоруссию, чтоб шведы на пути не находили продовольствия, а сам убежал в Петербург» [113, кн.3, с. 600]. Безжалостный к европейцам, он тем более был безжалостен к азиатам: при осаде города Утимиш в Персии он «приказал побить <в смысле: убить> 21 пленника, затем целую толпу других пленников отправил к утимишскому султану с обрезанными носами и ушами» [113, кн.3, с. 769–770]. Подсчитано (более или менее точно), сколько русских крестьян погибло от голода, холода и сверх-тяжелой работы на строительстве Петербурга и Ладожского канала; менее известно, что на этих стройках погибло много тысяч пленных шведов. «Положение шведских пленников было неотрадным. Русское правительство заботилось только о том, чтобы их держать построже, но не принимало никаких мер к поддержанию их существования в плену» [113, кн.3, с. 730]. «Гуманность была совершенно чужда деятельности Петра и о существовании ее он едва ли догадывался» [180, с. 3] – эти слова следует понимать не как преувеличение, а буквально и точно.

Патологическая жестокость сочеталась в нем с редкостными бесчестностью и лицемерием: в беседах в Кенигсберге «он порицал жестокости своей страны» [138, т.2, с. 59]. Петра можно, вероятно, считать основоположником системы государственного лицемерия, процветшего в России в невиданных ранее масштабах и очень надолго; вот этот результат его царствования оказался чрезвычайно устойчивым и прочным. Едва ли он догадывался о том, что существуют честность и верность своему слову. Известна история гибели сына Петра – царевича Алексея Петровича, – которой нормальный человек не может поверить; но эта история – твердо установленный факт. «Для возвращения царевича <…> Петр не стыдился употреблять лживые обещания. Так, в письме к царевичу, убеждая его возвратиться, Петр обещается и клянется судом Божиим даровать ему прощение и большую против прежнего любовь, – а мы знаем, какая жалкая участь постигла несчастного Алексея! Царевич не напрасно говорил, что батюшка никаким словом себя не сдерживает» [180, с. 26]. «Во время пребывания в Амстердаме в 1717 году, Петру чрезвычайно понравилась дочь одного пастора, который не иначе соглашался уступить русскому царю свою дочь, как на основании законного брака. Царь <…> дал слово, и Шафиров, будто бы, закрепил его контрактом. Но обещание, конечно, не было исполнено» [140, с. 44]. Казаки «ходатайствовали о восстановлении старинных их привилегий, в особенности права свободного избрания себе гетмана. Депутаты их, уверенные, что обстоятельства заставят <царя> согласиться на это ходатайство, предъявили его с надменностью. Петр Великий отвечал им: “Неудачно вы выбрали время для испрашивания милостей, когда я в дурном расположении духа. Я буду по-прежнему назначать вам гетманов <…>, а чтоб проучить дерзких, осмелившихся усугублять затруднения своего государя, объявляю вам тюрьму, где вы будете содержаться до заключения мира с турками <…>.” По выходе с аудиенции они действительно были отведены в крепость, в которой оставались до назначенного срока. После того они сосланы были на галеры» [226, с. 169]. После смерти в июле 1722 г. гетмана Скоропадского казаки, по обычаю, избирали наказного гетмана, и был избран «черниговский полковник Павел Полуботок. Петр не долюбливал его и не хотел, чтобы он был гетманом, а намеревался устроить в Малороссии другое правительственное учреждение, вместо гетманства. <…> Прислана была из Малороссии царю просьба об избрании настоящаго гетмана. Петр не исполнил желания малороссов, но издал указ о назначении в малороссийские казачьи полки, вместо выборных полковников, как было прежде, новых полковников из великороссов. <…> Полуботка с генеральным писарем Савичем и генеральным судьею Чарнышем потребовали в Петербург к ответу. <…> 10 ноября 1723 года государь приказал препроводить в крепость Полуботка, Савича и Чарныша с толпой казаков и служителей <в том числе сыновей Чарныша>, приехавших с ними в Петербург. Петру <…> хотелось обвинить малороссийских старшин в государственном преступлении: он был ими недоволен за то, что они добивались выбора гетмана и сохранения прав малороссийскаго края. <…> Полуботок умер в тюрьме <то есть в Петропавловской крепости 18.12.1724; при этом предсказал скорую смерть Петру;…> Из дела не видно ни малейших доказательств виновности в чем бы то ни было этих лиц, и они представляются скорее жертвами государственных соображений правительства, желавшего всеми средствами уничтожить самостоятельность Малороссии» [113, кн.3, с. 754–756]. П. Полуботок был похоронен у Сампсоньевского собора. «В феврале 1723 года на работы по Ладожскому каналу начали высылать малороссиян, и сразу их было послано пять тысяч человек» [113, кн.3, с. 761] – чего раньше не бывало.

Послание Петра восточным патриархам, в котором он просил их одобрить небывалое и неслыханное ранее изменение конструкции управления Русской Церкви (замену патриарха синодом) было, фактически, тоже обманом (см. с. 405). Такое отношение Петра к своему слову было общеизвестно; так, К. «Булавин <…писал> турецкому султану: “Нашему государю отнюдь не верь, потому что он многия земли разорил за мирным состоянием, и теперь разоряет, и готовит суда и войско на турецкую державу”» [113, кн.3, с. 596]. Широко известно, что Петр чествовал и угощал военнопленных шведов – побежденных под Полтавой. Менее известно, что после этого они были «разосланы в Сибирь» [113, кн.3, с. 606].

Петр без стеснения обманывал родственников: Герцог Курляндии Фридрих (муж – молодожен царевны Анны Иоанновны) «перед отъездом из Петербурга из договоренных 100 000 рублей получил всего 50 тысяч, да и то лишь после долгих хлопот, упрашиваний и раздачи многочисленных подарков. <…> Когда они отъехали не далее пятидесяти миль от Санкт-Петербурга, Фридрих внезапно умер. По словам Юста Юля “герцог пустился в путь больной. Причинами его нездоровья были чрезмерное питье и разные испытанные им здесь неприятности”» [312, с. 192].

После Прутского поражения Петр усиленно обманывал Европу, пытаясь скрыть от нее потери русской армии и позорный для России мирный договор, и начал этот обман как можно скорее: «В следующие после подписания договора дни в русской походной канцелярии было составлено несколько документов, предназначенных для официального распространения в Европе. Это были сильно измененный и сокращенный текст договора, описание Прутского похода с искаженным соотношением численности русской и османской армий <;…> Было вычеркнуто упоминание о казаках, т. е. весь украинский аспект статьи. Пункт о выдаче пленных также приобрел смысл двустороннего обязательства. Не упоминалось о ликвидации русского посольства в Стамбуле, об оставлении заложников <Шереметева и Шафирова>, о невозобновлении крепостного строительства на пограничье. <…> Для частичного подъема русского престижа была составлена статья, которой вообще не было в договоре: “Туркам в дела шведские не мешаться и отступить от короля шведского”. (Русские послы в Берлине и Париже на основании этих документов распространили “ведомости о победе над турки”). <Это был> фальсификат текста Прутского мира» [317, с. 92–93]. При этом Петр обманул и турок: они требовали и он обещал им в заложники фельдмаршала Б. П. Шереметева; «сыну фельдмаршала полковнику М. Б. Шереметеву дали чин генерал-майора <…> и отправили заложником вместо отца к туркам» [317, с. 90]. «Шведский комендант <…Выборга> 12 июля 1710 года сдался на капитуляцию, выговорив себе свободный проезд в Швецию. Но Петр, давши слово, нарушил его <;…> и приказал увести в Россию военнопленным гарнизон, а многих жителей перевести в Петербург. <…При капитуляции Риги> шведам дали слово отпустить их на родину, но нарушили слово, также как и под Выборгом, и Штренберг был удержан военнопленным» [113, кн.3, с. 615–616].

«Бессовестным обманом выманил Петр сына из надежного убежища в Австрии, обещавшись Богом и судом Его даровать царевичу жизнь, безопасность и большую любовь. С хитрым расчетом Петр старался унизить сына в глазах общества и погасить общее сочувствие к нему, заставив царевича выдать своих приверженцев и в публичном манифесте разоблачил пороки его частной жизни. Эта манера – опрофанировать свою жертву, прежде чем окончательно загубить ее, – была весьма свойственна Петру» [180, с. 33]. «Венский двор разсорился с Петербургом благодаря процессу царевича Алексея» [228, с. 89]. Принято считать, что Петр убил сына из-за конфликта их взглядов и убеждений; возможно, его мотивы были менее благородны: он желал оставить престол сыну от Екатерины, которую он любил (при этом изменяя ей многократно и не скрывая этого от нее и от кого бы то ни было) странной и очень сильной любовью. Алексей Петрович – законный наследник, сын от нелюбимой первой, законной жены мешал этому плану. Вероятно, Екатерина могла уговорить мужа смилостивиться (или усовеститься) и не допустить смерти Алексея – своего крестного отца, но не сделала этого, желая стать не мачехой, а матерью царя. «Царица не сочла нужным отговорить Петра от сыноубийства, ибо понимала, что царевич Алексей мог оттеснить ее собственных детей от российской короны. Искреннюю любовь Петра к Екатерине отмечали все современники» [351, с. 22].

«Манера опрофанировать свою жертву была весьма свойственна Петру»; об этом существует рассказ, не вошедший в исследования и сборники «анекдотов» о нем, такие, как [113], [138], [275], [282], [292], [298], [300], [301], [312], [321] и др. Вот он: «Проявление власти тирана по отношению к юному Татищеву (представителю знатного рода) может вызвать только презрение. Татищев служил камердинером при императоре. Среди прочих его обязанностей была забота о доставлении мягкой бумаги в царский клозет. Как-то он упустил из виду свое почетное поручение и принался в своей забывчивости.”Как это ты забыл? – вскричал Петр Великий. – Я проучу тебя, дабы впредь память твоя была получше. Дай твой парик.” И великодушный монарх употребил его с низменной целью, а затем приказал дрожавшему за жизнь юноше следовать за ним <то есть, одев парик> на ассамблею, откуда они только что ушли. Там бедняге пришлось испытать новое унижение: некоторые гости тактично отворачивались, а угодливые придворные отпускали язвительные шуточки и называли его парик “вершиной славы”. И только убедившись, насколько серьезен гнев императора, они поняли, что несчастный Татищев едва-едва избежал кнута или пытки (случалось, что царь собственноручно пытал жертву), а может быть, даже любимой пытки Петра – отсечения головы. Бывало, что в приступе гнева Петр избивал невинного человека, и, если тот рисковал оправдываться, император говорил: “Ладно, негодяй, когда в другой раз заслужишь порку, напомни, что ты ее уже получил, и мы будем квиты”. Известно, что свое слово в подобных случаях царь сдерживал» [349, с. 260–261]. Замечательно выражение: «в подобных случаях»; значит, в других случаях Петр свое слово не сдерживал, и это знала и об этом писала (как и о любимых и собственноручных пытках) англичанка-ирландка, гостя в России, в Ирландию своим родным. Неясно, о ком из Татищевых это написано. [349] в примечаниях к с. 260 называет его «Афанасий Денисович», но мне такой неизвестен.

«О существовании гуманности он едва ли догадывался»; неизвестно ему было и чувство благодарности. Он мог, но не спас от пыток и колесования Паткуля, создавшего (честными и нечестными средствами – см. [138, т.4, с. 125–126]) для России антишведскую коалицию (Россия, Дания, Саксония, Польша), без которой Петр, несомненно, проиграл бы войну (если бы начал ее, что невероятно) «один на один» против Карла XII [228, с. 38] шведского.

14.5.1692 «скончался второй сын Петра, царевич Александр Петрович. <…> За гробом царевича шел и на погребении присутствовал царь Иван Алексеевич. “А великому государю…Петру Алексеевичу к выносу и к божественной литоргии и к погребению <…> того числа выхода не было”. Что могло быть причиной такого прямо неприличного отсутствия Петра на похоронах сына? По всей вероятности, полное равнодушие к семимесячному младенцу, сыну от нелюбимой уже царицы, к которой он совершенно охладел, встретившись с Анной Монс. <…> 18 мая были похороны духовника обоих государей <…;> на погребении присутствовал царь Иван Алексеевич. Петра не было» [138, т.1, с. 144]. Свою мать – царицу Наталью Кирилловну – Петр очень любил. «Погребение царицы происходило <…> 26 января <1694 г.>. За гробом шел царь Иван Алексеевич. <…> “Петру Алексеевичу <…> выходу за телом ее <…> и к погребению не было”. <…> Не был Петр и <…> у заупокойной литургии. <…> Одиноко по вечерам, как бы украдкой, посещал он могилу матери, отсутуствуя на официальных заупокойных богослужениях по ней в девятый, двадцатый и в сороковой дни» [138, т.1, с. 171–173]. Возможно, причиной «неприличного отсутствия» Петра на всех этих похоронах и заупокойных богослужениях было не только равнодушие к умершим, но и сильное отвращение его от всякой русской церковной церемонии.

Некоторые поступки Петра свидетельствуют о поврежденности его рассудка. Так, в 1723 г. «на рейде Рогервика поспешно и в глубочайшей тайне трудились над снаряжением двух фрегатов <…, которым> предстояло отправиться на Мадагаскар, чтобы завладеть этим островом. <…> Петр даже не дал себе времени, чтобы собрать сведения, самые элементарные, относительно своих будущих завоеваний. Он не читал документов, выкраденных для него из стокгольмской канцелярии, и наудачу написал письмо королю, который по его соображениям царствовал на острове» [228, с. 102]. В том же году фрегаты отправились к берегам Африки, но не вышли из Балтийского моря: оказались непригодны к морскому плаванию. Турки называли Петра «”дели-Петро” (бешеный Петр)» [317, с. 94].

Во Франции «он выбрал новый способ передвижения: выдумал особые носилки, на которые желал поставить кузов стараго фаэтона, <…> и затем этот паланкин должен быть укреплен на спине лошади. <…> “Люди”, пишет по этому поводу де Майи, “обыкновенно руководствуются рассудком, но этот человек, если можно назвать человеком того, в ком нет ничего человеческого, – не признает вовсе рассудка”» [228, с. 120–121]. «Логика, сила вещей, власть обстоятельств были безсильны в его уме против натиска необдуманных влечений, которыми он не умел владеть» [228, с. 61].

Петр запомнился французам: в 1725 г. «появился проект брака между королем <Людовиком XV, род. 1710> и царевною Елизаветою Петровною; за этот проект, как говорят, стояла сама царица Екатерина I, но г-жа де-При, в руках которой было решение дела, побоялась “кипучей крови Петра Великаго”» [282, с. 339] и, зная о незаконном происхождении царевны Елизаветы Петровны, Франция от этого брачного проекта отказалась. Имп. Екатерина I, чтобы добиться этого брака «предлагала отдать в распоряжение Франции русскую армию» [283, с. 494], но безрезультатно. [282] отчасти ошибается: проект этого брака «появился» не в 1725 г. при имп. Екатерине I, а в 1717 г. ([290, с. 36]), еще при жизни Петра; Франция отказалась и тогда. «Петр занялся мыслью отдать Елисавету за французскаго короля <; когда это предложение было отвергнуто,… > он предлагал посланнику французскому <…> отдать ее за герцога Шартрскаго <…а затем> за герцога Бурбонскаго <…> Екатерина <…> изъявляла заранее согласие отдать Елисавету за герцога Бурбонскаго и доставить ему польскую корону. Все эти предположения развеялись как по ветру» [113, кн.3, с. 215–216(2-го счета)]. Ведший переговоры Меншиков даже «сделал предложение, впоследствии считавшееся всегда совершенно недопустимым в России: о переходе Елизаветы в католическую веру» [354, с. 4] – безрезультатно. «Было чистым безумием предполагать, что в Версале согласятся серьезно обсуждать вопрос о браке французского короля с одной из принцесс, рожденных до брака» [354, с. 4]. Более того: незадолго до воцарения Елизаветы «австрийское правительство <…> настаивало, чтобы Елизавету объявили незаконною дочерью Петра и заточили в монастырь» [283, с. 498]. Были и в России люди, которые «признавали Елисавету Петровну незаконнорожденною и, следовательно, неправильно овладевшею престолом» [113, кн.3, с. 240, 243,244(2-го счета)]. M-m де-При боялась не зря: «Страстная природа Елизаветы, руководимая лишь чувством, возбуждаемая постоянными искательствами и дурными примерами, требовала удовлетворения: быть может, это было отчасти родительское наследство. <…> “Предаваясь наедине <в смысле: вдали от Петербурга>… удовольствиям и наслаждениям, она делает это с ужасной публичностью”» [299, с. 532–533]. Она «допускала без стеснения вещи, заставляющие краснеть наименее скромных людей. Она собирала у себя в Александровской слободе самое легкомысленное общество; когда Анна Иоанновна заставила ее последовать за собой в Петербург, она продолжала тот же образ жизни и здесь в доме, стоявшем на окраине города и приобревшем весьма дурную славу» [354, с. 8]. В 1729 г. «с некотораго времени образ жизни принцессы <Елизаветы> стал таков, что друзья Морица <графа Саксонского> совершенно отказались от устройства его брака с нею» [350, с. 38]. Такой «образ жизни» она унаследовала от отца, многие в Европе это знали, и ни один ее брак из многих предполагаемых (я назвал не все) не состоялся. От отца же она унаследовала и коварство: за 2 дня до свержения и ареста Брауншвейгской фамилии, когда заговор уже вполне созрел, Елизавета «принялась убеждать <свою двоюродную сестру, правительницу, мать младенца императора Иоанна Антоновича> Анну Леопольдовну в своей невинности <;…> Она выдала головой своего сообщника и со слезами бросилась к ногам правительницы. Анна Леопольдовна тоже заплакала, и обе женщины, смешав таким образом свои слезы и волнение, разошлись довольно дружелюбно» [354, с. 31]. «Петр III имел большия права на русский престол, нежели сама Елизавета. <…> Вернувшись из ночного предприятия <то есть дворцового переворота> во дворец, Елизавета показывается войскам с <младенцем имп.> Иоанном Антоновичем на руках, котораго покрывает всенародно поцелуями и как бы дает тем понять, что он – ее единственный и прямой наследник. Но уже через три дня права Иоанна Антоновича в официальном манифесте отвергаются» [306, май, с. 588]. «После принесения присяги <ей,…> она вышла на балкон, держа ребенка на руках. То был маленький Иоанн. <…> В манифесте было объявлено, что “принц” Иоанн и его семья отправлены обратно в Германию с соответственными их званию почестями» [354, с. 42–44]. «Брауншвейгской фамилии – Антону-Ульриху, супруге его Анне Леопольдовне, и детям их, в числе которых находился и бывший малолетний император Иван Антонович, обещана была полная свобода и отпуск за границу <…> в царском <то есть имп. Елизаветы Петровны> манифесте 28 ноября» [113, кн.3, с. 234(2-го счета)]. На деле же младенец-император был в 1742 г. отправлен со всей Брауншвейгской семьей в ссылку, закончившуюся убийством его в одиночной камере Шлиссельбургской тюрьмы в 1764 г., «согласно приказу, данному еще Елизаветой» [349, с. 276], торжественно обещавшей при перевороте 1742 г. никого смертной казнью не казнить. Намеревавшийся гуманно решить эту проблему, то есть либо освободить имп. Иоанна Антоновича, либо значительно улучшить условия его содержания, имп. Петр III Федорович не успел этого сделать.

Не раз Петром овладевали «приступы такой же иррациональной, истерической <как и жестокость> паники» [176, с. 329]. «При наступлении Карла XII в 1708 году Петр перепугался так, что велел вывезти из Москвы сокровища Кремля и стал по периферии страны строить систему укреплений. Создать сразу много крепостей он не мог (и никто бы не смог), но Петр нашел выход, и тоже очень в своем духе: чтобы создать укрепление, стали засыпать землей действующие церкви. Образовывался земляной холм, внутри которого находилось здание, из которого можно было вести огонь. Еще в начале ХХ века во Пскове сохранились два таких холма, на которых играли дети. И еще одно решение в обычном духе Петра – введение своего рода “заградительных отрядов”: если московские войска начнут отступать, стоящие в тылу должны были стрелять по ним» [176, с. 376]. В 1711 г. окруженный в Прутском лагере турками «Петр до такой степени перепугался, что послал Петра Шафирова в лагерь турок с приказом: получить мир любой ценой. Любой…Даже ценой отказа от всей Прибалтики, кроме Петербурга, а если этого мало – отдать шведам и Псков. Сохранилась записка Петра Шафирову: “Стафь с ними на фсе, кроме шклафства” (то есть кроме рабства). <…> По Прутскому мирному договору турки выпускали Петра и его армию <;…> А за это Московия срывала все свои крепости на Черном море, в том числе такие большие, как Таганрог и Каменный Затон, отдавала Турции Азов, обязалась не вмешиваться в дела Польши и не держать флота на Черном море, а корабли, построенные под Воронежем и с таким трудом выведенные из Дона, сжечь. Кроме того, Московия теряла право держать свое постоянное посольство в Стамбуле – неслыханное унижение! <…> В Прутском походе погибло 27285 человек, из них только 4800 – в боевых действиях. Остальные пали жертвами болезней, жажды и голода. <…> Похоронены были все достижения, оплаченные кровью десятков тысяч людей» [176, с. 378–379]. И еще большее унижение: «Вице-канцлер <Шафиров> вынужден был хотя и не “на письме”, но устно согласиться на возобновление ежегодной дани в Крым. Лишь благодаря ссоре везира с <Крымским> ханом этот “самый бедственный пункт” не был записан в текст договора» [317, с. 90]. Подобной паникой было вызвано и бегство Петра (от воображаемых убийц) из Преображенского в Троице-Сергиев монастырь, и бегство (от шведов) из-под Нарвы. Пытался он сбежать, бросив, как под Нарвой, свою армию, и из Прутского окружения ([228, с. 71]). («Петр помышлял уйти из стана вместе с Екатериною и пробраться в отечество через Венгрию» [313, кн.3, с. 621]). Столь же бездарно, как Прутский, был организован окончившийся почти ничем персидский поход 1722 г. против бессильного и беззащитного, в отличие от Османской империи, Ирана.

Персидский поход окончился почти ничем для России; для Картли же он окончился трагедией. «Многочисленное ополчение из грузин и армян под начальством <царя Картли> Вахтанга собралось на берегу Куры в ожидании соединения с Государем. Давно уже Закавказье не видело такой многочисленной христианской рати. Но радужные надежды рушились с возвращением Петра <в Астрахань; царь Вахтанг оказался вынужден навсегда покинуть в 1723 г. родину;…> Вместе с ним выехали в Россию свыше 1000 лиц разных званий, начиная с царевичей и иерархов церкви. <…По Константинопольскому> трактату 1724 г. Петр признает во всей силе занятие Грузии турками» [231, с. 62, 67,71]. Приблизительно так же обошлась с Картли и Имерети и имп. Екатерина II, хотя их малочисленное ополчение во главе с царями Ираклием и Соломоном самоотверженно сопротивлялось большому турецкому войску в русско-турецкой войне 1768–1774 гг. [231, с. 101, 102].

«Назвать Петра трусливым человеком будет неверно. <…> Так что паническое бегство, истерика – это никак не трусость, это все-таки заболевание» [176, с. 330]. Отмечу его патологические фобии: он боялся тараканов и высоких потолков. «Он не мог жить в комнате с высоким потолком и, когда попадал в такую, приказывал делать искусственный низкий потолок из полотна» [178, с. 178], [290, с. 41]. «Великий и неустрашимый герой боялся так малой гадины – тараканов: и наперед его едущего кулиеры <то есть курьеры> бежали и где надлежит быть станции осматривали, нет ли в избе тараканов, и по крайней возможности таких изб обыскать не можно, то по дорогам ставили избы нарочные для охранения от сей гадины» [226, с. 132]. «Осенью 1723 года в деревне Черной по причине обилия тараканов в избах, царь не решился ночевать в людском жилье и приказал раскинуть для себя шатер, где провел ночь при большом осеннем холоде» [113, кн.3, с. 9–10(2-го счета)].

«Скорее всего, Петр страдал малыми эпилептическими припадками <;…> О тяжелой болезни Петра свидетельствуют вовсе не одни эпилептические припадки. <…> Симптомов душевного повреждения у Петра так много, что даже перечислить их не просто. <…> В четыре, пять, семь лет Петр уже очень любил что-то разбить, сломать, бросить на землю. Обожал, например, бить посуду, а если не позволяли – истерически бился, визжал, колотился об землю <;…> Яркий пример нездоровья Петра – его неспособность сосредоточиться, остановиться, углубленно задуматься о чем-то. <…> Сам факт необучаемости говорит о серьезных психических отклонениях» [176, с. 326–327,331,332]. «Продолжительное занятие одним и тем же делом повергает его в состояние внутреннего беспокойства» [226, с. 105]. Я цитировал историков; а вот что писал очевидец жизни Петра – де ла Невилль: «Глаза у него довольно большие, но блуждающие, вследствие чего бывает неприятно на них смотреть. Несмотря на то, что ему только 20 лет, голова у него постоянно трясется. Любимая его забава заключается в натравливании своих любимцев друг на друга, и весьма нередко один убивает другого из желания войти к царю в милость. Зимою он велит вырубать огромные проруби во льду и заставляет самых толстых бояр проезжать по ним в санях. Так как молодой лед оказывается непрочным, то они проваливаются в воду и нередко тонут. Любит он также звонить в большой колокол, но самая главная страсть его – любоваться пожарами, которые весьма часто случаются в Москве» [42, с. 519]. «Любование пожарами» подтверждали многие очевидцы [192, с. 69]. Петр «не упускал случая побывать на пожаре» [138, т.1, с. 210]. О пожаре дома царицы Прасковьи Федоровны он писал: «Зело жаль мъне воистинну, что хоромы безъ меня зъгорели» [138, т.4, с. 393]. Страсть к любованию пожарами унаследовали некоторые его потомки: «Пожары были тогда каким-то спортом. На них съезжалась аристократия, бывали лица царской фамилии и сам государь <Николай I>. Большим любителем ездить на пожары был великий князь Михаил Павлович. Помню разсказы о нем, как о воодушевлявшем пожарных молодецкими выкриками отборных ругательств» [311, с. 171].

О некрофилии Петра см. [175, с. 66]; она отмечена современниками многократно. Так, «после казни <Марии Гамильтон> Петр поднял голову красавицы и почтил ее поцелуем. Затем, указав присутствующим различные части в голове, поцеловал ее еще раз, бросил на землю и уехал с места казни. Голова красавицы, по приказанию царя, была положена в спирт» [140, с. 41]. Заспиртована была и голова казненного Виллима Монса, и поставлена «в кабинет императрицы <Екатерины>» [140, с. 35]. (Она «не похоронила ее даже после смерти Петра» [312, с. 395]). Петр любил анатомировать трупы, разглядывать уродства и смеяться живым уродам. «В Амстердамском анатомическом театре <…> Петр приобрел вкус к вскрытию и препарированию мертвых тел» [312, с. 103]. «Петр сам принимал участие в вскрытии трупов и, заметив, что его русские спутники относятся с брезгливостью к этому занятию, заставлял их зубами разрывать мускулы трупа и тянуть сухожилия» [157, с. 57]. «Петр нередко задерживал похороны для проведения операции вскрытия трупа, заказывал посмертные маски и бальзамировал тела, что, несомненно, противоречило православным обычаям» [312, с. 403].

О депортации сотен тысяч людей: «в 1708 году выслано было в Петербург 40 000 рабочих. В декабре 1709 года <…> такое же число. <…> В 1711 году опять потребовали в Петербург новых 40000 рабочих. <…> Но полное число требуемых работников не высылалось, потому что много дворов, значившихся по книгам, оставались на деле пустыми» [113, кн.3, с. 609]. Особо депортировались в Петербург мастера: плотники, каменщики и т. д. До наших дней дожило название слободы «Рыбацкая» – сюда вывозили умелых рыбаков; простых рабочих не вывозили, а «пригоняли» [c.609]. На каждый завоз 40000 человек население должно было собрать казне 100000 р. на их пропитание. «На постройку Петербурга рабочих сгоняли со всей России. <…> Многие не возвращались домой; рабочая повинность была, по замечанию одного современника, бездна, в которой погибло безчисленное множество русскаго народа: одна таганрогская поглотила более 30,000 рабочих, но это число было незначительно в сравнении с тем, сколько народа погибло на работах в Петербурге и Кроншлоте» [113, кн.3, с. 626]. Семьи рабочих, согнанных на строительство Петербурга, естественно, разрушались, сотни тысяч сирот были обреченывлиться в «армию» бродяг и преступников.

Выше сказано о «безумии в гневе» Петра. «Нередко, подвергаясь гневу, Петр приходил в умоисступление; все бежало от него, как от свирепого дикого зверя. <…> Петр многих пугал одним своим видом, огнем своих глаз. Женщины отдавались ему поэтому скорее из страха. <…> Ни одна женщина не любила Петра» [140, с. 29, 48,49]. «Ему показали все достопримечательности Берлина и, между прочим, собрание медалей и античных статуэток. Среди них была одна самая ценная в очень непристойной позе. Как мне потом стало известно, такими статуэтками в древнем Риме украшали комнаты новобрачных. Царь очень любовался ею и вдруг приказал царице поцеловать ее. Она не захотела; тогда он рассвирепел и крикнул ей на ломаном немецком языке: “Ты головой заплатишь за свой отказ!” Как видно, он собирался казнить ее, если она ослушается его. Царица в испуге поцеловала статуетку. Царь, нисколько не церемонясь, выпросил у короля как эту статуэтку, так и несколько других» [226, с. 158]. «Петр по ложному доносу Меншикова, не разобравшись, что к чему, выбранил и ударил палкою приглашенного в Россию знаменитого французского архитектора и инженера Леблона. “<…> Леблон столько был поражен сим приключением, что непрестанно после того был болен и умер в следующем году”» [226, с. 26]. Это при том, что «Петр сманил его у французскаго двора за громадное жалование» [290, с. 53]. Леблон – автор петергофского Монплезира. Не знаю, пытался ли Леблон возражать Петру; в сходной ситуации не защищенный иностранным подданством «вытребованный в столицу свирский архимандрит <Александр> вступил было в прения с самим Петром, но был уличен, лишен сана и колесован, как оскорбитель и противник его царскаго величества» [298, с. 669]. «Однажды, ослепленный бешенством, он чуть не убил собственных дочерей, Елизавету и Анну» [175, с. 124]. «Вильбуа утверждал, что Петр хотел казнить и Екатерину, <обнаружив ее связь с В. Монсом;…но ему> сказали, что если казнить Екатерину за супружескую неверность, то встанет вопрос о том, кто подлинный отец ее дочерей. И тогда ни один из европейских принцев не сможет жениться на русских великих княжнах. <…> Этот резон Петр посчитал для дела решающим и сумел смириться» [352, с. 75].

«Мы проехали таким образом порядочный конец, как вдруг мимо нас во весь опор проскакал царь. Лицо его было чрезвычайно бледно, искажено и уродливо. Он делал различные страшные гримасы и движения головою, ртом, руками, плечами, кистями рук и ступнями. Тут оба мы вышли из кареты и увидели, как царь, подъехав к одному простому <русскому> солдату, несшему шведское <пленное> знамя, стал безжалостно рубить его обнаженным мечом и осыпать ударами, быть может за то, что тот шел не так, как хотел царь. Затем царь остановил свою лошадь, но все продолжал делать описанные страшные гримасы, вертел головою, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами» [226, с. 34].

Он не стеснялся иностранцев: «На прошедших днях он за столом сильно побил кулаком одного из своих придворных, который не сразу выпил за здоровье его курфюршеской светлости» [138, т.2, с. 57]. Замечательно его отношение к польскому послу: тот сказал, «что он и в Московии отметил много такого, что заслуживало бы порицания. На это царь заметил: “если бы ты был из числа моих подданных, я бы присоединил тебя товарищем к качающимся уже на виселице. <…> Тот же посол получил от священной десницы пощечины”» [138, т.3, с. 122]. «На большом празднестве один иноземный артиллерист <…> расхвастался своими познаниями <…>. Петр слушал-слушал хвастуна, наконец не вытерпел и, плюнув ему прямо в лицо, молча отошел» [290, с. 45]. В 1705 г. в Архангельске «Петр приказывал брать, против их воли, матросов с торговых иностранных кораблей» [157, с. 151].

Английский историк отметил «выражение страсти и ненависти тирана-дикаря в его взгляде, когда он хмурил брови, и в особенности странные нервические конвульсии, по временам обращавшие на несколько секунд его лицо в предмет, на который нельзя было смотреть без ужаса, громадное количество мяса, которое он пожирал, пинты водки, которые он выпивал и которая, по рассказам, была заботливо приготовлена его собственными руками» [138, т.2, с. 300]. Пинта – 0,57 л. Бёрнет епископ Солсберийский (многократно встречавшийся с Петром): «Он – человек весьма горячего нрава, очень вспыльчивый и крайне жестокий в своей страстности; свою природную горячность он возбуждает еще тем, что пьет много водки, которую с большим прилежанием сам приготовляет; он подвержен конвульсивным движениям во всем теле, и его голова также поражена этим. <…> Недостаток суждения с непостоянством нрава проявляются в нем слишком часто и слишком очевидно; <…> Несколько голов <стрельцов> он отрубил собственной рукой, и он так далек был от раскаяния или проявления какой-либо мягкости, что, казалось, даже услаждался этим. Как долго будет он бичом этой нации или своих соседей, один только господь знает» [138, т.2, с. 326–328]. «Он иногда так закатывает глаза, что видны только одни белки. <…> У него судороги в ногах, так что он почти не может держаться на одном месте» [138, т.2, с. 350].

Отмечу и безграмотность Петра, очевидную не только в вышеприведенных Прутской записке Шафирову и записке Сенату, но и во многих его документах: он за всю жизнь не научился правильно писать ни по-русски, ни на каком-либо другом языке. «Петр плохо был обучен грамоте: он пишет невозможно, не соблюдает правил тогдашняго правописания, с трудом выводит буквы, не умеет разделять слов, пишет слова по выговору» [290, с. 14]. Полуграмотный царь реформировал русское письмо «под себя»: «Образцом рационалистического подхода Петра может служить, конечно, исправленный его рукой алфавит, из которого выброшено все, что казалось Петру затрудняющим письмо» [226, с. 20]. При этом полуграмотные письма и указы Петра составлены оригинальной, очень выразительной, образной речью – в разных (в том числе в литературном) талантах ему отказать нельзя. «Петр не был толком грамотен ни на каком языке» [176, с. 322]. Причины этого, я думаю, таковы: 1) Нежелание и неумение (на грани патологии) всерьез учиться какой-либо науке; он начал учить «четыре правила арифметики» в возрасте 14 лет [157, с. 22, 24] и только для практической цели – любимого мореплавания. 2) Пренебрежение всем и всеми, в том числе всеми своими адресатами, в том числе иностранными дипломатами, как и своими дипломатическими обязанностями. 3) Нелюбовь к русской культуре вообще, к русской книге (в то время еще почти полностью церковной) в частности, и к Русской Церкви. Сделав своими руками и установив 3-метровый 4-конечный деревянный крест в Пертоминском монастыре, он надпись на нем вырезал по-голландски!: «Dat Kruys maken kaptein Piter vana Cht. 1694» [138, т.1, c.182]. Став восприемником сына А. Меншикова от купели, он наименовал младенца на западный манер – двойным именем: Лука-Петр; это противоречит доныне сохранившейся традиции Русской Церкви [348, с. 49].

Об отношении к науке: в Лондоне Петр, осматривая монетный двор, мог видеть его директора – Исаака Ньютона; «не сохранилось никаких письменных документов о <их> встрече» [138, т.2, с. 373], которая, если бы Петр ее пожелал, могла бы стать весьма полезной. Лейбниц трижды встречался с Петром и пытался заводить разговор о созыве вселенского собора и соединении всех христианских Церквей [321, с. 268]. Петр любил тешить ученых иностранцев такими разговорами – вполне безрезультатными и с его стороны неискренними.

«Человек – с его слабостями, проблемами, личностью, индивидуальностью – как бы не существовал для него. Создается впечатление, что на людей он часто смотрел как на орудия, материал для создания того, что было им задумано для блага государства, империи» [226, с. 31]. О пренебрежении Петра ко всем и ко всему и о его лекарских делах: «Бывало, близкие люди, заболевшие каким-либо недугом, требовавшим хирургической помощи, приходили в ужас при мысли, что царь проведает об их болезни и явится с инструментами, предложит свои услуги. Говорят, после него остался целый мешок с выдернутыми им зубами – памятник его зубоврачебной практики» [178, с. 177], [290, с. 38]. В высшей степени характерно для всей деятельности Петра такое стремление (с беспредельной самоуверенностью) сделать все быстро, нежелание и неумение серьезно учиться, неспособность сделать что-либо хорошо и правильно, полное безразличие к «пациентам» и их «ужас» от его дел. После царского лечения «пациенты» иногда и умирали ([140, с. 54]); это его не вразумляло. «Когда операция оказывалась неудачной, Петр с неменьшим знанием дела препарировал труп своего пациента в анатомическом театре, ибо был неплохим патологоанатомом» [226, с. 20]. При этом по приказу Петра 1700 г. «постигло наказание невежд, которые, не зная медицинских наук, брались лечить больных и делали вред; на будущее время было объявлено, что всякий лекарь, который уморит больного, будет казнен смертью» [113, кн.3, с. 568] – образец лживости, притворства и, одновременно, беспредельной самоуверенности.

«Супруга гофмаршала Олсуфьева, родом немка, находясь в последнем периоде беременности, не явилась на маскарадную процессию. За такое ослушание ей было приказано явиться с тридцатью другими дамами в Сенат, где <…> велено было заставить их выпить столько, сколько пили другие, причем в наказание в вино примешали водку. Олсуфьева в слезах умоляла Екатерину спасти ее и уговорила ее взять на себя ходатайствовать за нее, но Петр отказал наотрез. Несчастная родила мертвого младенца, который был посажен в спирт» [140, с. 68].

О стремлении Петра сделать все быстро, нежелании и неумении вникнуть в проблему серьезно, самоуверенности и разбрасывании человеческих жизней и государственных денег: для удобства Петербурга и его порта «Петр, посредством <…>, Вышневолоцкого канала <…> соединил воды Невы с водами Волги. <…> Вышневолоцкая система далеко не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Тверца и Цна оказались в летнее время настолько мелководными, что суда, при всех усилиях, могли подвигаться по ним лишь крайне медленно и с большими затруднениями, а впереди, на Мсте, пловцов ожидали грозные Боровицкие пороги, которые, представляя сами по себе, страшную опасность для плавания, делали совершенно немыслимым обратное движение вверх по Мсте и, таким образом, отнимали у порожних судов возможность возвратиться за новым товаром на Волгу. Вследствие этого, суда продавались в Петербурге за безценок на дрова» [298, с. 227]. Вышневолоцкая система была заброшена, и началось строительство Мариинской.

О пренебрежении Петра ко всем и ко всему, и о сопровождавших его за границу русских молодых людях, членах «великого посольства»: «Первое посольство оставляло занимаемые им помещения обыкновенно в столь загрязненном виде, что иностранцы только руками разводили, как это люди могли так загрязнить комнаты и мебель в такой короткий срок. Сам Петр оставлял тогда отведенные ему комнаты с испачканными диванами, изрезанной и истыканной безсмысленными ударами шпаги или кортика мебелью, изорванными обоями и коврами, с вытоптанными цветниками, поломанными решетками садов, разбитыми статуями» [157, с. 69–70]. «В Дептфорде Петру со свитой отвели помещение в частном доме близ верфи, оборудовав его по приказу короля, как подобало для такого высокого гостя. Когда после трехмесячного жительства царь и его свита уехали, домовладелец подал, куда следовало, счет повреждений, произведенных уехавшими гостями. Ужас охватывает, когда читаешь эту опись, едва ли преувеличенную. Полы и стены были заплеваны, запачканы следами веселья, мебель поломана, занавески оборваны, картины на стенах прорваны, так как служили мишенью для стрельбы, газоны в саду так затоптаны, словно там маршировал целый полк в железных сапогах» [178, с. 171], [290, с. 30]. «Дом был так разрушен, что его во многих частях приходилось ремонтировать заново. <…> Стекла выбиты, печи и печные трубы сломаны, дубовые и сосновые перекладины в потолках сломаны, полы в некоторых местах выворочены, в других испачканы грязью и рвотой <;…> Несколько прекрасных чертежей и других рисунков <…> утеряны <украдены?>. Каминные крюки и прочие металлические каминные принадлежности изломаны» [138, т.2, с. 387]. «Разрушены мощеные дорожки, уничтожены деревья» [312, с. 114].

«Современники говорят, что он мог есть всегда и везде; когда бы ни приехал он в гости до или после обеда, он сейчас готов был сесть за стол» [290, с. 39]. «Петр был чудовищно прожорлив и несдержан в еде. И так же неудержимо сексуален, далеко выходя за пределы приличия. Такое впечатление, что он просто не мог удержаться при виде любой понравившейся ему женщины, кем бы она ни была. Для него не существовало приличий, правил поведения за столом – он в любом обществе чавкал, набивал рот едой (откуда падало), рвал пищу руками, не обращая никакого внимания на то, как реагируют сотрапезники. <…> Он до конца своих дней ел руками, громко чавкал и орал, указывал и тыкал пальцами, напивался до скотского состояния, чесал голову и пукал за столом, пугал и оскорблял собеседников» [176, с. 340, 325]. «Обратившись к буфету, он при всех брал жаркое с блюда прямо руками. Привычка обходиться за столом без ножа и вилки <…>» [290, с. 42]. Вот что Петр с 21 спутником съели и выпили в Годальминге за завтраком (20 марта – Великим Постом): «полбарана, четверть ягненка, десять кур, двенадцать цыплят, три кварты коньяку, шесть кварт глинтвейну, семь дюжин яиц. За обедом они же съели 1,25 пуда говядины, целого барана весом в 1,5 пуда, три четверти ягненка, плечо и филей телятины, восемь кур, восемь кроликов, выпили две с половиной дюжины столового вина, и дюжину красного» [138, т.2, с. 351] – за счет британского правительства. Британская кварта – 2 пинты – 1,14 л. «В Фонтенбло царь <…> поужинал настолько плотно, что на обратном пути герцог д'Антен счел более благоразумным отказаться от его общества и пересесть в другую карету» [228, с. 134]. «Отговорки от питья помогали мало, попойка шла под оранье, крик, свист и пение шутов, которых называли на смех патриархами. В числе их были и два шута-заики, которых царь возил с собою для развлечения, они были весьма забавны, когда в разговоре друг с другом заикались, запинались и никак не могли высказать друг другу свои мысли» [226, с. 89]. «Попойки сопровождали царские дни, военные, кавалерские и церковные праздники, закладку и спуск судов <а также годовщины памятных событий и именины и новоселья приближенных>» [351, с. 30].

Безобразные пьянство и обжорство часто проникали с ним в православные монастыри: 21.11.1690 «веселились всю ночь в Андроньеве монастыре» [138, т.1, с. 112]. Вслед за ним пренебрегали постом и его православные сотрапезники – и русские, и иностранцы: 25.6.1711 в Яссах «несмотря на Петровский пост, все ели скоромное» [301, с. 554]. «Царь всю масленичную неделю ел мясо и предоставил то же подданным» [138, т.4, с. 331] – доносил в Вену цесарский резидент, внимательно наблюдая, следовательно, подобные поступки царя и понимая их значимость в России. «Духовные власти не отвращали лиц своих от горькой чаши и весело сидели за своими столиками» [290, с. 46]. «Самые пьяные из гостей были духовные, что очень удивляло нашего придворного проповедника Ремариуса» [226, с. 181]. Отмечу, что духовник Петра – протоиерей московского Благовещенского собора Т. В. Надаржинский, уроженец Ахтырского уезда в Малороссии, – неотлучно сопровождал его во всех поездках и походах, и неизменно участвовал в попойках своего державного духовного чада, быв в состоянии перепить многих их участников.

«Петр не управлял ни эмоциями, ни низшими инстинктами» [351, с. 30]. «Любил его величество женский пол, <…> Он употреблял ту, которая ему встретилась и нравилась» [226, с. 320]. Его «лейб-медик сказал как-то: “В теле его величества сидит, должно быть, целый легион бесов сладострастия”. <…Он> всегда имел несколько любовниц в одно и то же время» [352, с. 36]. «Общее количество известных бастардов Петра достигает 90 или 100 человек. Число неизвестных детей может быть и больше, возможно, несколько сотен! Дело в том, что нам доступны сведения только о дворянках, переспавших с Петром, и вообще о женщинах из высшего общества. В то же время есть множество свидетельств тому, что Петр не брезговал крестьянками и солдатками» [175, с. 102–103]. «Петр никого из бастардов не признавал и никогда не помогал никому из них. <…> Очень может быть, что некоторые из наших современников, сами того не подозревая, являются потомками Петра!» [175, с. 107]. «Петр спал даже со своими родственницами! <…> “В Берлине царь встретился со своей племянницей <царевной Екатериной Иоанновной>, герцогиней Мекленбургской, поспешно пошел навстречу ей, отвел в комнату, где уложил на диван, а затем, не затворяя двери и не обращая внимания на людей в приемной, предался, не стесняясь, выражению своей необузданной страсти”» [175, с. 109]. Царь Петр сделал самый большой, возможно, в истории России и, в определенном смысле, самый качественный вклад в русский генофонд. Во Франции «царь повсюду таскает за собой публичную женщину, к великому скандалу» [228, с. 134]. «Анна Монс, став любовницей Петра, не оставила своего прежнего галанта Лефорта, деля ложе то с тем, то с другим. Петр знал о взаимоотношениях Лефорта и Анны, но поскольку любил обоих, то прощал им этот грех» [352, с. 37] – замечательно выражение: «любил обоих» – см. ниже.

«Петр заболел “дурной болезнью” <…> около 1710 года» [175, с. 97]. Об этом знали на Западе: Вольтер писал, что у Петра «была гоноррея» [228, с. 383]. В «1724 г. диагноз его болезни выяснился: это был песок в почках, осложненный следами венерического заболевания, плохо вылеченнаго» [228, с. 389]. «Кампредон считал, что “источником <предсмертной> болезни послужил застарелый плохо вылеченный сифилис”» [312, с. 397]. «Жертвы Венере и Бахусу истощали его силы и развивали в нем каменную болезнь» [312, с. 398]. «Авдотья Чернышева, как считает Вильбуа, наградила его <то есть Петра> гонореей. Смертельным зельем и нецеломудренной жизнью супруги <то есть Петр и Екатерина> губили не только свое здоровье, но и здоровье потомства. Все дети <кроме Анны и Елизаветы> рождались ослабленными и умирали во младенчестве и раннем детстве» [351, с. 30]. Екатерина рожала 10 или 11 раз – даты см. [351, с. 27].

«О пристрастии <Петра> к педерастии открыто говорили еще при жизни царя, это давно установленный факт. Сегодня ученые спорят лишь об одном – Франц Лефорт приохотил Петра к содомии или Александр Меншиков? Большинство сходятся на том, что Меншиков» [175, с. 109]. «Он <Петр> являлся настоящим чудовищем сладострастия. Он был подвержен, если можно так выразиться, приступам любовной ярости, во время которых не разбирал пола» – слова француза – современника-очевидца; цит. по [229, с. 40]. Приводить все подобные свидетельства современников – излишне.

«Петр <…> в 1692 г. устраивает Всешутейший и всепьянейший собор во главе с патриархом. <…> В. Живов расценивает этот шаг русского царя не как пьяное развлечение, а как “кощунственную церемонию, призванную дискредитировать церковную традицию вообще и патриаршество в частности”» [173, с. 245]. Так думает об этом безобразии не только В. Живов: «Иноземные наблюдатели готовы были видеть в этих безобразиях политическую и даже народовоспитательную тенденцию, направленную будто бы против русской церковной иерархии и даже самой церкви» [178, с. 185]. «Потешный был патриарх учинен и митрополиты, и другие чины духовные из придворных знатных персон, которые кругом его величества были, более ко уничтожению оных чинов» [226, с. 79]. «В 1715 г. задумав уничтожить Патриаршеское достоинство Петр решился прежде опрофанировать оное. Для этой цели учреждена была шутовская свадьба князь-папы или патриарха 70-ти-летняго Бутурлина с 60-ти-летней архиерейшей Бутурлиной. Сам царь участвовал в маскарадной процессии. Народ “щедро угощаемый вином, кричал”: Патриарх женился! Патриарх женился! Да здравствует патриарх с патриаршей!» [180, с. 33]. При этом «невеста и жених пили тосты из чаши в форме мужских и женских гениталий увеличенных размеров» [312, с. 318]. Страсть пародировать священное дошла до того, что «Петр велел изготовить шуточный орден Иуды, пародийный антипод ордена Святого Андрея Первозванного» [312, с. 170]. Церковные «обряды вызывали у него скорее иронию и даже какое-то сатанинское искушение к пародийному фарсу» [315, с. 162]. Особого рода пародия была изобретена для казни стрельцов: их полковых священников вешали на необычной виселице в виде креста, и делал это придворный шут в облачении православного священнослужителя. Свое, восхваляемое некоторыми историками благочестие, Петр выразил так: «за богохульство <…> по воинскому регламенту надлежало “язык прожечь и голову отсечь”» [315, с. 163].

«Всепьянейший собор сохранялся до самой смерти царя Петра <…> и имел даже свой устав. Этот устав написал лично Петр <в 1691 г. [138, т.1, с. 131];…> это был очень длинный и невероятно подробный документ. <…> Собор полностью воспроизводил всю церковную иерархию и все церковные обряды. <…> Собор был откровенной и до крайности похабной пародией на Церковь и на ее обряды <…> Петр даже заставлял окружающих принимать в нем участие. <…Одному из участников собора (князю)> “забили в задний проход свечу и пели вокруг нее ирмосы”. <…> В 1699 году <…> только один из гостей, присутствовавших на обеде, французский посол, не выдержал этого маразма и ушел, сославшись на то, что в его отечестве таких Всешутейших соборов нет, и он к тому не привык. <…> В 1721 году (Петру – 49 лет, ему осталось жить всего 4 года), он включил непристойнейшую свадьбу <…>. Молодых обвенчали в Троицком соборе, причем роль Евангелия играл ящик с водкой, форматом похожий на священную книгу, а шуты грубо передразнивали каждое слово и каждое движение священника. <…> При дворе Петра запойное пьянство вообще считалось чем-то вроде правила хорошего тона <;…> Петр даже в Англии собственноручно гнал и очищал водку (английский епископ называл ее “бренди”, но самогонный аппарат описывал с завидной точностью). <…Петровские> ассамблеи производили сильное впечатление и на иноземцев <;…> Русская знать очень уж была повязана собственным, личным участием во всем этом безобразии, <…> а старообрядцы так коротко и ясно нарекли ассамблеи “диавольским капищем” и “деянием языческим”. И нарекли довольно точно <;…> Алкоголизм – это важнейший из клубов Петра, которому он сохранял верность всю жизнь. Неизвестно ни одно назначение на сколько-нибудь значимую должность, ни одного пожалования, сделанного Петром человеку, который совсем бы не участвовал в ритуале петровского пьянства» [176, с. 352–358]. Выборы главы «собора» включали такую церемонию: «К собравшимся выходили три претендента на вакансию князь-папы и: “Да посадятся в особой каморе на прорезанных стульях. Тогда от Собора посылаются папины – архидиакон, ключарь и протодиакон (последний – сам Петр) свидетельствовать их крепким осязанием”. <…> Убедившись, что все три претендента имеют мужское естество, члены “Собора” шли к князь-игуменье» [352, с. 43].

«В то время названный Франц Яковлевич Лефорт пришел в крайнюю милость и конфиденцию интриг амурных. <…> В доме Лефорта началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать, что по три дня запершись, в том доме бывали пьяны, и что многим случилось оттого умирать. И от того времени и по сие число и доныне пьянство продолжается, и между великими домами в моду пришло. Помянутый же Лефорт с того времени пришел до такого градусу, что учинен был генералом от инфантерии, и потом адмиралом, и от пьянства скончался» [226, с. 75]. «В тех святках что происходило, то великою книгою не описать, и напишем, что знатного, а именно: от того начала ругательство началось знатным персонам и великим домом, а особливо княжеским домом многих и старых бояр: людей толстых протаскивали сквозь стула, где невозможно статься, на многих платье дирали и оставляли нагишом, иных гузном яйца на лохани разбивали, иным свечи в проход забивали, иных на лед гузном сажали, иных в проход мехом надували, отчего един Мясной – думный дворянин умер. Иным многие другие ругательства чинили. И сия потеха святков так происходила трудная, что многие к тем дням приуготавливалися как бы к смерти.» [226, с. 81]. «Петр, заставляя людей долгими часами сидеть за столом, не вылезая ни на минуту, сам отправлялся вздремнуть часок-другой. Пол застилали сеном и соломой, чтобы не испортить паркеты блевотиной и экскрементами перепившихся до умопомрачения людей» [226, с. 410]. «В течение этих оргий, продолжавшихся по шести часов и более, все выходы были накрепко заперты и легко угадать неопрятные последствия такой меры» [228, с. 201]. В воспоминаниях современников и участников таких сборищ отмечены попойки, продолжавшиеся более суток, с охраной при дверях, не разрешавшей никому (ни мужчинам, ни женщинам) покидать комнату. Так, в 1694 г. в Архангельске 7 июня «угощали русских отплывавшие на кораблях англичане. Гомерическое пиршество длилось беспрерывно всю ночь на 8-е, целый день 8-го и еще ночь на 9-е число»[138, т.1, с. 188]. «После освящения церкви в Царском Селе пиршество продолжалось несколько дней, выпито было до трех тысяч бутылок вина» [113, кн.3, с. 776]. Замечу, что его любовь и участница многих попоек – Екатерина – «славилась своим пьянством. <…Персидский шах, вероятно, слышав об этом, писал ей:> “Пусть всемогущий спасет тебя от несчастия любви к крепким напиткам”»[349, с. 400]. Она «ходила постоянно под хмельком» [351, с. 32].

Всешутейший собор даже устраивал свои пародийные «покаянные процессии на первой неделе великого поста» [178, с. 184]. При постоянном пьянстве Петр в Великий пост демонстративно «, равно как и сопровождавшие его, кушали только одно мясное» [192, с. 68]. Мардефельд писал в 1722 г.: «Все окружающие Императора, желая отличиться от простолюдинов, почти вовсе не соблюдают постов» [312, с. 305]. Петр культивировал пьянство не без расчета: «Гостей он заставляет напиваться до того, что они ничего не видят и не слышат, и тут царь принимается с ними болтать, стараясь выведать, что у каждого на уме. Ссоры и брань между пьяными тоже по сердцу царя, так как из их взаимных укоров ему открываются их воровство, мошенничество, хитрость» [226, с. 15]. В этом Петр имел в ХХ в. последователя и подражателя – И. В. Сталина.

Возможно, французская революция имела столь явный и сильный анти-церковный «заряд», подражая, отчасти, «деяниям Петра Великого». «По мостовой шли группы каких-то людей, одетых в ризы, эпитрахили и другия священническия облачения, захваченныя в деревнях, прилегавших к Парижу. Впереди их люди в красных колпаках несли кадила, дарохранительницы. Все они были сильно выпивши, но продолжали пить из священных сосудов, давали благословение народу и пели священныя гимны вперемежку с патриотическими песнями. – Какая прелесть! – произнес один из собеседников Брэна. – Какой прогресс! Еще недавно эти люди так почитали все это, а теперь они бросили свои заблуждения. Браво, браво!» [337, с. 294].

«Петр собственноручно составлял список ”служителей” Князя-Папы, среди которых числился и сам, давая всем скабрезные имена, производные от крепкого русского слова для мужского члена» [312, с. 297]. «Сейчас мы с ужасом и отвращением думаем о том сплошном кощунстве и надругательстве, каким преломилась в жизни Петровская реформа. Церковь ограблена, поругана, лишена своего главы и независимости. Епископские кафедры раздаются протестантствующим царедворцам, веселым эпикурейцам и блюдолизам. К надругательству над Церковью и бытом прибавьте надругательство над русским языком, который на полстолетия превращается в безобразный жаргон. Опозорена святая Москва, ее церкви и дворцы могут разрушаться, пока чухонская деревушка обстраивается немецкими палатами и церквями никому не известных календарных угодников, политическими аллегориями новой Империи. Не будет преувеличением сказать, что весь духовный опыт денационализации России, предпринятый Лениным, бледнеет перед делом Петра. Далеко щенкам до льва. И провалившаяся у них “живая” церковь блестяще удалась у их предшественника, который сумел на два столетия обезвредить и обезличить национальные силы православия» [131, с. 80]. (Странный термин – «обезвредить»; лучше было бы – «обессилить». Вызывает сомнение и цифра 2; может быть, вернее – 3? Что же до «денационализации», то в этом учителями и образцами для имп. Петра были его отец и собор 1666–1667 гг.). «Как и во многих иных областях государственной и общественной жизни, мы и по сию пору пожинаем плоды церковной реформы Петра. Деморализованная, бюрократизированная, потерявшая свое духовное влияние на массы народа церковь не смогла смягчить в кризисную эпоху кровавый социальный антагонизм и выступить посредником между народом и самодержавием» [184, с. 20]. Петр не любил русскую Церковь, боясь Ее скрытого стремления к независимости от светской власти, то есть от него; об этом он знал из рассказов о Никоне, да видел и сам.

(«Петру не нравилось, что в России много церквей, особенно их изобилием славилась Москва; и он приказал там переписать их, <…> а затем все лишния церкви упразднить. <…> Указ 30 апреля 1722 года запрещал строить церкви во имя икон Богородицы. <…> Запрещено было заводить новые скиты и монастыри» [113, кн.3, с. 737, 738]. «Указ Петра Перваго воспрещал без царскаго указа постригать в монахи кого бы то ни было» [113, кн.3, с. 197(2-го счета)]. «После петровского царствования Русская Церковь оказалась всего-навсего одним из подразделений гражданской администрации. Coupdegrace<последний, смертельный удар (фр.)> был нанесен жертве, которая и так дышала на ладан, и поэтому почти не дернулась: протестов не было – было одно лишь безмолвное повиновение. Ни одна церковь христианского мира не дала себя секуляризовать с таким равнодушием, с каким это сделала церковь русская. Петр сильно недолюбливал православную церковь, а в особенности ее великорусское ответвление: он больше предпочитал украинское и тем паче протестантское духовенство» [353, с. 315]. Очень точно сказано – Русская Церковь после «Никоновых» реформи и 50-летней «зачистки», действительно, дышала на ладан и, получив от Петра смертельный удар, «почти не дернулась»; она была способна только к безмолвному повиновению. «Быть может, православной церкви удалось бы поправить свое положение, имей она на своей стороне массы населения. Но это, однако, было совсем не так. Крестьяне, по-настоящему, не поверхностно, увлеченные верой, тянулись больше к к староверам и сектантам. Образованные классы либо вообще не проявляли к церкви интереса, либо склонялись к иноземным религиям» [353, с. 319].)

Церковь же католическую, подобные амбиции полностью осуществившую, он ненавидел всей силой своей предельно страстной души; и особенно – западно-русскую униатскую, проповедническая активность которой была направлена (не декларативно, но фактически) в его царство – в Россию. В 1705 г. в состоянии бешеного гнева он приказал убить монахов и священников Полоцкого униатского монастыря (от 5 до 11 человек, по разным источникам) и несколько монастырских работников; в том числе двоих священников заколол, вероятно, своей рукой, объясняя и извиняя впоследствии это тем, что «вся эта история совершена русскими в пьяном виде» [321, с. 265]. Эту ненависть он демонстрировал неоднократно (см., например, [275, с. 714]); на словах, при этом, притворно высказывал, когда считал нужным, симпатии католикам, их Церкви и «сочувствие к папам», обещав даже умирающему Гордону (католику), которому он был жизнью обязан, покровительствовать Ей [321, с. 261, 263,271]. Эта ненависть прорывалась иногда в совершенно недопустимых уже в то время в Европе формах; так, изгнав из России в 1719 г. иезуитов, Петр «грубо распорядился <…> ограбить» их церковь в Москве [321, с. 269]. Издеваясь над православными обрядами, он очень похоже смеялся и над католическими; так, в том же Полоцке «через несколько дней после убийства базилианского монаха <…,> после обеда надел на себя кардинальский баррет, т. е. головной убор» [321, с. 265]. Намекая многократно на возможность соединения Церквей, на деле «царь был не очень расположен в пользу духовного соглашения с Римом, ибо он не хотел иметь в церковных делах кого-нибудь выше себя. <…При таком соглашении> “ему пришлось бы подчиниться авторитету папы и законам нравственности, отказавшись в то же время от злоупотребления властью и от чудовищных причуд”» [321, с. 266] – говорил хорошо осведомленный Одескальки. Протестантскую же покорность Церкви правящему монарху («чья власть, того и вера») он очень одобрял, и всячески (и вполне успешно) старался привить ее и русскому епископату. В Англии Петр, без замеченных кем-либо колебаний, причастился по англиканскому (протестантскому) обряду, чего не делали русские цари (и даже, насколько я знаю, императрицы, остававшиеся в душе лютеранками) ни до него, ни после.

«Вряд ли можно говорить, что Святейший Синод был учрежден с согласия восточных патриархов. Согласие патриархов (не всех, а только Константинопольского и Антиохийского) было получено postfactum через два с половиной года, причем в ответ на послание царя, в котором церковная реформа представлялась в искаженном свете. В грамоте Петра говорилось, что Синод учрежден после долгого и тщательного обсуждения с духовным и мирским чином, что составлен он из “достойных духовных особ, как Архиереев, так и Киновиархов, число довольное”. <…> И ничего не сообщалось об исповедании монарха как “крайняго Судии Духовныя Сея Коллегии”. Дезинформация, а также прямая зависимость патриархов от политического покровительства и финансовой помощи царя (Константинопольскому патриарху в 1718 году была обещана годовая милостыня в 3000 рублей) не могла не сказаться на решении восточных первосвятителей, утвердивших заочно радикальнейшую церковную реформу по представлению мирянина, хотя и главы государства, не спрашивая соборного мнения Русской Православной Церкви. Реформа Петра оказалась чревата серьезными негативными последствиями для Церкви» [315, с. 160].

Об отношении Петра к старообрядцам: Нижегородский еп. Питирим (см. с. 468–469) репрессировал старообрядцев (на его совести, в частности, сожжение дьякона Александра – автора полемического против «никонианства» сборника документов – «Дьяконовых Ответов») с согласия и при помощи (вероятно, и по инициативе) Петра. По прямому приказанию Петра составлены в Киеве (для антистарообрядческой полемики) два фальшивых исторических документа: «Деяние собора 1157 г. на Мартина-армянина еретика» и «Требник 1329 г. митрополита Феогноста» [193, с. 128–129] (см. с. 469). В 1701 г. казнили немногих, оставшихся еще в живых, стрельцов; некоторых – «за бунт и за раскол» [138, т.4, с. 329]. В 1707 г. восстание Булавина было вызвано, в частности, тем, что «объявлено было казакам приказание царя брить бороды» [113, кн.3, с. 594], что было важной статьей борьбы с «расколом» везде и, особенно, на Дону, где к подобным указам тогда еще не привыкли. 20.11.1699 он сообщил шведским послам: «”воры и раскольники, и противники и распиратели святой восточной церкви некоторые старцы и попы”, отступя от православной веры, собрались в Олонецкий уезд близ шведского рубежа <он имел в виду Выговскую пустыню> в лесах в числе с 3 000 человек. <…> Великий государь намерен для унятия тех раскольников <…> послать в те края своих ратных людей, чтобы их из тех мест выжить и привесть в послушание. Между тем о тех раскольниках известно, что они мыслят, если на них будет ратных людей наступление, уходить в сторону королевского величества за рубеж – так чтобы король для соседственной дружбы и любви по договорам вечного мира не велел <…> тех перебежчиков и беглецов-раскольников принимать, если же какие и будут приняты, тех, переимав, отдавать» [138, т.4, с. 160]. Вероятно, Петр желал поймать двух зайцев: 1) тайно готовя нападение на Швецию (которое через 4 месяца и состоялось), передвинуть, под прикрытием этой своей просьбы, большой отряд войска к шведской границе, не вызывая этим тревоги шведов; 2) не выгнать за границу, а уничтожить Выговское общежитие.

Замечательно, что эта просьба и ссылки на дружбу, любовь и договоры вечного мира со шведами прозвучали в те же дни 1699 г., когда были заключены секретные военные союзы между Россией и Данией (24.8), и Россией и Саксонией (11.11), предусматривавшие совместное нападение на Швецию ([138, т.4, с. 158]). «Петр пустил в ход придирки, которыя должны были в свое время послужить благовидным поводом к начатию войны» [113, кн.3, с. 570]. «Со стороны Петра – маскарад, прикрывающий истинные намерения» [138, т.4, с. 166]. 15.5.1700, совсем не за долго до начала войны, Петр говорил жене шведского резидента в Москве: «Неужели ты думаешь, что я начну несправедливую войну против короля Швеции и разорву вечный союз, сохранять который я свято обещал?». И сам резидент продолжил: «Таким благосклонным и милостивым он себя показывал, что мы от радости едва могли удержать слезы» [138, т.4, с. 405]. «Для усыпления бдительности в самой Швеции весной 1700 г. был отправлен в Стокгольм ближний стольник князь Андрей Яковлевич Хилков» [138, т.4, с. 410]. Он передал королю свои верительные грамоты 19.08.1700, в тот самый день, когда, по странному совпадению, в Москве было объявлена война Швеции. 20.9.1700 (как только шведы узнали, что царь объявил и уже начал войну) он был арестован в Стокгольме; «начался для него долгий и томительный восемнадцатилетний плен <продолжавшийся до самой его смерти в 1718 г.>» [138, т.4, с. 422], который пославший его Петр, конечно, предвидел.

Сторонники старого обряда не могли печатать книги в России; в 1699 г. начала работать первая русская типография за рубежом (в Амстердаме); Петр озаботился тем, чтобы и в ней не могли быть заказаны и напечатаны старообрядческие книги. Для этого была «расширена сделанная в указе оговорка <: издавать в Амстердаме книги> “опричь церковных книг греческого закона, потому что книги церковные славянские греческие со исправлением всего православнаго устава восточные церкви печатаются <…> в Москве”» [138, т.4, с. 296]. Петр знал, конечно, что в 1699 г. в Европе были уже старообрядцы – беглецы из России, которые, если бы не эта оговорка, могли бы заказать в Амстердаме тираж «своих» книг. «Чтобы по возможности лишить раскольников старых книг, на которых держались их уклонения от господствующаго строя церкви, царь приказал (17 мая 1721 года) доставлять на печатный двор все харатейныя и старопечатныя книги, находившияся в лавках для продажи и в частных домах для собственнаго употребления, и получать, вместо них, новопечатныя в таком виде, в каком принимает их церковь. В 1721 году обнаружилось, что в Москве продавались разныя изображения, иконы и молитвы, с чертами раскольническими. Велено было все это описать и забрать, а впредь ничего подобнаго не продавать» [113, кн.3, с. 669].

Замечательно, какую жену (Н. К. Нарышкину) выбрал себе, овдовев, царь Алексей Михайлович для второго брака, и какие его самостоятельный выбор имел последствия. Плод этого брака – «Петр Первый <…> родился в мае 1672 года. <…> Не совсем ясно, кем был его отец. Официально считается, что им был Алексей Михайлович, <…> развратная Наталья Нарышкина блудила с кем попало. И первого своего сына <Петра> понесла неизвестно от кого. Вопрос, а Романов ли он, возник сразу же после его появления на свет. Все Романовы, начиная с Михаила Федоровича, были маленькими и толстенькими, и дети Алексея Михайловича от Милославской были типичными Романовыми – маленькими, упитанными, со стабильной психикой и очень добродушными. <…> Клан Нарышкиных тоже не мог похвастаться ни ростом, ни силой. Петр же вымахал в 2 метра 9 сантиметров <[312, с. 97] указывает иную цифру: 1 м 94 см> и отличался нездоровой психикой, был агрессивным, жестоким и сильным мужчиной. Он не был типичным Романовым. <…> Он ничем не был похож на своих сводных братьев от Милославской – Федора и Ивана. Те были болезненными юношами и умерли рано, а Петр был крепким мужчиной и, если бы не постоянное пьянство, мог бы не умереть в 53 года. <…> О Нарышкиной говорили, да еще такое! Да уж, репутация у двух жен Алексея Михайловича была разная. Отцовство <Петра> приписывали и конюху Мишке Доброву, и патриарху Иоакиму <!>, и постельничему Тихону Стрешневу, и грузинскому царевичу Арчилу, и лекарю Келлеру, и даже родственникам Нарышкиной – двоюродному брату царицы Петру и родному брату Федору. <…> Если Наталья зачала Петра I от своего двоюродного брата, тогда получается, что Петр – сын сводных брата и сестры. Значит, в его жилах нет ни капли крови Романовых. <…> Близкородственные связи часто ведут к вырождению, признаки которого – непропорциональное телосложение отпрыска и нарушения психики. Именно таким и был Петр I – у него была несоизмеримо маленькая голова на громадном туловище при 38-м размере ноги, он отличался чрезмерной моторикой (ни минуты не мог усидеть на одном месте) и невероятной жестокостью. К тому же страдал эпилептическими припадками… <…> До Петра, конечно, доходили слухи, что Алексей Михайлович ему не родной отец, да он и сам ощущал это. <…Петр однажды сказал:> ”Этот вот, – указывая на одного из своих собутыльников, Ивана Мусина-Пушкина, – знает, по крайней мере, что он сын моего отца. Но от кого же я сам? Уж не от тебя ли, Тихон Стрешнев? Ну! Говори, не бойся! Говори, не то задушу…” Побледнев, Тихон отговаривался незнанием. Тогда Петр <…> приказал пытать Тихона Стрешнева и поднять на дыбу! Выплевывая зубы из разбитого рта и испытывая невыносимую боль в вывороченных суставах. Стрешнев прохрипел: “А пес его знает, чей ты сын! Много нас к твоей матушке ходило…”<…> Знал ли об амурах своей жены сам Алексей Михайлович? История об этом умалчивает» [175, с. 23–27]. Не мог не знать. О чем-либо подобном в жизни прежних русских цариц невозможно ни прочитать где-либо, ни даже подумать. Отмечу, что Т. Стрешнев – родственник царицы Евдокии Лукьяновны – бабушки Петра. Пытать на дыбе собственного предполагаемого отца – такого, я думаю, в истории Европы не бывало.

«Ходил по Москве, особенно в придворной среде и среди стрелецких офицеров, упорный слух – “извела” юного царя <Федора Алексеевича> мачеха, Наталья Кирилловна “скормила” царю Федору яду. Слух-то слухом, дело это недоказуемое, но ведь, по мнению иностранных медиков, Федор не страдал никакими смертельными, всерьез опасными недугами. <…> Смерть Федора удивила врачей. <…> Судя по всему, что мы о ней знаем, вполне могла Наталья Кирилловна и подсыпать яду, помочь пасынку расчистить ей дорогу для Петра» [176, с. 272–273]. «Федор Алексеевич умирал, как полагало большинство современников – от отравы. <…> В 1677 г. братья царицы Иван и Афанасий Нарышкины были приговорены думой к смерти по обвинению в подготовке убийства государя; Федор Алексеевич лично заменил казнь недалекой ссылкой» [183, с. 57, 106]. Царь Федор Алексеевич не имел сына от первого брака и умер через 2 месяца после своей второй свадьбы, все 2 месяца тяжело болея. Наталья Кирилловна могла опасаться рождения у него от второго брака сына, который (а не ее сын Петр) стал бы наследником русского трона.

«Любопытна история кончины второй жены <царя> Федора <Алексеевича> – Марфы Апраксиной. Она на 33 года пережила своего мужа и умерла в 1715 году. При этом ”любознательный” Петр I решил узнать: спал Федор с Марфой или нет? Он лично сделал вскрытие и убедился, что Марфа умерла девственницей. Любопытство негодяя было удовлетворено!» [175, с. 38]. «Любознательность» Петра часто, как в этом случае, оказывалась родственной его некрофилии.

«Есть серьезные основания полагать, что именно она <его мать Наталья Кирилловна> развивала в Петре самые дурные наклонности – к пьянству, к разврату, к безумствам разного рода – лишь бы он занимался потешными, войной, любовницами, приятелями, собутыльниками, флотом, женой…чем угодно. Впрочем, с женой она его тоже умело и целенаправленно ссорила» [176, с. 310]. Кн. Куракин писал: «Царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви» [352, с. 32]. «”Пусть мальчик гуляет”, решила она, окружив Петра мастерами пьянства и разврата, предоставив ему лишь играть в солдатики и кутить в Немецкой слободе» [183, с. 58].

Об указах Петра: запрещение царем Алексеем Михайловичем церковных шатров (см. с. 269) предвещало поток запрещений старых церковных, общественных и частных обычаев, и поток обычаев новых, некоторые из которых, на мой взгляд, отвратительны; оба потока (в виде указов) вылил на русские головы сын царя Алексея Михайловича – имп. Петр I. Всего Петровских указов было, вероятно, приблизительно 20000. «Обыкновенно они появлялись почти ежедневно» [228, с. 383]. При нем были запрещены бороды, традиционная русская одежда, богослужение в часовнях и постройка новых часовен, кресты и купола над кровлями домовых церквей, неоштукатуренные потолки в частных домах, гробы неустановленного образца (а священникам – отпевание покойника, лежащего в таком гробе) и даже надмогильные памятники неустановленного образца. Надгробные камни надлежало «окопав, опустить в землю такою умеренностью, дабы оныя с положением места лежали ровно. <…Потому что> те камни неуборно и неприлично положенные наносят святым церквам безобразие, и в случающемся около тех церквей хождении чинят препятие» цит. по [110, с. 357]. То есть, они должны были быть положены вровень с землей, чтобы по ним, «уборно положенным ровно с положением места», можно было ходить без «препятия»! До таких указов, таких памятников и такого «беспрепятственного» хождения по надгробным памятникам западные учителя имп. Петра не додумались. Гробы были запрещены, в частности, дубовые: «предписывалось выбрасывать из гробов, сделанных из дуба, покойников, которых принесли на кладбище» [226, с. 422]. Было указано: ткать холсты только определенной ширины (это погубило производство холста во многих местностях, там, где ткацкий стан указанной ширины не помещался в крестьянской избе). Жать не серпами, а «малыми косами с граблями»; уничтожить окошки в бортах судов для слива воды и поставить вместо них помпы; в Петербурге не пользоваться гребными лодками, но только парусными (вот пример указа, составленного Петром «под себя»), и чинить и красить их только как дозволено; обязательно ходить в церковь по праздникам и воскресеньям, крыши крыть черепицей, дерном или дранкой, но не досками; всем ездить «для поправления недугов на олонецкие воды»; всем воеводам заботиться о сиротских домах (которых нигде, кроме Петербурга, не было). «В 1705 году вышел очередной указ: ловить нищих, сдавать в солдаты, а дряхлых или совершенно больных – в монахи; нищим запрещалось подавать. <…> Был и такой пункт указа: если кого-то будут ловить подающем деньги нищему, тех следует вести в Монастырский приказ и брать штраф. Половина штрафа идет в казну, вторая половина – тому подъячему, который поймает подающего милостыню. <…> В 1718 году разослали по всей стране требования: прислать статистику доходов и расходов. Ни одной бумажки ни одна губерния не прислала. <… Не выполнивших указ должно было> сковать за ноги и цепь на шею положить и в приказе держать, покамест не изготовят все нужные ведомости» [176, с. 396–398]. Должны были быть поданы сказки (то есть сведения) о душах, «но до конца 1719 г. сказки поступили лишь из немногих мест и то большею частью неисправныя. Тогда Сенат командировал в губернии гвардейских солдат с предписанием заковать в железа собиравших сказки чиновников и самих губернаторов и держать их в цепях, никуда не выпуская, пока не пошлют <…> всех сказок. <…> Св. Синод призвал к содействию этой проверке, ревизии, приходское духовенство, обещая ему за покрытие утайки лишение мест, сана, имения “и по беспощадном на теле наказании каторжную работу, хотя б кто и в старости немалой был”» [290, с. 124, 125]. «Вовсе восхищает указ о том, чтобы Петра извещали о каждом пожаре за полчаса до его начала» [176, с. 333] (о пожарах см. с. 387). «Петр издает именной указ “О донесении на тех, кто запершись пишет, и о наказании тем, что знал, кто запершись пишет, и о том не донесли”» [179, c.64].

«Петр объявил войну древнему русскому судостроению. Указом 28 декабря 1714 года он запретил ходить в море на судах прежняго строя – на ладьях и кочах, а вместо них приказал делать галиоты и другия суда иностраннаго пошиба <;…> срок для существования судов старой формы он назначил два года, а по нужде три года; после чего все старыя подлежали уничтожению» [113, кн.3, с. 675]. «Указ Петра, повелевавший поломать все “неправильные” корабли < на Белом море> и построить на их месте “правильные”, с такими же обводами корпуса, как в Голландии, привел к катастрофическим последствиям. <…> Кораблей было всего несколько сотен <;…> Корабли, соответственно, сломали, из сырого леса, наскоро, стали строить другие, но когда построили, мореходными качествами прежних они вовсе не обладали. Россия, русское Поморье, навсегда потеряла свой приоритет в северных морях; <…> Ударил этот указ и по строительству кораблей, которые должны были ходить по Волге и по Каспийскому морю. <…Из-за «неголландской» их формы> указы Петра уничтожили строительство этих кораблей, и спустя 50, 100 лет пришлось заводить флот, что называется, на голом месте» [176, с. 335–336]. О кораблях, построенных Петром в Воронеже и с огромным трудом и гибелью десятков тысяч работавших крестьян проведенных по Дону в Азовское море, «иностранные посланники доносили своим правительствам, что большая часть кораблей азовскаго флота годна лишь на дрова» [157, с. 142]. В 1722 г. в Персидском походе «транспорты с припасами, предназначенными для их <то есть войск> питания, затонули на Каспийском море. <…Петр> с плачевными результатами возвратился в Астрахань» [228, с. 99]. «Лес, употребленный в дело, был слишком сыр, оснастка плохого качества, матросы не были обучены. Течь, потеря мачт, неопытность и неподготовленность команды, наскоро набранной, уносимой болезнями – ежедневные явления в истории Петровскаго флота. Число судов всякаго рода <…>, построенных в эпоху великаго царствования, достигало почти тысячи, но когда в 1734 г. <…> понадобились их услуги, то на лицо с трудом оказалось пятнадцать, способных держаться на воде, и ни одного офицера, чтобы ими командовать» [228, с. 328]. Так, корабль «Крепость», вернувшись из первого (и последнего), показательно-рекламного плавания в Константинополь был 31.6.1700 «приведен в Азов. <…> и в 1710 г. пришел в полную негодность. “Сгнил, стоит на берегу и в починку негоден”» [138, т.5, с. 188]. Не поняв преимуществ традиционных северно-русских кораблей и убив поморское кораблестроение, Петр завел вместо него на Белом море кораблестроение по-голландски; но эти преимущества ясно поняли часто плававшие во льдах английские и норвежские моряки и корабельные мастера: «Знаменитые скандинавские кораблестроители Хейнц Шифмейстер и Оле Альвик, рассмотрев и сравнив кораблестроение разных морей, много дивились искусству архангельских мастеров. <…> Мой отец <…> рассказывал: “как придем в Стокгольм или Копенгаген на шнеках, профессора студентов приведут обмерять и рисовать наши суда – то-де корабли древних мурманов (норманов)”» [347, с. 51]. Голландские мастера руководили постройкой судов и в Олонце, в Казани и под Воронежом [113, кн.3, с. 610]. «Водоплавание до того занимало его существо, что он вздумал основывать по средине материка в Воронеже гавань и не глубокодонный Дон хотел сделать прямым путем в Черное море. Многоводный Петербург, его создание, был его избранным “парадизом”, куда он волею и неволею тянул обитателей <…> и никто не смел ему жаловаться на сырой и нездоровый воздух этого парадиза» [113, кн.3, с. 1–2(2-го счета)].В сущности, ради того единственного, что он полностью и искренне любил, то есть «ради флота <,> Петр вел все свои войны». И ради того же он, пренебрегая святыней Москвы, основал новую столицу в самом гнилом (буквально и без преувеличения) углу Европы и, к тому же, с замерзающим на пол-года портом, причем в будущем вход в Балтийское море и Финский залив мог, в случае международной напряженности или войны, быть полностью закрыт для всех торговых и военных кораблей Швецией и Данией, или Великобританией (как и было во время Крымской и 2 мировой войн). Он мог бы, если бы мыслил трезво, потратив вчетверо меньше людей и денег, чем на постройку Петербурга, добиться присоединения к России Курляндии, и пользоваться близким к Европе, привычным иностранным купцам, незамерзающим и прекрасно организованным портом Риги и замерзающим всего лишь на 1 месяц портом Ревеля. Россия воевала против Швеции, и погибшие в Петербурге сотни тысяч русских крестьян могли бы стать не рабочими, а солдатами, приблизив победу.

«Русский флот, вследствие дурного продовольствия, терял людей вдвое более любого иностранного флота. В 1716 г. Девiер писал из Копенгагена так: “Здесь мы нажили такую славу. что в тысячу лет не угаснет. Сенявинской команды умерло здесь близко 150 человек, и из них много бросали в воду в канал, а ныне уже человек 12, которых принесло к дворам… и я, увидев то. <…> велел вытаскивать из воды и хоронить, а народ здешний о том жалуется” <;…> Рекрутам было доставлено такое продовольствие, что многие заболевали, шли в госпиталь, но и там от худого смотрения и содержания умирали. Другой раз, тоже благодаря гнилому продовольствию <…> из 500 рекрут осталось в течение одного месяца всего 278, да и те, “почитай, померли с голоду… и обретаются в таком бедном состоянии от лишения одежды, что, опасаюся, вскоре помрут”» [157, с. 153–154].

В «истории петровского корабельного флота <…> ложная функциональность и полная бесчеловечность петровской реформы были продемонстрированы с абсолютной наглядностью. <…> Бесчисленные человеческие жизни и всевозможные ресурсы оказались затрачены впустую. <…> Выбор как главного и универсального средства неограниченного насилия над страной, над волей каждого ее гражданина с фатальностью привел к разрыву между страной и новым государством. Этот же выбор определил и характер самого государства <…> На крови, насилии, подавлении человека возрос жестокий военно-бюрократический монстр, использовавший страну как сырьевую базу. <…> Содержать огромную армию разоренной стране было тяжко. Сокращать армию Петр не хотел и не мог, как по причине своих внешнеполитических планов, так и потому, что воинская сила была для него единственным средством держать в повиновении раздраженных, озлобленных подданных. Он создал военную империю и отрезал России пути к “партикулярному государству”» [184, с. 25–28]. Армией, размещенной на квартиры и поставленной на довольствие во всех губерниях России, Петр, фактически, оккупировал собственную страну.

«Петровская Академия была учреждена в 1725 году в составе 16 ученых: одного француза, трех швейцарцев и 12 немцев. При Академии был открыт университет, а при нем – гимназия. Однако если в последней в 1726 г. насчитывалось 112 учащихся (в основном детей иностранцев, то через три года их число сократилось до 74, а к 1737 году – до 19. В университете в течение первых 6 лет училось всего 8 студентов (среди них ни одного русского!), в 1731 г. занятия там вообще прекратились» [315, с. 146].

«Указ о новом платье был издан 4.1.1700. <…> “Боярам и окольничим и думным и ближним людем, и стольником, и стряпчим, и дворяном московским, и дьяком, и жильцом, и всех чинов служилым и приказным и торговым людем и людем боярским на Москве и в городех носить платья: венгерские кафтаны” <;…> Сроки, данные в нем для переодевания <к 6.2>, были так коротки, что исполнение указа было затруднительно. <…> Какая огромная, прямо непосильная, работа давалась этим указом домашним портным из дворовых людей и портным мастерам вольным, какой массой заказов последние должны были быть завалены, какое множество затруднений должно было при этом возникать с фасоном нового, неизвестного платья. Ясно, что осуществить, например в Москве, это поголовное переодевание скоро было совершенно невозможно. <…> Женский пол и дети даже и принадлежностью к духовному сословью от иноземных костюмов не освобождаются; попадьям и дьконицам <предписывается то же;…> На русских седлах не ездить и мастеровым людям не делать и в рядах не торговать» [138, т.4, с. 314–316]. «Затем запрещалось делать и продавать в рядах русское платье – всякаго рода тулупы, азямы, штаны, сапоги, башмаки и шапки русскаго покроя» [113, кн.3, с. 575]. В русском климате русские люди должны были, по мысли Петра, носить штаны по колено, чулки и шляпы, и обходиться без тулупов и азямов! Все это, конечно, было вполне возможно для обладателей длинных шуб и утепленных карет. Об остальных Петр не подумал. «В сентябре 1715 года в Петербурге даже запрещено, под страхом лишения имущества и ссылки в каторгу, торговать скобами и гвоздями, которыми подбивались сапоги и башмаки стараго образца» [113, кн.3, с. 670]. «Все распоряжения тогдашняго времени, касавшияся внешней стороны жизни, столько же раздражали современников Петра, сколько принесли вреда России в последующее время. Они-то приучили русских бросаться на внешние признаки образованности, часто с ущербом и невниманием к внутреннему содержанию» [113, кн.3, с. 576].

«В чем Петр был совершенно виртуозен, так это в выжимании денег из своего собственного народа. <…> Налоги, введенные Петром, можно перечислять очень долго, назову только некоторые: на огурцы, на арбузы, на гробы, на питьевую воду, на заключение брака, на рождение, на похороны, на пшеницу, на свечи, на владение лошади и на право ободрать собственную дохлую лошадь, на покупку кровати, на дрова, на печи с трубой…» [176, с. 435]. «Начиная с 1704 г., один за другим вводились сборы поземельный, померный и весчий, хомутейный, шапочный и сапожный – от клеймения хомутов, шапок и сапогов, подужный, с извозчиков – десятая доля найма, посаженный, покосовщинный, кожный – с конных и яловочных кож, пчельный, банный, мельничный, с постоялых дворов, с найма домов, с наемных углов, пролубной, ледокольный, погребной, водопойный, трубный с печей, привальный и отвальный – с плавных судов, с дров, с продажи съестного, с арбузов, огурцов, орехов и “другие мелочные всякие сборы” <…>. Появились налоги, трудно доступные разумению даже московского плательщика <…>. Обложению подвергались <…> и религиозные верования, не только имущество, но и совесть. Раскол терпелся, но оплачивался двойным окладом подати <…>. Точно так же оплачивались борода и усы. <…> При бороде полагался обязательный старомодный мундир. <…> Чтоб оныя бородачи и раскольщики никакого иного платья не носили. <…Неспособных заплатить> отсылали в каторжный порт Рогервик отрабатывать штраф. <…> Брачный налог был положен на мордву, черемису, татар и других некрещеных инородцев; <…>» [290, с. 172–174]. «В летнее время топить избы и бани дозволялось только раз в неделю» [113, кн.3, с. 628]. П. Н. Милюков подсчитал, что при царствовании Петра прямые и косвенные налоги возросли в 5,5 раз. «На бородачей, не плативших за бороду государственнаго налога и не носивших указаннаго платья, устраивались полицией облавные охоты. “Буде же обер-фискал или фискалы будут требовать для поимки их солдат, то давать с урядниками до 6 человек с переменами”, говорит сенатское распоряжение о раскольниках от 19-го июня 1722 г. У городских ворот назначены были специальные досмотрщики, а другие – разыскивали бородачей по улицам и публичным местам, создав из правительственных распоряжений источник взяточничества, грабежа и кощунства над старой верой» [304, с. 186].

«В январе 1704 года <…> все рыбные ловли, пожалованные на оброк или в вотчину и поместье, приказано отбрать на государя и отдавать с торгов на оброк; для этого была учреждена особая Ижорская канцелярия рыбных дел, под управлением Меншикова. Потребовались повсюду сказки о способе ловли рыбы, об ее качестве, о ценах и пр. Все эти рыбныя ловли сдавались в откуп, а затем всякая тайная ловля рыбы вела за собою жестокия пытки и наказания. Описаны были и взяты в казну постоялыя дворы, торговыя пристани, мельницы, мосты, перевозы, торговыя площади и отданы с торгу на оброк. На всяких мастеровых: каменьщиков, плотников, портных, хлебников, калачников, разносчиков, – мелочных торговцев и пр., наложены были годовыя подати. <…> Хлеб можно было молоть не иначе, как на мельницах, отданных на оброк или откуп, с платежом помола. <…> Все бани в государстве сдавались на откуп с торгов; запрещалось частным домохозяевам держать у себя бани под страхом пени и ломки строения. Во всем государстве положено было описать все пчельники и обложить оброком. Для всех этих сборов были устроены новые приказы и и канцелярии <…> под управлением Меншикова. <…> Несмотря на строгия меры и угрозы, повсеместно происходила противозаконная безпошлинная торговля, и царь, чтобы пресечь ее, поощрял доносчиков и подвергал телесному наказанию и лишению половины имущества тех, которые знали и не доносили, хотя бы они были близкие сродники» [113, кн.3, с. 588–589]. «Самые разнообразные окладные и неокладные налоги, существовавшие при Петре, не были поставлены в соответствие с действительною платежною способностью; оттого во все царствование Петра не переводились неоплатные должники казне. <…> Хлебные магазины, которые давно уже приказал устроить царь по всей России, существовали только на бумаге; по улицам городов и по большим дорогам сновали толпы нищих; голодные пускались на грабежи и убийства; около самого Петербурга бродили разбойничьи шайки; множество неоплатных должников казне отправляемо было на тяжелую работу в Рогервик и Кронштадт. В то время, когда при дворе отправляли маскерады и веселились, в народе слышны были проклятия, за которые неосторожных тащили в тайную канцелярию и предавали варварским мукам» [113, кн.3, с. 749, 775–776]. Инфляция: «Серебряная копейка в конце царствования Петра была почти вдвое дешевле таковой 1670-х годов» [290, с. 178].

С неисправного ученика навигацкой школы взимались штрафы: «за первый прогульный день – 5 руб., за второй – 10 руб., за третий и все следующие – по 15 рублей. <…> Ученики, впрочем, штрафами не очень стеснялись, и за первые пять месяцев 1707 г. набралось за ними штрафных денег 8.545 рублей. Деньги взыскивались строго: несмотря ни на какие отговорки, у виновных брали их холопей и били по ногам на правёже до тех пор, пока господин не найдет денег, чтобы уплатить за свой прогул и выручить своих рабов. Если у загулявшего школьника рабов не оказывалось, то его ставили на правёж самолично, тут же, на школьном дворе, и били, пока родные не принесут денег <;…> За побег из школы навигатору грозила смертная казнь, а родным за одно только ходатайство у государя об “отбывательстве” их питомцев от школы – каторжная работа» [157, с. 529].

«Указ подновляется, дабы, конечно, такие, как человечьи, так скотские, звериные и птичьи уроды, приносили в каждом городе к комендантам своим, и им за то будет давана плата <;…> А ежели кто против сего будет таить, на таких возвещать; а кто обличен будет, на том штрафу брать вдесятеро против платежа за оныя, и те деньги отдавать изветчикам» [157, с. 544]. Петра сильно притягивали «уроды», и доносы на сокрытие их щедро поощрялись. «Изданное сначала для Петербурга запрещение раздавать милостыню распространилось на всю Россию» [113, кн.3, с. 639].

Указ 1718 г. «за прошения, поданные государю помимо установленных учреждений, знатным людям грозил лишением чина и имения, а “другим, из нижняго чина и подлым” – “жестоким наказанием”. <…А> за подачу жалобы государю на сенат – назначением смертной казни» [279, с. 238–239]. Такого, насколько я знаю, не бывало ни в России, ни в какой иной христианской стране; милосердные ответы на поданные лично монарху прошения всегда и везде были личным правом и личной обязанностью христианских монархов преимущественно. «Остается только радоваться, что большая часть указов Петра никогда не была реализована» [176, с. 337].

В том числе не были полностью реализованы и указы, прямо направленные против старообрядцев. «Процесс формирования общин, становления меднолитейного дела, столь необходимого для молитвенных нужд в старообрядческой среде, происходил в совершенно особых условиях – вопреки закону и воле властей. Потребность России в цветном металле вызвала появление указов Петра I от 21 мая 1722 г. и 31 января 1723 г., согласно которым следовало “резных икон и отливанных не делать и в церквах не употреблять (…) А в домех, кроме малых крестов и панагий, искусною резьбою деланных, отнюдь никаких резных и отливных икон не держать”, а также “обретающимся купеческим людям в рядах продажу оных воспретить”. <…> Эти указы нашли подтверждение в статьях 121–122 “Устава о предупреждении и пресечении преступлений”, охватывающих не только основные места бытования медного литья – в храмах, моленных и домах, но также производство и продажу. Эти статьи стали основанием для массового изъятия произведений старообрядческих мастерских вплоть до начала ХХ в. <…> Несмотря на это, меднолитые образа получили поистине народное почитание. Они стали неотъемлемой частью жизни русского человека» [204, с. 631]. Это я видел на русском Севере своими глазами. Вероятно, эти указы Петра были вызваны не только «потребностью России в цветном металле», но и его последовательным стремлением репрессировать старый обряд.

«Народ постоянно всеми способами убегал от службы, и царь издавал один за другим строгие указы для преследования беглых; за побег угрожали смертною казнью не только самим беглым, но и тем, которые будут их передерживать, не станут доносить о них и не станут способствовать их поимке. Но беглых солдат было так много, что не было возможности всех казнить, и было принято за правило из трех пойманных одного повесить, а двух бить кнутом и сослать на каторгу. С неменьшею суровостью преследовали беглых крестьян и людей. Передерживавшие беглых такого рода подвергались смертной казни. Беглецы составляли разбойничьи шайки, и занимались воровством и грабежом. Принято было за правило казнить из пойманных беглых крестьян и холопов только тех, которые уличены будут в убийстве и разбое, а других наказывать кнутами, налагать клейма, вырезать ноздри. Последний способ казни был особенно любим Петром. В его бумагах остались собственноручныя заметки, о том, чтобы инструмент для вырезывания ноздрей устроить так, чтобы он вырывал мясо до костей. Неудовольствие было повсеместное, везде слышался ропот; но везде бродили шпионы, наушники, подглядывали, подслушивали и доносили; за одно неосторожное слово людей хватали, тащили в преображенский приказ, подвергали неслыханным мукам. <…> Села пустели от многих поборов; беглецы собирались в разбойничьи шайки, состоявшие большею частью из беглых солдат. <…> Около Твери и Ярославля разбойничьи шайки разгуливали совершенно безнаказанно, потому что за отправкою дворян молодых и здоровых на службу и за взятием множества людей в Петербург на работу, некому было ловить их. Разбойники бушевали в клинском, волоцком, можайском, белозерском, пощехонском и старорусском уездах, останавливали партии рекрут, забирали их в свои шайки и производили пожары. <…> Города Псков, Торжок, Кашин, Ярославль и другие дошли до такого разорения, что современники находили едва возможным поправиться им в течении пятидесяти лет. Много народу вымирало, много разбегалось. В 1711 году насчитывалось в этом крае 89,086 пустых дворов. <…> Все, ради собственной пользы, приглашадись к доносничеству. <…> Доносчики освобождались от наказания, хотя бы и не доказали справедливости своего доноса. <…> Система доносов только способствовала дальнейшей деморализации народа. <…> Обезлюдели многие края» [113, кн.3, с. 591, 611,612,613–614,638].

Придуманная и осуществленная впервые в России имп. Петром «рекрутчина тяжело воспринималась народом: по рекрутах, уходивших из дома навсегда, плакали как по покойниках, по дороге в армию требовалась надежная охрана, колодки и специальные помещения (станции), где рекрутов держали, чтобы они не смогли разбежаться. Этого Петру показалось мало, и в 1712 г. он издал указ <…>: “А для знаку рекрутам значить на левой руке, накалывать иглою кресты и натирать порохом. И сказать всех губерний в уездах явственно, в городах и по церквам, и на торгах, кто где увидит такого человека, который имеет на левой руке назначено крест, чтоб их ловили и приводили в городы. А кто такого человека увидит и не приведет, и за такое противление оной непослушник высокого монаршаго указа будет истязан, яко изменник и беглец и может потерять все свое имение, и написан сам будет в рекруты. А для образца послать в губернии начертанные руки с назначенными крестами, каков образец вложен в сем письме”. <…> Действительно, образец наколки, прозванной в народе “печатью антихриста”, был приложен к указу и производил тягостное впечатление» [127, с. 18]. «В 1718 году по армии числилось 45 тысяч “недобранных рекрут” и 20 тысяч – в бегах. Так армия при Петре стала, по словам Ключевского, “морильней” и пугалом даже для того, кто изначально соглашался и даже хотел в ней служить. Впрочем, рекрутов при Петре называли “бессмертными”, потому что, если рекрут умирал на сборном пункте, его деревня или посад обязаны были поставить другого, точно такого же… и государство ничего не теряло, получая нужный ему “винтик”. <…> Ни один из офицеров, подготовленных в армии <царя> Федора, не стал генералом у Петра. Генералами становились пьяницы из Всешутейшего собора» [176, с. 373], [290, с. 88]. А ведь военачальники царя Федора Алексеевича имели небывалый прежде в России военный опыт; они впервые в русской истории, управляя в Чигиринских походах огромными армиями, выдержали долгую и тяжелую войну против Османов; об этой войне см. [183].

Вероятно, очень многие подданные Петра I считали такого царя наказанием за главный грех его отца – измену старой вере. Цифры недобранных и беглых работников на царских стройках и рекрут дают представление об общем количестве русских людей, бежавших от такого царя в леса, в казаки и за границу. «В ноябре 1697 г. подъячий, производивший сыск беглых работников в Землянском уезде, доносил, что в “непоставке” беглецов или заместителей за них он велел ежедневно с утра и до вечера бить на правеже Землянской приказной избы лучших людей подъячих, рассчитывая при помощи такой меры собрать вскоре положенное на Землянский уезд указное число. Подобные меры, однако, мало помогали делу» [138, т.3, с. 135]. Общеизвестно, что население России за царствование Петра значительно уменьшилось, несмотря на «распоряжение Петра в декабре 1697 г., грозившее каждому беглецу “повешением” без всякого милосердия» [138, т.3, с. 135]. Петром «Россия доведена до полного изнурения. Бегство крестьян принимает невиданные прежде размеры – в двадцатые годы по официальным, неполным данным в бегах числилось уже 200 000 человек» [184, с. 24]. «В 1724 году столько народу бежало за границу, особенно в Польшу, что были устроены патрулируемые пикеты. Каждого задержанного беглеца допрашивали, пороли и отправляли домой. При оказании сопротивления стреляли на месте» [312, с. 391]. О дворянах, уклоняющихся от службы: «Указ 11 января 1722 года: не явившийся на смотр <дворянин> подвергался ”шельмованию” или “политической смерти”; он <…> объявлялся вне закона; всякий безнаказанно мог его ограбить, ранить и даже убить; <…> кто такого нетчика поймает и приведет, тому обещана была половина его движимаго и недвижимаго имения, хотя бы то был его крепостной» [290, с. 101]. В царствование Петра население России уменьшилось на «1/5. Виновником такого запустения страны был сам Петр» [290, с. 169]. «Убежищем беглых был лес. Современныя Петру известия говорят о небывалом развитии разбоя. Разбойничьи шайки, предводимыя беглыми солдатами, соединялись в благоустроенные и хорошо вооруженные конные отряды нападали “порядком регулярным”, уничтожали многолюдныя села, останавливали казенные сборы, врывались в города. Иной губернатор боялся ездить по вверенному ему краю» [290, с. 263]. Население уменьшилось на 1/5, конечно, потому, что множество крестьян не только бежали из России, но и многие десятки тысяч их погибли на стройках в Петербурге, на каналах и на Дону.

«Законодательство Петра <…> загнало в крепостную неволю целые разряды свободных лиц и уравняло все виды неволи близко к типу полнаго холопства» [290, с. 137]. Петр – крепостник в самом общем и самом худшем смысле этого слова, и не только для русских. «Смерть (в 1697 г.) помешала Карлу XI привести в исполнение свою заветную мечту – уничтожить крепостное право в Лифляндии. Вскоре после его смерти, великая северная война не только разрушила заметно поднявшееся экономическое благосостояние лифляндских крестьян, но и лишила их почти всех прав, приобретенных в эпоху шведского владычества. Петр Великий возвратил лифляндскому дворянству их права, <…> и помещики не замедлили уничтожить почти все, что было сделано в пользу крестьян шведскими королями. <…При Петре> положение <лифляндских> крестьян <то есть латышей> было отчаянное» [278, с. 129, 131]. «Он утвердил навсегда старые права дворянства и гражданства прибалтийскаго края, <…> лютеранскаго исповедания, судов и немецкаго языка <…,> уничтожил все редукции, выдуманные шведским правительством и утвердил за дворянами те земли, какими они в данное время владели, что сильно успокоило дворянство» [113, кн.3, с. 616]. Князь В. В. Голицын «вынашивал планы отмены крепостного права. Деятельность пришедшего ему на смену “царя-просветителя” задержала развитие нашей науки и культуры на полтора столетия. <…> В духовном и творческом отношении петровский период оказался бесплодным» [315, с. 146, 155].

Петр, прибалтийское дворянство (немцы-остзейцы) и прибалтийские крестьяне (эсты и латыши) – тема чрезвычайно интересная и сама по себе, и как часть еще боле интересной темы: прибалтийское дворянство и Россия; поэтому здесь я вынужден привести большую и важную цитату: «Все свое воздействие, всю полноту государственной власти и энергию шведы <завоевавшие Прибалтику в конце XVI в.> направили на изменение порядков землевладения, а, главным образом на ненавистное и незнакомое им крепостное право. Было бы долго перечислять все мероприятия <шведского правительства>, направленныя к ослаблению помещичьяго гнета и к ограждению крестьян от произвола. <…Прибалтийское> дворянство < – потомки орденских рыцарей – немцев> оказывало стойкий отпор <шведскому> правительству во всех его начинаниях. <…> Тогда шведы не остановились перед крайней, из ряду вон выходящей мерою <…>: правительство приступило к конфискации имений и провело эту меру столь энергично, что 5/6 земельных владений дворянства было отбрано в казну. <…> В конфискованных и других казенных имениях вводилось положение о крестьянах, которое должно было служить преддверием их окончательного освобождения от рабства. <…Дворянство, и в том числе Иоганн Паткуль, ставший смертельным врагом шведских королей> не могло уступить без борьбы – и борьба началась. А результатом ея было не упразднение поместнаго сословия, а падение шведскаго господства над страною, как следствие Северной войны. Россия, страна малокультурная <…>, сама изнывавашая под бременем крепостного права, была в то время для прибалтийскаго поместнаго дворянства той обетованной землею, которая сулила на долгое время неприкосновенность дорогих для него порядков, незыблемость основ и обезпечение материальных интересов. И дворянство в этом отношении не ошиблось. <…> Дворянство уже при присоединении края к России выговорило себе все то, чем оно пользовалось когда-либо. <…> Был возстановлен <Петром I> порядок землевладения, процветавший при поляках <то есть до завоевания шведами> с подтверждением всех земельных льгот и привилегий дворянства; было выговорено тщательное упразднение всего того, что сделано шведами для урегулирования крепостного права и положения крестьянской массы. Таким образом, уже с первых пор русского господства прибалтийское дворянство стало пользоваться такими правами и преимуществами, которых оно до тех пор никогда не имело. <…> Масса населения оказалась в очень бедственном положении. Ничем и никем не огражденные от произвола помещиков, обремененные разными сборами и повинностями, лишенные всякой имущественной обезпеченности, крестьяне <то есть эсты и латыши> влачили самое жалкое существование. <…> Крестьянский вопрос оставался на мертвой точке до начала царствования Александра I» [335, с. 554–557]. И создались совершенно особенные отношения между православной монархией и прочно спаянным воедино военно-землевладельческим сословием прибалтийских дворян – немцев-лютеран, потомков тевтонских рыцарей, количественно ничтожным, но поставлявшем огромной России половину ее правящего и более половины научного и офицерского сообществ. Русская кровь государей – потомков царей Алексея Михайловича и Иоанна Алексеевича (если считать имп. Павла сыном имп. Петра III, а не неизвестно чьим) – разбавилась через императриц – немок-лютеранок немецкой, и эти особенные отношения стали еще тесней и органичней. Но чрезвычайно важные для истории России результаты этих отношений и их безвозвратного крушения в 1914 г., который стал трагедией и для Германии, и для Австро-Венгрии, и для России, и для прибалтийского дворянства, – тема, конечно, отдельной работы.

Результаты царствования Петра: «В 1726 г. <…> почти все дела – как духовные, так и светские – пребывают в беспорядке и требуют скорого исправления…Не только крестьянство, на котором лежит содержание армии, прозябает в нищете и доведено непомерными налогами, беспрестанными карательными экспедициями и прочими притеснениями до крайности, но и другие ведомства, торговля, правосудие и чеканка монеты пришли в упадок. <…> Многие области России пришли в запустение» [312, с. 414–415]. «По оценке П. Н. Милюкова, мануфактуры в России стали уродливым наростом, искусственно привитым на экономический организм страны и выжившим лишь благодаря постоянной заботе и поддержке правительства. Естественно, большинство этих мануфактур после смерти Петра перестало существовать, за исключением рудников и металлургических предприятий, оказавшихся рентабельными в условиях использования подневольного труда крепостных рабочих и заключенных (достойный пример для подражания!). По мнению ряда историков, Петр I своей “форсированной индустриализацией” обрек Россию на экономическую отсталость в будущем, т. к., распространив крепостное право и на промышленный сектор экономики, он закрепил косную социальную структуру, ставшую тормозом на пути дальнейшего экономического развития государства» [315,с. 148]. Во внешней политике все старание Петра, несмотря на его победу в Северной войне, сделавшую, казалось бы, Россию выгодным и желанным союзником, не создало прочных дипломатических или военных союзов. Главная причина этого, вероятно, – сам Петр, характер, поступки и государственная деятельность которого сильно впечатлили европейцев и запомнились им на долго.

Но сохранилось, и очень надолго, замечательное создание Петра – гвардия, спасшая его во время стрелецкого восстания, заботливо питаемая, награждаемая и количественно взращиваемая всеми русскими императрицами в течение XVIII в., почти не принимавшая участия в этом веке во внешних войнах, но организовавшая все, в том числе кровавые, дворцовые перевороты этого века, поглотившая в течение этого и следующего веков несметное количество людских и денежных ресурсов России и не защитившая русский трон в 1917 г. «”Эпоха переворотов” – прямое следствие реформ Петра, своеобразная расплата за них, свершившаяся <…> над его преемниками на российском престоле» [319, с. 8]. Добавлю: и над всей Россией. Петр «пожертвовал сыном ради реформ, но отсутствие общепризнанного наследника затянуло Россию, разворошенную петровскими новшествами, в водоворот политических кризисов <;…> Петр способствовал грядущим смутам и своим указом о престолонаследии от 5 февраля 1722 года. <…> Придав столь большое значение укоренению в русском обществе европейского образа жизни, Петр создал пропасть между монархом и подданными. Придворная среда стала отличаться от всей остальной страны платьем, нравами, речью. <А при преемниках Петра – и языком (русский – французский)> Чужеземные заимствования, к тому же внедряемые со свойственной Петру резкостью и агрессивностью, естественно, вызывали непонимание, отчуждение, протест у широких слоев россиян. Петр противопоставил друг другу две культуры – традиционную русскую и западноевропейскую, причем они довольно четко разделились по разным уровням общественной иерархии. <…> Петр нарушил связь между монархом и массой его подданных и фактически изолировал себя и своих преемников <;…> И это имело самые серьезные последствия для судеб власть предержащих в России. Государь оказывался в зависимости от своего ближайшего окружения, от нескольких сотен человек: придворных, сенаторов и гвардейцев. <…> За реформы Петр заплатил судьбой своей династии. Дом Романовых, возведенный на царство Земским собором, пресекся в середине XVIII века. <…> С 1761 года Россией правила Голштейн-Готторпская династия, принявшая имя родственного ей, но уже угасшего дома Романовых. <…> Над новой царственной фамилией, быстро обрусевшей, воспринявшей национальные традиции, тем не менее как будто тяготело некое проклятие. Убиты Петр III, Павел I, Александр II, Николай II.» [319, с. 11, 13,14]. Добавлю: царевич Алексей Петрович, имп. Иоанн Антонович и вся имп. семья в 1918 г. В указе от 5.2.1722 сказано о монархе: «Кому оный хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит» [113, кн.3, с. 732].

И еще одно нововведение Петра процвело в России очень надолго: перлюстрация частной переписки. «17 июня <1718 г.> приказано было вскрывать конверты в почтовом ведомстве, которые приходят на имя чужестранных министров, так как в этих конвертах были подозрительные письма к подданным его величества, к некоторым знатным особам» [191, с. 371]. Перлюстрация частной почты и, в том числе, дипломатической, продолжалась в России с тех пор непрерывно; прекратило ее только Временное правительство постановлением 6.3.1917.

«Петр оказал неизгладимое влияние на Церковь, которая оказалась в полном подчинении у государства и до 1917 г. жила без Патриарха, после чего новые большевистские правители России еще сильнее придавили ее, назначая патриархов по своему выбору» [312, с. 419]. «Как в государственном строительстве, заимствуя европейскую технологию, Петр возводил монструозное здание самодержавного деспотизма, по сути своей противоположного европейским формациям, на некоторые черты коих ориентировался царь, так и в церковном реформаторстве Петр и Феофан <Прокопович> заставили протестантские принципы взаимоотношений власти и церкви служить совершенно иным целям. Если протестантские, реформаторские государства – Англия, Швеция, Голландия – интенсивно развивались в сторону политической и экономической свободы, то Россия, как известно, шла путем противоположным. <…> То, что в протестантских странах отнюдь не привело к бюрократизации церкви и низведению ее до роли прислужницы государей, то в России дало именно этот результат. <…> Реформы Петра, при их внешней европейскости, по сути отсекли Россию от Европы, строившей – по направлению процесса – гражданское общество, и отсекли на столетия» [184, с. 125, 183,184]. Он – «один из самых бездарных и самых страшных монархов» [345, с. 63] (не сказано – русских!). «Какие меры употреблял Петр для приведения в исполнение своих великих преобразований? – Пытки преображенскаго приказа и тайной канцелярии, мучительныя смертныя казни, тюрьмы, каторги, кнуты, рвание ноздрей, шпионство, поощрение наградами за доносничество. Понятно, что Петр такими путями не мог привить в России ни гражданскаго мужества, ни чувства долга, ни той любви к своим ближним, которая выше всяких материальных и умственных сил и могущественнее самаго знания; одним словом, натворивши множество учреждений, создавая новый политический строй для Руси, Петр все-таки не мог создать живой, новой Руси. Задавшись отвлеченною идеею государства и принося ей в жертву временное благосостояние народа, Петр не относился к этому народу сердечно. Для него народ существовал только как сумма цифр, как материал, годный для построения государства. Он ценил русских людей настолько, насколько они были ему нужны для того, чтобы иметь солдат, каменщиков, землекопов, матросов, или своею трудовою копейкою доставлять царю средства к содержанию государственнаго механизма. <…> Его деморализующий деспотизм отразился зловредным влиянием и на потомстве» [113, кн.3, с. 782–783,785].

Вероятно, многим читателям образ и деятельность Петра сильно напомнят (как напоминают мне) недавние и еще памятные образ и деятельность «эффективнейшего менеджера» – И. В. Сталина – не вполне законно занявшего «трон» абсолютного диктатора России; индустриализатора; милитариста; агрессора; крепостника; тюремщика; коварного лжеца; депортатора десятков тысяч подданных; создателя заград-отрядов и всеохватывающей слежки и доносительства; палача; мучителя и поработителя Церкви; погубителя сотен тысяч русских и не русских людей на стройках; уменьшившего население России – на 20 % и провозглашенного «отцом и учителем всех народов». Петр прославлялся скромнее, и был официально и торжественно провозглашен всего лишь «Отцом Отечества». Каков же был этот отец? Неизвестно, чей сын; абсолютный диктатор, не вполне законно занявший трон; алкоголик; психопат; садист; палач; некрофил; блудник; кровосмеситель; гомосексуалист; убийца своего сына; индустриализатор; крепостник; милитарист; агрессор; коварный лжец; депортатор десятков тысяч подданных, создатель заград-отрядов и всеохватывающей слежки и доносительства; полуграмотный мучитель и поработитель Церкви, погубитель сотен тысяч русских людей на стройках России, уменьшивший ее население – на 20 %. Сходство довершается тем, что оба они победили (в основном, благодаря большому численному превосходству их армий над армией противника и правильно и своевременно найденным союзникам) в тяжелейших войнах ценой гибели огромного количества русских людей, и оба были прославлены как великие полководцы.