26.8.1667 Аввакум, Лазарь, Епифаний и симбирский протопоп Никифор были приговорены к ссылке в Пустозерск. 27.8 Лазарю и Епифанию отрезали языки, а 30–31.8 все четверо отправились в очень далекий путь. Прибыли 12.12 и были помещены «порознь, очистя пустозерских крестьян избы, по одному человеку в избе» за караулом сотника и 9 стрельцов, пока не были готовы (в 1670 г.) особые одиночные земляные тюрьмы. Через несколько месяцев умер Никифор. 25.2.1668 резали язык дьякону Федору, и в тот же день повезли в Пустозерск; прибыл он туда 20.4.

Ссыльные много писали и посылали «через верных людей» (рисковавших жизнью) свои писания из Пустозерска на Мезень, где жила в ссылке семья Аввакума. Оттуда эти писания, многократно переписанные, расходились по всей России. Обратные потоки корреспонденции использовали тех же «верных людей». Письма закладывались в тайники в деревянных крестах, которые изготовлял инок Епифаний (всего вырезал их более 600), или в древки бердышей стрельцов, помогавших исповедникам старой веры более или менее бескорыстно. Но даже искренне сочувствовавшие узникам стрельцы не могли избавить их от ужасного заключения (с 1670 г.) в одиночных земляных тюрьмах – срубах длиной в сажень, высотой в человеческий рост, крытых бревнами с единственным окошком в самом верху, вероятно, волоковым, то есть, узким – шириной в толщину бревна (20–35 см) – и до этого окошка засыпанных землей (с одной стороны – для полной изоляции, с другой – для тепла). Вероятно, земля была насыпана и на бревна кровли, кроме узкого окна. «Весной тюрьмы до лежанок затопляло водой, зимой печной дым выедал глаза и удушал. Глаза Епифания так загноились, что он временно ослеп» [47, с. 250]. «Содержимые в мрачных тюрьмах, получая в день лишь по полтора фунта плохого хлеба с небольшим количеством квасу, они не теряли энергии» [89, с. 382]. Вероятно, на таком довольствии узники исхудали настолько, что могли (с разрешения и с помощью охраны, конечно) по спущенной сверху веревке или лестнице по ночам иногда выбираться из своих темниц через волоковые оконца. Побег из Пустозерка – верная смерть от голода, холода и волков, да и сил на побег у них, разумеется, не было, так что об этом стрельцы не беспокоились.

Кроме того, узники и не думали о побеге; все их помыслы и чаяния были о другом: о борьбе за старый обряд, пока рука может держать перо, а глаза – видеть лист бумаги. Они, конечно, понимали, что приказ о их смертной казни может быть получен из Москвы в любой день и час и будет немедленно выполнен; их непротивление близкой смерти, вместе с «известным» всем старообрядцам сожжением еп. Павла Коломенского, послужило, отчасти, примером будущим тысячам самосожжений. И несомненно послужило примером десяткам русских людей, открыто обличавшим царя-антихриста – имп. Петра I – и скончавшимся в застенках и на плахах.

Так, указ Синода от 16.7.1722 был вызван «громким делом последователя Г. Талицкого – Левина, который в 1721 году в Пензе обратился к толпе с призывом сопротивляться царю-антихристу. <…> Левин <…>, допрошенный сенаторами под пыткой “на спицах”, заявил, “чтоб народ им наслушался и ныне стоит он в прежнем своем мнении и в том умереть желает и пожелал он волею своею пострадать и умереть”. В указе осуждались “таковые, которые от невежества и безумия, или от крайней злобы своея, аки главные враги себе сами доброхотно зла желают и здравия и жития напрасно лишаются, прельщающиеся именем страдания и тем единым горькия муки и смерти себе услаждают. <…> Не всякое страдание, но токмо страдание законно бываемое, <…> полезно и богоугодно есть”. Места же для законного страдания в России нет, так как “таковаго правды ради гонения никогда в Российском, яко православном государстве, опасатися не подобает, понеже то и быти не может”» [110, с. 349–350].

В этих нечеловеческих условиях Аввакум, Епифаний, Лазарь и Федор, «работая в тесном взаимодействии и творческом содружестве, организовали здесь настоящую литературную школу. Создавая <…> сочинения для широкой крестьянско-посадской читательской аудитории, эти писатели наладили их “тиражирование” и распространение с помощью профессиональных писцов <…>, и самих читателей – старообрядцев» [60, с. 32]. И более того: их авторитет был таков, что из разных русских местностей «снятые копии <их сочинений> пересылались авторам для заверки. Некоторые книги с заверкой пустозерских писателей-узников сохранились» [60, с. 39]. Конечно, такая пересылка увеличивала опасность смертной казни для переписчика и перевозчика с конфискацией самой книги, но так «ценилось» одобрение копии самим страдальцем – автором! Известны даже случаи присылки авторами своих сочинений в Пустозерск для прочтения и одобрения их здешними «сидельцами». Так, «Послание о антихристе и о тайном царстве его» «было написано сибирским старообрядцем, жившим в Долматском монастыре <на р. Исети>, прислано в Пустозерск и, возможно, подверглось здесь редакторской переработке. Написано до января 1676 г.» [60, с. 267].

Не совсем понятно, почему [60] утверждает, что пустозерские узники писали «для широкой крестьянско-посадской читательской аудитории». Мне представляется очевидным, что у них и мысли не было как-то ограничивать свою «читательскую аудиторию» и писали они для всех – от царя до монастырского послушника и московского нищего. Аввакум так адресовал свои письма: «всем ищущим живота вечного», «братии на всем лице земном», «всем верующим видевшим нас и не видевшим лица нашего, от мала и до велика, мужем и женам, юношам и девам, старцем со младенцы, рабом и свободным, богатым и нищим, славным и неславным, всякому возрасту и всякому человеку». Неронов – автор «Послания ко всей братии», дьякон Федор – послания ко «всем православным» [45, с. 79–80]. А уж реально, независимо от их мыслей и намерений, конечно, первыми адресатами и читателями их сочинений были многочисленные оппозиционно настроенные, но затаившие свои убеждения клирики, монахи и монахини, почти поголовно, в противоположность «широкой крестьянско-посадской аудитории» (которая была, фактически не читательской, а слушающей), грамотные. Эти клирики, монахи и монахини и пересказывали прочитанное всем, кто не умел читать (то есть, большинству «широкой крестьянско-посадской читательской аудитории»), но охотно слушал смертельно опасное, и столь явно правдивое чтение. Семена падали на подготовленную почву и приносили плод. Таким образом, многочисленное русское духовенство и монашество неизбежно было самой вовлеченной в процесс распространения антиреформенных взглядов и убеждений «читательской аудиторией». В буквальном смысле «читательской» и тоже очень широкой.

Власти знали о литературной работе пустозерских узников, более или менее понимали ее значение и пытались ее пресечь, усиливая строгости охраны и суровость режима; но – безрезультатно. Так, «сохранились известия о специальном царском указе от 26 августа 1676 г. о <…> том, чтобы “писем бы никаких у них никто не имал и к ним ни от кого нихто не приносил никоторыми делы”. Однако, несмотря на новые строгие запрещения властей, сочинения Аввакума <и иже с ним> по-прежнему переписывались <…>, из них составлялись целые сборники и рассылались “верным”» [60, с. 283]. «В постановлении церковного собора 1681 г. указывалось, что “на Москве всяких чинов люди пишут в тетрадех, и на листах, и в столбцах, выписки… и в тех писмах… является многая ложь, а простолюдины <…> приемлют себе за истину”» [45, с. 79]. Конечно, переписывались и распространялись эти «тетради, листы, столбцы, выписки и письма» не только «на Москве», но и на всех их путях из Пустозерска в Москву.

«За 14 лет совместного заключения в непомерно суровых условиях, лишенные книг, бумаги и чернил, вынужденные общаться тайно по ночам, пустозерские узники создали около ста оригинальных публицистических сочинений. <…> Эта эмоциональная, насыщенная художественными образами литература оказала огромное влияние на русскую читательскую аудиторию, и прежде всего на многомиллионное крестьянство. <…> Пустозерские “сидельцы” с успехом противопоставили себя и свои писания мощной корпорации господствующей православной церкви, в ведении которой находились сотни людей – писатели, справщики, переводчики, библиотекари, а самое главное – мощные государственные типографии» [60, с. 231–233]. Добавлю: аккуратная доставка тиражированных «мощными государственными типографиями» антистарообрядческих сочинений многочисленным адресатам, возможность распространять эти многотиражные сочинения «добровольно-принудительным» порядком и карательно-сыскная служба, изымающая письма в Пустозерск и обратно и уничтожающая письма, их перевозчиков и их авторов.

«При копировании пустозерских оригиналов <…> почерки писцов максимально приближены к печатному <то есть легко-читаемому> шрифту, чтобы сделать текст книги доступным для прочтения возможно большему числу читателей из народа. <…> От имени всех пустозерских писателей было составлено дьяконом Федором специальное наставление писцам: “Молю зде всяческаго православна <вот точно обозначенная “читательская аудитория”> хотящаго, сию малую книжицу преписати себе, да внимаеши, возлюбленне, опасно глаголем силу в речении всякаго словеси, и како есть писано зде кое слово, или где запятые и точки и вместительныя <;…> Такоже и ты твори и речь с речью не сливай и в письме, и вместо естя не пиши ятя, и вместо ятя не пиши естя. А где аще опись узриши, и ты разсуди, собою исправь, понеже писано в великих бедах сие и в горьком гонении.”» [60, с. 234–235].

Следует особо отметить написанную и отосланную в 1669 г. «пятую челобитную протопопа Аввакума царю Алексею. Однако автором первой половины этой челобитной был не Аввакум, а дьякон Феодор, и она представляла собой одно из самых дерзких и смелых сочинений среди писаний раннего старообрядчества. Именно здесь было сказано: <…> “Все в тебе, царю, дело затворися и о тебе едином стоит”. Вторая, писанная самим протопопом Аввакумом, часть челобитной была значительно мягче по тону. <…> В первой же части – <…> совершенно непримиримая позиция и страстное обличение царя как главного и даже единственного виновника нововведений и расправы над узниками. Только дьякон Феодор решался в те поры называть царя “рогом антихристовым”. Он так и написал в своем письме, адресованном семейству Аввакума. <…> Дьякон меньше других надеялся на милость царя и способность его справедливо рассудить пустозерцев» [47, с. 248], [260, с. 362–364]. В этом, как и во многом ином (в том числе, в богословских тонкостях), он оказался проницательнее своих коллег по борьбе и страданиям. (Отмечу, однако, что [25, с. 237] цитирует резкие осуждения царя в этой челобитной, как слова именно Аввакума. Вероятно, [47] и [260] не ошибаются).

Был он и добрее и справедливее их. «Спор между Феодором и Аввакумом по нескольким догматическим вопросам возник впервые еще до Пустозерской казни. <14.4.1670…> Но он вскоре утих. <…> После 1670 г. спор возобновился и разросся. <…> При этом Феодор <…> отстаивал абсолютно правильную православную точку зрения. <…> Феодор был более искушен в отвлеченном богословии. Сознание собственной правоты укрепляло его даже тогда, когда он оказался один против троих. <То есть своих соузников;… Объяснить причины спора> могли бы книги Феодора, посвященные вопросам спора. Но они уничтожены по наущению Аввакума. <…> Вспомним рассказ Феодора: “По сем же некогда в полночь выходил аз из ямы вон окном, яко же и он Аввакум, в тын, и их посещал и прочих братию вне ограды. И то хожение мое нелюбо ему (Аввакуму) стало: и сотнику сказал он. Сотник же, андрей именем, враг бысть, мздоимец, и на мя гнев имел за некое обличение. И в то время велел меня ухватить стрельцом в тыну, нага суща. И яша мя, и начаша бити зело… А стрельцы, влезше в мою темницу, по благословению протопопову, и те книжицы и выписки мои похитиша, и ему продаша”. <…> К чести Феодора он и в споре находил слова добра для своих оппонентов: “Подвижники они и страстотерпцы великия от никониян за церковныя законы святых отец, доблественне, и терпение их и скорби всякия многолетныя больше первых мучеников мнится ми воистину. За та же вся и аз с ними стражду и умираю купно”. Аввакум для дьякона таких слов не нашел. <…> Как только ни бранил его Аввакум, и “щенком”, и ”косой собакой”, и ”бешеным дитяткой”, отлучал Феодора от своего благословения. <…> Спор начался с того, что толкование Феодором догмата о Троице было основано на признании опечаток или описок в книгах дониконовского выхода» [47, с. 252–253], с чем Аввакум не соглашался. «Федор <…> был прав в своих догматических воззрениях» [133, с. 215].

Впрочем, здесь нужно немного поосторожничать. Имели место «многолетние споры самих старообрядцев о подлинности или подложности ряда пустозерских сочинений, в особенности из числа приписываемых обычно перу протопопа Аввакума. Значительное число так называемых “ложных догматических писем Аввакума” появилось в стране уже в 80–90-х гг. XVII в. <…> Это произошло вследствие использования старообрядцами пустозерского писательского архива, привезенного вдовой казненного попа Лазаря – Домницей – на Керженец. Из-за этих “Аввакумовых писем” в керженских скитах в конце XVII – начале XVIII в. разгорелись многолетние споры и распри. К сожалению, пустозерский писательский архив не сохранился. Однако появление в старообрядческой письменности документов из этого архива сильно усложнило положение с атрибуцией Аввакуму и другим пустозерским писателям ряда приписываемых им сочинений. <…Поэтому> вызывают сомнение некоторые аспекты богословской полемики, происходившей в Пустозерске между протопопом Аввакумом и дьяконом Федором. <…> Многие сочинения пустозерских узников, и в особенности протопопа Аввакума и дьякона Федора нуждаются в тщательной археографической и источниковедческой “экспертизе” с целью выяснения не только их подлинности и действительной принадлежности названным авторам, но и установления их “общественного статуса”, связанного с проявлением “авторской воли”» [60, с. 237–239].

Не могу не назвать дьякона Федора святым вдвойне и мучеником вдвойне; его мучили и новообрядцы-«никониане», и свои же сострадальцы – соузники, не поддерживал же ни один человек на земле. Аввакум не только «велел» стрельцам отбирать от Федора книги (купил их и уничтожил) и бить его, но и «в весеннее половодье научил стрельца просечь борозду к уже затопленной избе Федора, “да паче притекает сверху вода”» [6, Феодор Иванов]. Кротость Федора, терпение, убежденность в правоте своего дела, полноту упования на Бога и любовь к своим сострадальцам-мучителям не могут выразить человеческие слова. «Да паче притекает сверху вода» – следовательно, пол в земляной тюрьме был ниже уровня земли.

Следует присмотреться немного к «рогам антихристовым». В письме, посланном 1.9.1669 Ивану Аввакумовичу на Мезень, дьякон Федор писал из своей земляной тюрьмы, что в России отступление от веры «происходити будет цари нечестивыми: то суть рози антихристовы – ими силно дело все отступническое, без тех же не мощно. Два рога от земли исходяща виде <ап. Иоанн> Богослов <в Апокалипсисе>: един от тех есть, вторый же по нем будет, пособитель же злу» [261, с. 260]. То есть, один рог антихриста – нечестивый царь Алексей Михайлович – «есть», второй рог – нечестивый царь «по нем будет, пособитель же злу». Ясный, простой, не замутненный злобой, объективный и оказавшийся пророческим в отношении царя Федора Алексеевича взгляд на русские (и, как считал, конечно, дьякон Федор, мировые) события. Аввакум же в 1676 г. писал, отвечая на «Возвещение» (см. с. 185): «два же рога у зверя – две власти знаменует: един победитель, а другий – пособитель; Никита по Алфавиту, или Никон, а другий пособитель – Алексей» [261, с. 263]. То есть главный виновник отступления – патр. Никон, царь же Алексей – «пособитель». Ослепленный ненавистью к Никону, который в 1676 г. уже 17 лет был не рогом, не победителем и даже не пособителем, а ссыльным монахом (а жил Аввакум уже 9 лет в яме по приказу не Никона, а царя, и будет сожжен вскоре по приказу второго царя), Аввакум в этом письме исказил действительное положение вещей, и, благодаря его авторитету среди старообрядцев, этот искаженный взгляд дожил до наших дней.

3.3.1669 умерла царица Мария Ильинична Милославская, через 2 дня – ее новорожденная дочь, в том же году умерли царевичи Симеон и Алексей Алексеевичи, а 2.1.1670 умер Неронов. После этих смертей репрессии против старообрядцев усилились по всей России; к этому усилению репрессий можно отнести и Пустозерскую казнь 14.4.1670, когда решение об этом усилении дошло туда из Москвы. В этот день Лазарю, Федору и Епифанию вторично резали языки и рубили правые руки; Епифанию отсекли 4 перста, Федору – руку «поперег ладони». Аввакума было приказано держать в одиночной тюрьме на хлебе и воде «вместо смертной казни».

«В марте <того же года> на Мезени <, куда приказы из Москвы приходили быстрее, чем в Пустозерск,> были повешены ученики Аввакума Федор юродивый и Лука Лаврентьевич. Сыновья Аввакума Иван и Прокопий, переписывавшие и пересылавшие писания пустозерцев, были приговорены к той же казни, но «повинились», и были вместе с матерью посажены в земляную тюрьму» [63, ч. 1, с. 20]. Аввакум простил им этот грех в письме к семье [263, с. 400].

Отвлекаясь, расскажу об Иване Аввакумовиче и о старообрядческой святыне Петербурга; о ней, вероятно, знают немногие: «После казни отца Иван еще десять лет находился в ссылке на Мезени. <…Иван и Прокопий Аввакумовы были освобождены из мезенской ссылки в январе 1693 г. по ходатайству «Василия Васильевича Голицына» [263, с. 400]. Затем> в Москве Иван, повидимому, выступал в роли старообрядческого священника. В 1717 г. он был арестован по делу о распространении раскола, осужден “в Кириллов монастырь в вечное пребывание” и, измученный допросами и переездами, умер 7 декабря 1720 г. в возрасте 76 лет, находясь в С. -Петербургской крепости за караулом» [47, с. 284].

Нужно пояснить: маловероятно, но не невозможно, что Иван Аввакумович не только «выступал в роли старообрядческого священника» (неясно, как следует это понимать), но и был им в точном смысле слова, так как: 1) он не должен был быть рукоположен в священство до 1655 г., потому что был сли-шком молод; но в тогдашней ситуации и по просьбе отца он мог быть рукоположен и до правильного возраста; так были рукоположены сам Аввакум, Никита Минин и мн. др. в то время; 2) хотя после 1655 г. в России и не было епископа, который мог бы рукоположить его по старому чину открыто, не таясь, однако, несколько епископов, преданных в душе старому обряду (см. об этом с. 195), могли сделать это тайно по просьбе его отца; впрочем, и о таком факте сведений у нас нет. Но если он и не был, что вероятно, священником, несомненно, он, в тени, так сказать, авторитета своего отца, обладал и сам большим авторитетом среди старообрядцев и, возможно, большим запасом святых даров, приготовленных его отцом (что, впрочем, маловероятно, так как в Пустозерской ссылке служение литургии было, по-видимому, невозможно, хотя достоверно мы этого не знаем; рассылка же из Пустозерска святых даров могла бы осуществляться не с большими затруднениями, чем рассылка рукописей, и теми же способами, в первую очередь – на Мезень, сыновьям) или другими старообрядческими священниками, пережившими Аввакума и дожившими до конца XVII в. Если так, то, раздавая эти дары готовящимся причаститься и, вероятно, принимая от них исповедь (что, при отсутствии священника, допустимо и монахам и даже, в исключительных ситуациях – какой и была ситуация того времени – мiрянам; в том, что он не был монахом, тоже нет уверенности), он, отчасти, выполнял функции священника.

Отмечу кстати, что все (насколько я знаю) священники, оставшиеся верными старому обряду, не имели антиминсов и поэтому «не могли служить литургий, и тот, у кого было более старых запасных даров, делался самым влиятельным человеком. <…> Старообрядцы в то время нигде не служили обедни, и у них повсюду чувствовался крайний недостаток в святых дарах. Запасные дары мешали с мукой и испеченные из этой муки хлебы принимали, как таинство. В Калуге стояла одна ветхая церковь Покрова Богородицы. Много лет уже не отправлялось в ней, за ветхостью, церковной службы; но церковь не была нарушена: в ней был и престол, и антиминс, освященные еще при патриархе Иосифе, и иконостас времен Ивана Грознаго. Старик <священноинок> Феодосий <Ворыпин>, уже более полувека не служивший обедни, изыскал случай ночью, в великий четверток 1695 года, совершить в этой запустелой церкви литургию и освятить запасные дары. <…> Святость даров, освященных Феодосием, была для всех несомненна; даже самые беспоповцы просили у него совершенных им даров. Феодосий разослал частицы их по всем сторонам, где жили старообрядцы» [102, с. 36], [293, с. 944]. Замечательно свидетельство о беспоповцах, желавших в конце XVII в. причащаться правильно освященными дарами. Антиминс освящает епископ, епископа у старообрядцев не было, а старые антиминсы власти, понимая их значение для старообрядцев, тщательно охраняли.

Старообрядцы XVII в. «ценили» и берегли св. дары, освященные основателями старообрядчества – исповедниками и мучениками. Так, в мешке Епифания Пелшемского, «отнятом при обыске, бережно хранились просвиры протопопа Аввакума, Соловецкого монастыря, старца Досифея» [253, с. 391].

Был арестован в Москве и «в конце 1670 г. казнен инок Авраамий» [63, ч. 1, с. 20]. (Но: арестован 6.2.1670, провел 2 года в тюрьме, «подвергаясь допросам и избиениям. <…> Под арестом <…> писал челобитные, послания и публицистические повести, составлял сборники сочинений своих единомышленников, продолжал переписку с пустозерскими узниками. <…> Сожжен в апреле 1672 г.» [60, с. 119, 138–139]. «Весной 1672 г. на Болотной площади – против Кремля за Москвой-рекой, куда выходил государев сад, где <…> казнили еретиков и разбойников, – Авраамий был сожжен» [63, ч. 1, с. 33]). Был сожжен дворецкий Салтыковых Исайя, бит батогами молодой князь И. Хованский. На Кольском полуострове был рассечен напятеро старец Иона, сожжены: в Киеве стрелец Иларион, в Казани 30 и во Владимiре 6 сторонников старого обряда, в Холмогорах юродивый Иван, в Печенгском монастыре ссыльный Иван Красулин.

Ф. П. Морозова предвидела близкую мучительную смерть и в конце 1670 г. тайно приняла иночество с именем Феодора; постригал иг. Досифей. При этом она «не только не удалилась в монастырь, но даже не уехала из столицы. Чтобы избежать благословения никонианских священников, лучше всего было бы укрыться в одном из своих имений, например, в селе Городище на берегу Волги. Однако Феодора не желала покидать Москву и вела себя вызывающе, обличая никониан: “…и в дому своем при гостех, и сама где на беседе”. В домах столичной знати с сочувствием слушали, как приехавшая в гости боярыня “при множестве слышащих поношаше их блядство заблуженое” <то есть никоновский обряд>» [112, с. 163]. «Во время второй женитьбы царя Алексея Михайловича в январе 1671 г. на Наталье Кирилловне Нарышкиной, Морозова как самая знатная из придворных дам должна была <…> стоять впереди всех боярынь и произнести титул царя, а после поцеловать у него руку и принять благословение у архиерея-никонианина, венчавшего государей. Она не могла этого сделать и отказалась явиться» [174, с. 96]. В ночь на 16.11.1671 были арестованы она и ее сестра кн. Е. П. Урусова. При аресте Морозовой инокине Мелании (ее духовной наставнице) удалось скрыться и организовать в Москве тайную женскую общину. Возглавлял отряд, арестовавший сестер, Чудовский архимандрит Иоаким (будущий патриарх) [174, с. 97].

Огромное имущество Морозовой было распродано, а вотчины розданы боярам; это «свидетельствовало о том, что ее участь была предрешена» [112, с. 167]. Ее сын Иван Глебович умер от горя (или, как сказано в житии Морозовой, был залечен царскими докторами) в 1672 г. [47, с. 313].

(Родившийся в 1652 г. «мальчик отличался удивительной красотой, на которую, по словам Анны Вельяминовой, хотелось молиться и ставить свечи у его лица, как у лика святого на иконе. Внешность и умственные способности Ивана приводили в восторг самого царя, который неоднократно говорил о том, что надеется когда-нибудь увидеть молодого Морозова в числе своих приближенных. Как-то Анна Михайловна Ртищева-Вельяминова завела с Федосьей Прокопьевной разговор о <ее> сыне и стала уговаривать ее подумать если не о себе, так хоть о ребенке, который в случае опалы окажется просто без средств к существованию. Морозова ответила, что любит своего сына больше жизни, поэтому заботится о его душе и не даст ее испоганить никонианам» [174, с. 94]).

Ее братья «поддерживали сестер <храня верность старому обряду> и были высланы из Москвы, а князь П. С. Урусов отрекся от своей жены и тем снискал царскую милость. Он сумел склонить сына Василия на свою сторону, и только двое дочерей остались верны несчастной матери.<…> Когда Евдокия томилась в заточении, кн. П. С. Урусов развелся с ней <на каком же, с точки зрения церковного права, основании?> и женился <…>. Одновременно <…> царь пустил в раздачу поместья мужа Марии Герасимовны <Даниловой>» [112, с. 167–170]. Зимой 1673 г. Морозову, Урусову и Марию Герасимовну Данилову жестоко пытали на дыбе и огнем ([89, с. 380]), «держали полунагими на снегу» [174, с. 102], били плетьми и угрожали приготовленным уже костром. «Во время пытки их увещевал патриарх Питирим. <…> После пыток ослушниц Питирим предложил сжечь их, “да бояре не потянули”» [112, с. 168–169]. «После трех дней пытки <…> за мученицу-боярыню вступилась царевна Ирина Михайловна <; это еще больше озлобило царя…>. В отместку за заступничество царевны Алексей Михайлович осенью 1674 года приказал перевезти Морозову, Урусову и Данилову в особенно строгую <земляную> тюрьму в Рождественском монастыре в Боровске» [25, с. 248–249]. «Марью Данилову посадили в тюрьму с уголовниками, где она подвергалась всяческим унижениям и издевательствам» [174, с. 103]. Это при том, что царевну Ирину Михайловну «царь после смерти родителей почитал вместо матери и обычно во всем слушался» [174, с. 103] – каково его озлобление! В апреле 1675 г. у них была отобрана одежда, пища, книги и иконы; в конце июня были сожжены 14 боровских заключенных, в том числе священник Полиевкт, инокиня Юстина и слуга Морозовой Иван. 29.6 было запрещено давать узницам пищу и питье, 11.9 умерла от голода и холода Е. П. Урусова, в ночь на 2.11 – Морозова, а 1.12 – М. Г. Данилова. «Получив известие о смерти Морозовой, царь повелел сохранить это в тайне <…> на три седмицы» [112, с. 157], вероятно, опасаясь недовольства многих и, особенно, своей сестры Ирины Михайловны. И через 2 месяца умер и сам «тишайший» царь Алексей Михайлович, завершив, таким образом, свою жизнь этой даже по тем временам необычной жестокостью и соловецкими казнями.

Отмечу, что старший из братьев Морозовой – Федор – был, вероятно, автором жития своих сестер – мучениц, хотя есть мнение, что автором был дворецкий Морозовой Андрей «брат Исайи сожженного» [258,с. 341–342]. Второй ее брат – Алексей – «убежденный приверженец церковной старины <…> был одним из участников заговора <на жизнь имп. Петра>, присужденным к казни» [63, с. 57], «потаенным раскольником». Он был четвертован [138, т.1, с. 389, 392]; см. с.

Отмечу, для характеристики царя Алексея Михайловича, что «во всей этой истории <ареста и пыток сестер> не было человека, который вел бы себя столь беспринципно, как князь П. С. Урусов <…>. В столь двусмысленной для него ситуации он сохранил полное доверие царя и вместе с ним чин кравчего, в обязанности которого входило, в частности, следить за тем, чтобы царю не дали с питьем какой-нибудь отравы» [112, с. 170]. Какого человека царь Алексей Михайлович счел достойным столь доверительной и ответственной службы! – исполняя которую, тот не воспользовался исключительной близостью к царю и не попросил его сжалиться над женой; а может быть, и попросил (мы этого не знаем), но ожесточение царя перевесило все просьбы. «Едва минули сорочины по усопшей Евдокии Урусовой, как 14 января 1676 г. сын страдалицы – кн. Василий Петрович был пожалован в комнатные стольники» [112, с. 173]. А в мае сам кн. Петр Семенович был пожалован в бояре [112, с. 374].

Юродивый Киприан, добровольно последовавший за Аввакумом, был казнен отсечением головы в Ижме под Пустозерском 7.7.1675.

Иг. Досифей освятил первую старообрядческую церковь на юге России (на р. Чир, в 50 верстах от впадения ее в Дон) 21.3.1686 и вскоре мирно скончался, не возвращаясь в Великороссию. Был противником самосожжений и полемизировал по этому вопросу с Аввакумом.

Священноинок Феодосий (Ворыпин) перешел с Дона на Керженец и организовал здесь поповские скиты. Был арестован в 1686 г., затем бежал в Польшу, возглавил Ветковское старообрядческое поселение и дожил до глубокой старости.

Инок Корнилий участвовал в попытке организовать восстание Ниловой пустыни Осташковского уезда Тверской области против новых книг. Затем бежал на Север, жил на р. Водле и в окрестностях Пудожа, умер 21.3.1695 на р. Выг, 125 лет от роду. Был чрезвычайно уважаем и имел много последователей среди противников реформ; благословил основание Выговской пустыни.

Инок Савватий (дьяк Семен Башмак) в начале 1670-х гг. пребывал в заключении в земляной тюрьме Новоспасского монастыря. Вероятно, там и умер вскоре, не менее 70 лет от роду.

Федор Трофимов, в иночестве Филипп, жил на Севере, помогал переписке Пустозерских узников, «нача звати Корнилия, еже идти на муки. <…> Пойде к Великому Новуграду. И тамо был схвачен и отправлен в Москву <…и> дерзновенно царя обличив и по многих муках и томлениях огнем сожжен бысть, скончася» [63, с. 132] после 1676 г.

Весть о воцарении Федора Алексеевича оживила по всей России надежду старообрядцев на поворот вспять церковной политики; как только эта весть дошла до Пустозерска, Аввакум написал челобитную молодому царю. Все лучшие слова, какие мог от всего сердца написать о русском царе русский человек, предстоящий близкой смерти, есть в этой челобитной: «Милостив буди мне, господи. Помилуй меня, Алексеич, дитятко красное церковное. Тобою хощет весь мiр просветитися, о тебе люди Божии расточеннные радуются, что Бог дал нам державу крепкую, незыблемую. Если не ты по Господе Бозе, кто нам поможет?» Но Аввакум и в этой челобитной, от которой зависела его и многих жизнь, не пытался смягчить своей ненависти к Никону и «его» реформам. Не приукрасил он и своего отношения к умершему царю, отцу нынешнего: «Бог судит между мною и царем Алексеем. В муках он сидит – слышал я от Спаса, и то ему за правду» – такая дерзкая прямота была в России совершенно немыслима и, возможно, определила судьбу автора. И далее о всем проведении церковной реформы: «Чудо! Как то в познание не хотят прийти! Огнем да кнутом да виселицей хотят веру утвердить! Которые-то апостолы научили так? – не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолам так учить, еже бы огнем да кнутом да виселицею в веру приводить. Татарский бог Магомет написал в своих книгах сице: не покоряющихся нашему преданию и закону повелеваем их главы мечам подклонить. А наш Христос ученикам своим никогда так не повелевал. И ти учители явно яко шиши антихристовы, которые, приводя в веру, губят и смерти предают; по вере своей и дела творят таковы же»; цит. по [2, c.229]. И позднее он просил своих корреспондентов молиться о царе Феодоре: «Добрый он человек, спаси его Господи». «Добрый» царь Федор Алексеевич не спас, однако, пустозерских страдальцев от смерти. 8.2.1682 он требовал от духовного собора ответа – как поступить с «раскольниками. Ответ собора – “по государеву усмотрению”» [47, с. 319]; 14.4.1682 – в страстную пятницу – Аввакум, Лазарь, Епифаний и Федор («по настоянию нового Московского патриарха Иоакима» [4, с. 101]) были сожжены в срубе «за великие на царский дом хулы». «По народному преданию, записанному в XVIII в., протопоп Аввакум предсказал царю скорую кончину после своей казни» [47, с. 320]. Замечательна осведомленность и точность Аввакума – царь Федор был в личной жизни очень, действительно, добрым человеком; и не только в узком смысле этого слова, то есть мягким и доброжелательным, но и в широком (который, вероятно, и имел в виду Аввакум) – разумным, верным своему слову, культурным. Подробно о нем см. [183].

Аввакум назвал царя Федора Алексеевича добрым не для комплимента; царь, действительно, не был жестоким вообще, и по отношению к старообрядцам, в частности. Но «в личных отношениях Федора Алексеевича с патриархом Иоакимом <…> патриарху демонстрировалось максимальное почтение, и в вопросах, относящихся к его <патриарха> компетенции, государь шел на уступки, которые, может быть, были для него болезненны. <…Например,>» проект Федора Алексеевича <увеличения числа русских епархий и, соответственно, уменьшения архиерейских доходов> встретил столь упорное сопротивление патриарха и архиереев, что от него не осталось почти ничего. <…> Главой сопротивления был патриарх» [183, с. 261, 269]. На соборе 1681 г. «сорвав епархиальную реформу, архиереи лишили смысла второй важнейший вопрос царя: о ”неразумных человеках”, отколовшихся от церкви. Соборное постановление игнорирует содержание царского предложения <…>. Вместо просвещения и разумного попечения о пастве архиереи считают необходимым, чтобы Федор Алексеевич указал ужесточить борьбу с расколом всей силой светской власти. Духовные владыки требуют “отсылать к градскому (светскому) суду” и казнить староверов, вменить преследование раскольников в обязанность всем воеводам, приказным людям, помещикам и вотчинникам, указать местной администрации ”по посылкам архиерейским” направлять против раскольников воинские команды» [183, с. 271]. Мягкий царь Федор, увы, уступил и в этом.

Убежденно осуждая, таким образом, в знаменитой челобитной 1676 г. насилие в делах веры, Аввакум в ней же писал: «А что, царь государь, если бы ты мне дал волю, я бы их студных и мерзких жеребцов, что Илья пророк, всех что собак перепластал в один день. Сперва Никона – собаку рассек бы начетверо, а потом и никониан»; цит. по [2, c.229]. В одном из писем Аввакум рекомендовал своему последователю так поступить с пришедшим в его дом «никонианским попом»: «Как он приидет, так ты во вратех тех яму выкопай, да в ней роженья натычь, так он и абрушится тут, да и пропадет. А ты охай, около ево бегая, бутто ненароком»; цит. по [52, с. 140]. Царя Алексея Михайловича он призывал: «Возьми еретиков тех <то есть “никониан”,…> и пережги их, скверных собак, латынников и жидов. <…> Право, будет хорошо»; цит. по [52, с. 145]. Было бы неверно уравнивать (как делают некоторые исследователи той эпохи) эту предполагаемую жестокость Аввакума к предполагаемым побежденным противникам и реальную жестокость царя и властей, уже казнивших и запытавших до 1676 г. многие сотни старообрядцев. Жестокость Аввакума была, так сказать, ответной, и только предполагаемой. Сам Аввакум, конечно, не замечал противоречия в своих посланиях между жестокостью и гуманностью, что вполне понятно, учитывая его душевное состояние. Никто из основателей старообрядчества, кроме Аввакума, насколько я знаю, мстительности и жестокости по отношению к «никонианам» не высказал.

В 1724 г. Синод объявил «по поводу отобранной у московских старообрядцев иконы с ликом пустозерского страдальца <…,что> власти <…> прямым зачинщиком и вождем бунта <…6.1.1681> считали Аввакума. <…> Мы вправе верить синодскому документу. Аввакум с его громадным у старообрядцев авторитетом был в состоянии из Пустозерска руководить столичным бунтом» [40, с. 28, 30]. Аввакум был казнен в следующем году либо потому, что такое «руководство» действительно было, либо потому, что так думали власти, в частности патр. Иоаким. «Располагая новыми материалами, гораздо более ранними, чем Объявление 1724 г., и, что самое главное, исходящими на этот раз не из официальной среды, а, напротив, из самого дома Аввакума, мы уже без всяких сомнений должны ставить казнь Аввакума и его соузников в прямую зависимость от московского бунта 1681 г.» [263, с. 398].

27.4.1682 (через 13 дней после смерти Аввакума) умер царь Федор Алексеевич, возможно, отравленный мачехой. Летом в Москве народ восстал против правительства спешно, по-заговорщицки, провозглашенного царем малолетнего Петра (в обход старшего брата Ивана). Челобитная царям Иоанну и Петру Алексеевичам «была утверждена 21 мая на “кругу” Титовского полка. <…В ней говорилось:> “Надобно, братие, лучше всего постоять за старую православную христианскую веру и кровь свою пролияти за Христа”»; цит. по [111, с. 171]. «Движение раскольников <…> являлось составной частью московского восстания 1682 г. <…> Среди москвичей и других людей, принимавших в нем участие, было немало приверженцев старой веры. Из 14 тысяч <участвоваших в восстании> стрельцов примерно половина была раскольниками. В выступлениях раскольников против официальной церкви, которые начались уже в мае 1682 г., в религиозной форме отражался социальный протест против светской власти, которую всегда поддерживала церковь. Стрельцы вначале поддержали раскольников, но после религиозного диспута в Кремле 5 июля 1682 г. покинули их. Под влиянием раздоров в своей среде, подкупа правительства стрельцы отвернулись от раскольников и арестовали их предводителей, в том числе <прот.> Никиту Пустосвята <Добрынина;…oн> был казнен на Красной площади 11 или 12 июля» [62, с. 296]. «Он был “главосечен и в блато ввержен, и псам брошен на съядение”» [25, с. 299]. Но: «Существует предание, будто бы после казни Никиты его почитатели подобрали его обезглавленный труп с лобнаго места, купили у палача голову и с великим благоговением вывезли бренные останки Никиты в гор. Гжатск, Смоленской губ., где и похоронили на старом кладбище, поставив над могилою простой деревянный осмиконечный крест без всякой надписи. Каждый год в день казни Никиты в гор. Гжатск собирается толпа богомольцев-раскольников отовсюду» [6, «Никита Пустосвят»]. Другой руководитель старообрядцев в 1682 г. и участник диспута 5.7 в Грановитой палате против патр. Иоакима – инок Сергий (до пострижения Семен Иванович Крашенинников – духовный сын прот. Аввакума) – был арестован, но сумел бежать. «Подкуп правительства» – сказано очень деликатно; фактически стрельцов по приказу царевны Софьи попросту подпоили («Их по очереди пригласили на царское угощение, выставив на 10 человек по ушату пива и мерке меду, и они о старой вере “и думать перестали”» [6, «Никита Пустосвят»]), и они схватили и выдали властям старообрядцев-книжников – участников диспута 5.7.

По поводу победы над восставшими стрельцами было установлено с 1684 г. по приказу правительницы-царевны Софьи особое церковное воспоминание. В 1689 г. она и царь Иван Алексеевич «5 июля <…> оба прибыли в Успенский собор на молебствие по поводу победы над раскольниками в этот день в 1682 г.: “что в прошлом во 190 г. <то есть в 7190 г. от сотворения мира, то есть в 1682 г. по Р. Х.> июля 5 дня милостию всесильного бога <…> раскольщики и церкви божии противники распопа Микитка Пустосвят с его советники попраны и побеждены и искоренены”» [138, т.1, с. 52, 76]. «Введенное Софьей в этот день молебствие в воспоминание победы над Никитою Пустосвятом и раскольниками с 1690 г. более не совершалось» [138, т.1, с. 105].

Доведя описание начала раскола Русской Церкви до смерти протопопов Аввакума и Никиты, я остановлюсь. Подводя итог описанному, нужно отметить, что «идеология, созданная первыми старообрядцами, очень быстро распространилась среди угнетенных классов, и в первую очередь нашла отклик у русского крестьянства, видевшего в официальной церкви воплощение всего действующего мiропорядка. <…> Однако, <…> несмотря на относительный успех старообрядческой пропаганды в народе, до всенародной “кампании неповиновения” реформе дело не дошло» [60, с. 27–28]. «Во второй половине XVII в. верхи Русской православной церкви, к великому ее несчастью и вопреки воле многих верующих, упорно стремились спрятаться за “караул” и вполне закономерно превратились в начале следующего столетия в духовный департамент военно-полицейской империи. Как ни печально, даже столь истово благочестивый монарх, как Федор Алексеевич, пришелся им не ко двору. Именно патриарх Иоаким возглавил оппозицию ему, провалил и извратил реформу гражданских и церковных чинов. Опасаясь, что царевич Иван Алексеевич может способствовать продолжению курсу единокровного и близкого с ним по образованию брата, архипастырь стал видным членом заговора, приведшего “в тот же час” после смерти Федора на неостывший престол Петра. Воистину, высшие иерархи сами напрашивались на дубину своего ставленника и избранника!» [183, с. 273–274]; то есть Петра.

Малорезультативно задаваться вопросом: что было бы, если бы было не то, что было? То есть, что было бы, если бы «дело дошло до всенародной кампании неповиновения»? Но все же немного подумать об этом можно (если не задумываться, конечно, была ли в то время вообще возможна по какому бы то ни было поводу «кампания неповиновения»). Годом максимальных возможностей для старообрядческого движения следует считать 1682-й. Что было бы, если бы в этом году оно, поддержанное стрельцами и «всенародной кампанией неповиновения», победило? То есть, что было бы, если бы царевна Софья и ближайшие бояре, подталкиваемые толпой на Красной площади и подавляющим большинством стрельцов (а не половиной, как, вероятно, было в реальности) и солдат и офицеров полков иноземного строя (эти солдаты и часть офицеров ведь тоже были православные русские люди), поддержавшим вождей старообрядчества твердо, неподкупно и, если можно так выразиться, неподпойно, признали правоту доводов прот. Никиты Добрынина в диспуте против патр. Иоакима? Такая ситуация не представляется невероятной; она могла бы быть и еще более вероятной, если бы была жива (в этом случае она обязательно присутствовала бы на диспуте 5.7.1682) царевна Ирина Михайловна – убежденная сторонница старого обряда; но она умерла 8.2.1679.

Было бы вот что: 1) Страшный (без преувеличения; см. об этом [62], [138]) властям 1682 год надолго им запомнился бы. Народ тоже запомнил бы его надолго.

2) Вернулся бы и пользовался впредь неоспоримым авторитетом старый русский обряд.

3) Поменялась бы вся высшая русская церковная иерархия, в том числе епископат и патриарх.

4) Константинопольский патриарх одобрил бы совершившееся, сочтя изменения малозначительными и напомнив, что его предместник не участвовал в соборе 1666–1667 гг.

5) Более к грекам и малороссам за руководством уже не обращались бы, и неудачное приглашение их на должность учителей запомнилось бы надолго, как неприятная (и даже, отчасти, постыдная) деталь давно прошедшего. Их влияние вернулось бы к до-никоновскому уровню.

6) Царская милостыня грекам существенно сократилась бы, что повлекло бы за собой корректировку внешне-политической тактики (но не общей стратегии). Огромная «прореха» в государственных финансах была бы закрыта.

7) Сильно и на довольно продолжительное время возрос бы авторитет русского духовенства, в котором важнейшие посты заняли бы прот. Никита Добрынин и иже с ним.

8) Оно и действительно, стало бы честнее, смелее и независимее, так как руководящие посты в нем заняли бы люди (среди которых были и достаточно образованные для этого), самоотверженно выдержавшие борьбу против государственной карательной машины и невежественных сжигателей типа патр. Иоакима.

Сам же он был бы, вероятно, разоблачен, как глава заговора против воцарения законного наследника короны (царевича Ивана Алексеевича), а, возможно, и как организатор (вместе с мачехой царя – Натальей Кирилловной Нарышкиной – см. с. 409) постепенного отравления царя Федора Алексеевича, закончившегося смертью царя 27.4.1682. Без его 26-летнего патриаршества многое в России шло бы иначе. «27 апреля <1682 г.> патриарх Иоаким благословил беззаконие такого размаха, такой степени цинизма, что государство содрогнулось, зашатался трон, покатились с плеч многие начальственные головы, власть и господство стали призрачными, иерархия Русской православной церкви ступила на грань пропасти, руки сильных опустились от ужаса. <…> Патриарх выступал важной, если не главной фигурой дворцового переворота, и проявил политическую волю. Иоаким объявил, что Петр <…> избран на царство представителями всех сословий, Земским собором, под архиерейским руководством, “всенародно и единогласно”. <…> Обман патриарха и его сторонников был немедленно опровергнут народным восстанием против узурпаторов. <…> В отравлении Федора были абсолютно убеждены восставшие стрельцы, солдаты и горожане, проводившие сыски и казни “отравителей”, как рассказывают современные русские, польские, датские и немецкие источники» [183, с. 292, 294,295,305].

(Патр. Иоаким, избранный для руководства Русской Церковью царем Алексеем Михайловичем, даже на фоне той жестокой эпохи был лжив и жесток отвратительно. В 1664 г., то есть задолго до своего патриаршества, он говорил: «Я не знаю ни старыя веры, ни новыя, но что велят начальницы, то и готов творити и слушать их во всем» [4, c.98]. Думаю, что это было сказано не искренне, но с лукавством, с целью облегчить себе подъем по иерархической лестнице; этот подъем полностью зависел от «начальников». «Позже он проявил себя иначе и стал властным и решительным главой церкви» [25, с. 249], и жестоким и бескомпромиссным гонителем старого обряда. На его совести Соловецкий разгром, Ф. Морозова, Аввакум и иже с ним, Никита Добрынин, Никита Зюзин, Сильвестр Медведев, К. Кульман, К. Нордерман, деканонизация Анны Кашинской и кровавые «Софьины законы» (о них см. с. 491–492); я, вероятно, знаю не все, но и этого достаточно). «Решительнейшим преследователем раскольников был предпоследний московский патриарх Иоаким (1674–1690), в сущности сам наихудший раскольник, образец невежества и фанатизма» [101, с. 28]. Он и действительно был образцом невежества, о чем прекрасно знали его оппоненты – основатели старообрядчества. Он «говорил всегда по бумажке, речи <…ему> обычно писал знаменитый поэт и просветитель Карион Истомин» [183, с. 244]. Если бы не патр. Иоаким, то не воцарился бы Петр и, возможно, появилась бы новая русская династия – Голицыны-Романовы; в этом случае после его смерти был бы избран иной патриарх – гуманный и разумный, и Россия развивалась бы спокойно и уверенно. Боярина В. В. Голицына (который, если бы стал основателем новой династии, повел бы развитие России по нормальному, естественному пути) патр. Иоаким «ненавидел» [6, «Иоаким»], как и его протеже – Петр, сославший Голицына с семьей в Яренск, а затем в Пинежский Волок, где тот и умер. Портрет Иоакима показывает строгого аскета – [138, т.1, с. 102].

9) Оно вернулось бы, хотя бы отчасти и на время, к программе «боголюбцев» (см. с. 23–25), то есть, в том числе и к организации школ и книгопечатания в русле русской богослужебной традиции.

10) Оно смелее и строже, чем это было в реальности (говоря точнее, в реальности этого вообще не было), наблюдало бы за личной жизнью и политикой русских царей, что сделало бы невозможным начатый имп. Петром I придворный разврат (во всех многих смыслах этого слова) всего XVIII в. (подобного которому в России ранее не только не бывало в реальности, но и в мыслях и в страшных снах) и имело бы огромное значение для русского народного монархизма (который был психологическим фундаментом русской государственности), и, следовательно, для всего будущего, включая начало ХХ в. Пушкин, сжато и образно выражая эту мысль, писал о имп. Екатерине II: «Развратная государыня развратила и свое государство». «То, что в России функция Церкви как общественного контролера за властью по поводу соответствия последней христианским нравственным нормам до опреденного времени <до середины XVII в.> была очень важным элементом устойчивости теократической системы, представляется несомненным» [136, с. 64–65]. «Подданные воспринимали изменение церковного обряда как изменение самой веры, и церковная смута лишала власть необходимого нравственного авторитета» [112, с. 112].

11) Самосознание и самоуверенность русских вернулись бы к пред-никоновскому состоянию, что имело бы, конечно, и негативные последствия, и позитивные, в частности, сделало бы неизбежное восприятие иноземных новшеств более разумным, критичным, разборчивым и благотворным, то есть приблизительно таким, каким оно было при царе Федоре Алексеевиче и, затем, при канцлере В. В. Голицыне.

12) Поэтому духовенство, имея поддержку в народе, нашло бы в себе достаточно знаний, силы и смелости, чтобы твердо корректировать реформы имп. Петра I, и они, в результате такой корректировки, выглядели бы иначе и не были бы столь разрушающими. Если бы вообще Петр Алексеевич стал русским царем, что в предполагаемой ситуации почти невероятно. Если бы высшее духовенство состояло из благочестивых убежденных сторонников русских традиций, такая демоническая личность, как царевич Петр Алексеевич, не поднялась бы до трона. Если бы он не стал царем, вся история России шла бы иначе: быстрее, ровнее, без провалов и более «по-человечески»; реформы продолжались бы так, как их начал царь Федор Алексеевич и продолжил В. В. Голицын при правлении царевны Софьи, и все позитивное, чего достиг Петр, было бы достигнуто; было бы сделано больше и прочнее. Можно сказать, что имп. Петр I переломил историю Российского государства так, как его отец и патр. Никон переломили историю Русской Церкви; эти переломы не были залечены. Россия, как ребенок с двумя незалеченными переломами, конечно, росла и развивалась неправильно.

13) Совсем иначе развивалось бы русское искусство.

14) Не были бы сожжены, замучены или изгнаны десятки тысяч и оскорблены, унижены и репрессированы миллионы русских людей, и их муки и смерть, изгнания, оскорбления, унижения и репрессии не лежали бы тяжелым грузом на памяти и судьбах народа и Церкви, как получилось в реальности.

15) Внешнеполитическая стратегия России имела бы прежнее направление, но идея унификации богослужения по греческому образцу была бы оставлена и вскоре забыта. Или, возможно даже, перевернута, и русское правительство вернулось бы к строгостям времен патр. Филарета (но, конечно, не в военно-технической области).

16) Русский народ, выдержав удар по своей вере и победив в борьбе против аморальной власти, почувствовав и осознав себя, в результате этой победы, сильным и свободным, создавал бы (и, вероятно, создал бы), естественно развиваясь, без демона (Петра) на троне, сильное, свободное и правовое, а не крепостническое, лицемерное, коррумпированное и тираническое (как было в реальности) государство.

17) Россия не была бы расколота во всех смыслах этого слова.

Заглядывание дальше этого периода времени, я думаю, не имело бы достаточных оснований и напоминало бы гадание. В общем, если бы в течение жизни ближайшего поколения: 1) Россия сумела бы исправить и унифицировать богослужение и создать и развить духовную школу по мыслям боголюбцев, предотвратив тем самым на будущее возможность появления расколов Церкви, подобных расколу XVII века; 2) удалось бы, благодаря вышепредположенной «корректировке», спокойно и последовательно продолжить реформы царя Федора Алексеевича; 3) Россия выдержала бы военный напор с Запада (который не мог быть очень сильным, так как его тогда осуществляли только бедная и малонаселенная Швеция и ослабевавшая с каждым годом Польша, которые и между собой враждовали и воевали) и с юга (который не мог быть очень сильным, так как империя Османов быстро разлагалась); – то после этого периода единая, нерасколотая Россия развивалась бы «нормальнее», то есть ровнее, спокойнее и быстрее, и, при этом, совсем иначе, чем реальная Россия в реальности.

Социологический аспект проблемы в современных терминах описан так: «Раскол рассматривается как ключевой момент срыва естественной эволюции ценностной сферы российского общества от патерналистской к гражданской. Именно в этом срыве индивидуализации ценностной среды общества я вижу главную причину той легкости, с какой романовская элита смогла осуществить переход страны к колониальному типу развития в середине XVII века. Путь к национальному гражданскому государству европейского типа был закрыт для России именно в ходе ценностной катастрофы Раскола. Благодаря этой беспрецедентной по своим последствиям деморализации общества в XVII веке правящая элита смогла столкнуть государство и общество в пропасть колониального развития на двести с лишним лет. Я увидела в Расколе важную попытку соединить индивидуализацию веры с чувством социальной ответственности общества за судьбу государства. <…> Раскольники пытались осуществить эту эволюцию на базе собственного, аутентичного типа христианства – русского православия. <…> Сейчас трудно говорить о том, имела ли эта попытка шанс на успех в условиях России того времени. Но то, что ее поражение на несколько столетий «законсервировало» негражданский, патерналистский тип социума с соответствующей ему ценностной средой, – несомненно. Несоменнно также и то, что именно эта патерналистская ценностная среда является главной питательной почвой для обеспечения легитимности тоталитарных и авторитарных режимов в глазах российского общества на всем протяжении современной эпохи (от царизма до коммунизма). Я усматриваю прямую связь между срывом индивидуализации веры в ходе Раскола и переходом к масштабному использованию крепостного права в России в его романовском и сталинском вариантах, а по существу, в переходе к особому колониальному типу развития российского общества в рамках собственного государства. Именно поражение общества в ходе Раскола сделало его «согласным» на этот путь, или по крайней мере не способным к значимому конструктивному сопротивлению» [136, с. 15–16]. Со всем этим следует согласиться, кроме непонятного термина «индивидуализация веры». О противостоянии старообрядчества и крепостничества см. с. 561–567.

В отличие от фантастической, реальная дальнейшая история старообрядчества и его отношений с государственной (или, как ее называли старообрядцы, великороссийской, или никонианской) Церковью должна стать предметом особого сочинения, значительно большего по объему, чем предлежащие читателю …… страницы. Я только потрачу 2 страницы на то, чтобы процитировать слова старообрядца, воспевшего в конце ХХ в. позитивную роль старообрядчества в русской истории:

«Незвисимость от государственной бюрократии, в отличие от синодальной православной церкви, деморализованной сервилизмом, укрепляла авторитет старообрядчества в народе и привлекала неофитов. Таким образом, старообрядческая церковь не только процветала, но в определенной степени составляла конкуренцию синодальной церкви. На рубеже < XIX-го и XX-го> веков русское старообрядчество переживало возрождение. Указ о веротерпимости 17 апреля 1905 года и последовавшее за ним распечатывание алтарей позволили старообрядчеству выйти на поверхность социальной и политической жизни России. Этот выход подготовлен был также внутренними процессами, происходившими в старообрядчестве в течение XIX века, а именно: укрепление позиций в деревне – высокая трудовая мораль и социальная сплоченность привели к процветанию старообрядческого крестьянства, накоплению капитала и помещению его в быстрорастущие предприятия (фабрики, заводы, железные дороги и проч.), что создало мощную экономическую базу старообрядчества. Таким образом, финансовая поддержка, независимые позиции, подкрепленные строгой моралью, – все это способствовало возрастанию авторитета старообрядцев в обществе. Если в XIX веке активность старообрядцев распространялась лишь на экономические сферы, то уже к началу ХХ века стал заметен рост их участия в социальной и политической жизни России: они вошли в Думу, участвовали в различных комитетах и обществах. Их влияние на самые разные стороны российской жизни неуклонно возрастало.

<…> Промышленники, вышедшие из старообрядческих семей-кланов – Морозовы, Рябушинские, Прохоровы, – получили прекрасное европейское образование, которое, накладываясь на патриархальное, глубоко нравственное воспитание, полученное ими в крепких семьях, давало удивительные плоды. Эти люди, имея в руках огромные капиталы, так смогли ими распорядиться, что Россия получила высокое, развитое на мiровом уровне производство и в то же время прогрессивные социальные отношения в среде работающих на этих производствах. Как правило, на крупных предприятиях, принадлежащих старообрядцам, рабочие жили большой общиной. Повсеместно распространялся 8-часовой рабочий день, была организована служба социальной помощи и защиты рабочих (обучение, лечение, страховка и проч.). <…> Причем вводимые новшества воспринимались не как новаторство, а как возврат к доброй старине, к золотому веку.

<…> Благотворительность в старообрядческой среде всегда считалась обязательной, поскольку, благодаря патриархальной закваске, капитал никогда не рассматривался как средство для устроения роскошной жизни или как самоцель, но как то, что дано Богом и потому в какой-то мере должно служить и другим людям. Поэтому старообрядцы всегда отличались в сфере благотворительности своего рода даже щедростью и содержали множество благотворительных учреждений: больницы, дома престарелых, детские приюты со школами церковного пения и церковного искусства и т. д.» [61, с. 517–519].

Несомненно, что в основе этого описания лежит историческая правда. Подробнее о старообрядческой благотворительности см. [190, с. 682–687], [346, с. 102–182].