Приморский север Европейской России – бывшая область Великого Новгорода, не знавшая крепостного права, – хранил дух Новгородской вольности и даже некоторой застарелой неприязни к московской власти. Его жители – самостоятельные, трудолюбивые и выносливые (другие там бы не выжили) – привыкли во всех отношениях меньше зависеть от Москвы, чем обитатели средней России, и были этим похожи на казаков и сибиряков. По всей России проводниками реформы богослужения было, естественно, покорное Москве (и, отчасти, присланное из Москвы) духовенство, но именно на Севере (как в Сибири, но не в казачестве) всегда было очень мало священников (даже в монастырях) и церквей, и народ привык обходиться без них. Зато обходясь без священников и церковной службы, северный народ больше молился и читал дома и в многочисленных часовнях, в том числе и готовясь (по особому чину) к причастию, и причащаясь запасными дарами. Мiряне, в среднем и в общем, были, поэтому, на Севере грамотнее и начитаннее, чем где-либо в России, лучше знали богослужебные книги, чаще ими пользовались и болезненнее восприняли их перемену; то же можно утверждать и о местном иночестве, происходящем, естественно, из местного же простонародья, как, например, инок Епифаний. К тому же изъять из родной среды непокорного священника или монаха (связанного, как правило, с местным населением узами родства) и заменить его на присланного из Москвы его послушного коллегу было на русском Севере (как и в Сибири, и как, и даже еще более, в казачестве) очень нелегко, почти невозможно. Да и московские коллеги, естественно, не всегда оказывались настолько послушными, чтобы ехать в край лютых морозов зимой, лютых комаров летом и враждебного, почти сплошь старообрядческого населения, от которого нельзя было ожидать больших доходов, но можно было – больших неприятностей.

«Священники Олонецкой и в особенности Повенецкой Корелии, за немногими исключениями, живут впроголодь, жизнь их почти не отличается от жизни труженика кореляка-крестьянина, жизнь эта полна вечного тяжелого физического труда и всевозможных лишений… Как ни тяжела жизнь корельского крестьянина, но жизнь корельского священника, этого светоча православия в глухой, дикой и холодной северной Корелии, еще тяжелее…<…> Олонецкая губерния не свободна от раскола, и влияние местных расколоучителей <…> может привести нежеланные плоды» [266, с. 845, 847].

Эти ожидания сбывались, а «нежеланные плоды» появлялись, поэтому не всегда синодальным священникам – выпускникам семинарий – хватало терпения и послушания надолго здесь задерживаться. Здесь неизбежно должен был возникнуть (и затем притягивать беглецов из центральной России, тем усиливаясь) очаг сопротивления «Никоновым» реформам; так и случилось.

Духовным (и, отчасти, экономическим) центром всего русского Севера был Соловецкий монастырь. «В октябре 1657 г. в монастырь были присланы исправленные новоизданные служебники “3-х выходов” (М., 1655, 1656 и 1657 гг.) в количестве 15 экз. <…> со строгим предписанием от патриарха использовать эти служебники для церковной службы вместо старых» [60, с. 183]. 8.6.1658 (еще до ухода Никона с патриаршества) собор иноков Соловецкого монастыря во главе с архим. (этот сан настоятель монастыря – ранее игумен – имел с 1651 г. по желанию митр. Новгородского Никона) Ильей (+1659) единогласно (но не единодушно, так как некоторые участники собора подписали его постановления неохотно, под давлением) постановил не принимать новых книг. («Шесть монахов <имена> отправили челобитную патриарху Никону на архимандрита Илью, якобы заставившего их отказаться от новых книг под угрозой смерти» [122, с. 20].)

Указ об изъятии старых книг и обязательном пользовании новыми, и сами новые книги, были посланы не только в Соловецкий, но во все русские монастыри и епархии (для каждого прихода). Он не мог, конечно, быть выполнен (для чего требовалось напечатать очень много экземпляров книг) быстро, но выполнялся по мере напечатания книг; так, еще в письме от 26.12.1697 патр. Адриан заботился о снабжении приходов «исправными» книгами. Соловецкий монастырь, был, вероятно, в числе первых получателей этого указа и новых богослужебных книг.

Очень долго Москва не реагировала на неповиновение знаменитой обители; это позволило монастырю развернуть по всему Северу (для которого он был величайшей святыней и непререкаемым авторитетом) пропаганду против книжных и обрядовых «исправлений». Преемник Ильи архим. Варфоломей был поставлен в настоятели в Москве в 1660 г. без заминки и без требований принять новые книги. В том же году «в монастырь приехал “на покой” бывший архимандрит Саввина-Сторожевского монастыря Никанор» [63, ч. 1, с. 194]. На собор 1666 г. архим. Варфоломей привез от своих монахов челобитную (сам он осторожно ее не подписал) против новых книг, что уже было вызовом Москве. Этот вызов, а также очевидная бесперспективность и опасность для царской политики дальнейшего замалчивания поведения монастыря – культурной и экономической столицы русского Севера – заставили царя и собор принять меры к ликвидации неповиновения. Некоторые монахи были вызваны в Москву для допроса, в том числе составитель первой соловецкой челобитной Герасим Фирсов; он был «сослан оттуда в Волоколамский монастырь» [122, с. 21]. Но: «Его же власти духовнии до самодержца не допустиша, но на пути, яко известнии глаголют, <…> задушиша» [148, с. 163]. В Соловки осенью 1666 г. был прислан следователь – архим. Ярославского Спасского монастыря Сергий – с приказом отлучить от Церкви непокорных и пригрозить им жестокими царскими наказаниями. После диспута Сергия против архим. Никанора и монастырского казначея и головщика Геронтия, монастырский собор постановил, что Никанор и Геронтий победили, доказав правоту старых обрядов и текстов и обличив неправоту новых книг, и отказался принять Сергия, а на угрозы ответил новой челобитной; в ней говорилось, что монахи, если их вынудят, оставят монастырь и уйдут в пустыню, но не покорятся. Требование Сергия и новгородского митр. Питирима (будущего патриарха) выдать сыскной комиссии старые книги из монастырского книгохранилища монахи выполнить тоже отказались, эти книги Сергию не показали и даже не назвали. Отказались и предоставить Сергию полный список насельников. «Так же безрезультатно завершилось расследование другим царским посланником – стольником А. С. Хитрово» [122, с. 21].

В 1667 г. в Москве для Соловецкого монастыря был поставлен архим. Иосиф и послан в Соловки; его, как и Варфоломея, не приняли, а привезенные архимандритами 39 бочек вина и 15 бочек пива с медом «были вылиты в озеро» [122, с. 21]. Присланный вместе с ними архим. Никанор (в Москве притворно обещавший «увещати отцы соловецкия» ([148, с. 162]) за «Никоновы новины») раскаялся в своей слабости, был прощен монастырским собором и остался в монастыре. Монахи послали в Москву новую челобитную, в которой было написано: «Не присылай, государь, напрасно к нам учителей, а лучше, если изволишь книги менять, пришли на нас свой меч, чтобы переселиться нам на вечное житие»; цит. по [2, с. 227–228]. Предвидели ли и предчувствовали ли авторы этой челобитной, что скоро их просьба будет выполнена? В сентябре 1667 г. казначей Геронтий составил пространную челобитную, которая изложила все причины протеста против реформ и стала манифестом родившегося старообрядчества. В ней утверждалось, что близится кончина мiра, христиане повсюду все более отступают от истинной веры, главные отступники – греки, идти за ними нельзя, именно это делают русские царь и епископат (подробно исчислены новшества), лучше умереть, чем присоединиться к идущим по антихристову пути. Эта челобитная (5-я Соловецкая) была сокращенным вариантом «Сказания о новых книгах», написанного Геронтием. Монастырский собор одобрил челобитную, а «новоисправленные книги <монахи> похулили и пометали в море» [60, с. 193]. Отвезшие в Москву эту челобитную (как и все остальные неугодные царю послания соловецкой братии) монахи попали (к чему они, вероятно, готовились заранее) там в тюрьму.

Началась изоляция монастыря; все его береговые вотчины были заняты царскими войсками; духовная оппозиция монахов патриарху и правительству переросла в бунт. Его главарями стали архим. Никанор, казначей Геронтий, келарь Азарий и служка Фаддей Бородин. О архим. Никаноре нужно сказать хотя бы несколько слов. В прошлом он – соловецкий постриженик, монах и (в 1644–1653 гг.) книгохранитель, которого соловчане, послав его в Москву, безуспешно просили себе в настоятели в 1653 г., вместо чего он неожиданно для них и для себя был назначен на почетную и влиятельную должность архимандрита подмосковного Саввина-Сторожевского монастыря. «Протопоп Аввакум, <священноинок> Григорий Неронов и другие бывшие “боголюбцы” в 1664 г. рекомендовали <его> царю в качестве одного из кандидатов на патриаршую кафедру. <…Он> был человеком, хорошо известным царю Алексею Михайловичу, неоднократно приезжавшему в монастырь Саввы-Сторожевского на богомолье. Царю иногда случалось говеть в монастыре, и он имел здесь духовником своим архимандрита Никанора. Архимандриту Никанору принадлежит, как известно, главенствующая роль в соловецком восстании, особенно на последнем его этапе, начиная с 1674 г., когда после высылки из монастыря казначея Геронтия он фактически возглавил вооруженную борьбу соловецких монахов» [60, с. 185, 199]. Отмечу, что «делами Саввина Сторожевского монастыря, находившегося под покровительством государя» ведал не Монастырский приказ, как обычно, а «учрежденный в конце 1654 или в начале 1655 г. приказ Тайных дел, который являлся личной канцелярией царя, <…> который хотел поставить некоторые государственные дела под свой личный контроль» [139, с. 191]. Следовательно, архим. Никанор занимал исключительное место в рядах русского духовенства, быв особенно уважаем и царем Алексеем Михайловичем, и патр. Никоном. В 1666 г. соловчане еще дважды просили его в настоятели.

В 1668 г. началась осада монастыря и тянулась 7 лет; сменилось трое царских воевод. В монастыре было собрано очень много продовольствия, имелось 90 пушек, 900 пудов пороха, достаточное количество ядер; монахи и помогавшие им поморы могли проникать за кольцо осады и пополнять запасы зерна и свежей рыбы; мощные стены монастыря без трудно-поправимых повреждений выдерживали обстрелы. Тысячи богомольцев, ежегодно идущих в монастырь по обычному на Севере обету, поражались невиданному и неслыханному делу: царские войска обстреливали святыню – удел прпп. Зосимы и Савватия, хранителей русского Севера, стреляли прямо по иконам на фасадах соборов и пытались заморить монахов голодом! Обстреливали «порохоначиненными железными ядрами <, которые> безъмилостивно сокрушаху и смерти предаюху» [148, с. 167] – то есть разрывными снарядами. (Власти принимали меры, стараясь не допускать паломников в монастырь; см. [63, с. 520]). Почти все монахи не взяли в руки оружие, но несколько сот бывших с ними в монастыре мiрян, не согласных менять «веру святых Зосимы и Савватия» на «Никонову», в том числе пробравшиеся сквозь кольцо осады поморы и избежавшие казни и пробиравшиеся до монастыря начиная с осени 1671 г. Разинские казаки, оборонялись вполне профессионально; московские войска несли потери. В 1672 г. царским войском были «уничтожены огнем все монастырские постройки, скот был перебит» [122, с. 22]. Весть о твердости исповедников старой, истинной веры, Божией помощи им и их твердыне, и жестокости и безумии новых, еретических властей разносилась по всему Северу. «Среди осаждавших монастырь стрельцов начались волнения. Уже в июне 1673 г. двинские стрельцы в количестве 100 человек отказались стрелять по восставшим – их заменили другими» [122, c.22].

В связи с этим отмечу замечательную подробность: участник событий – соловецкий иеродьякон Игнатий – писал, «что рать, осаждавшая обитель состояла из “немцев и поляков, истинных латынцев”. Войско воеводы Ивана Мещеринова <…> в <…> 1674–1676 <гг.>, действительно находилось под командованием иностранных офицеров, “новокрещеных иноземцев” рейтарского строя, присланных Иноземным приказом из Москвы. <…> При этом правительство, видимо, учитывало большую надежность “новокрещеных иноземцев” при выполнении столь деликатной службы как осада мятежного монастыря» [97, с. 24]. Трое назначенных правительством русских офицеров «под разными предлогами не явились к месту службы – мало кого привлекали лавры разорителей одной из величайших русских святынь. По размышлении, дело было поручено иноземцам майору Степану Келину и ротмистру Гавриле Бушу» [26, с. 343].

Иноческий собор 28.12.1673 постановил не молиться за царя, вероятно, под давлением многочисленных защищающих монастырь мiрян; несогласные с этим монахи, в том числе Геронтий, были высланы из монастыря. (Геронтий, продолжая молиться за государя, не изменил старым книгам, и был за это воеводой Мещериновым окован и заключен в тюрьму. Дальнейшая его судьба неизвестна). Решение собора 28.12.1673 не могло не стать и стало сигналом для решительных действий властей. Мещеринов получил приказ «искоренить мятеж»; в монастыре в это время началась цинга, надежда на «вразумление» царя таяла, уменьшилось количество защитников.

Однако штурм 23.12.1675, несмотря на руководство офицеров-иноземцев, был отбит. Нашелся изменник – старец Феоктист – и указал майору Келину и 50 отборным стрельцам тайный ход в монастырь. Царское войско проникло в монастырь ночью под 22.1.1676. Самыми свирепыми пытками были замучены монахи, в том числе архим. Никанор, и мiряне, всего от 300 до 500 человек или больше 500; 14 иноков бежали и, окруженные ореолом страстотерпчества, разнесли страшную весть по сотням северных сел, острогов и скитов. Тела и части тел мучеников лежали неубранными полгода, и затем были по приказу из Москвы зарыты без всякого богослужения (илл.99). Не помиловали и монастырских иконописцев: «Феодора живописца мудраго со учеником Андреем, мужи елико во обители знамениты» [251, с. 293]. «На зверских казнях соловецких сидельцев настоял» патр. Иоаким [52, с. 329]. Участники бунта, сочтенные менее виновными, были, после телесного наказания, отвезены в том же году в Пустозерск. Там для них не нашлось земляных тюрем, и их куда-то увезли. Монастырь был разграблен стрельцами и лично Мещериновым, попавшим за это под следствие; «в его ладье были обнаружены 2312 руб. и множество ценностей, украденных из монастырской казны» [112, с. 218]. Он пытался вывезти из разграбленного монастыря 205 книг, из которых, вероятно, «лишь 48 были его личной собственностью. <…> Он пробыл в остроге до 1680 г.» [122, с. 23].

(То есть 4 полных года. Вероятно, так молодой царь Федор Алексеевич, по характеру человек очень мягкий, демонстрировал свое недовольство не только поступками лично Мещеринова, но разорением монастыря и убийством иноков вообще).

Затем монастырь был заселен присланными из русских монастырей монахами, служившими по новым книгам. «Первым архимандритом после подавления восстания был Макарий. <…Ему> предписывалось жестоко расправляться со всеми проявлениями раскола среди приверженцев старой веры, “распрашивая со всяким истязанием, сажать в земляные тюрьмы и, разыскав о них допряма, писать к святейшему патриарху”» [122, с. 23] (Иоакиму).

Соловецкие иноки и бельцы, не изменившие старому обряду, и попавшие в руки властей до падения монастыря, содержались в разных монастырях и тюрьмах, причем им было запрещено переписываться между собой. Нарушивший этот запрет монастырский подъячий Иван Захарьев был казнен 17.06.1671 после «жестоких пыток» [63, ч. 4, с. 417–418].

Следует отметить, что спасшиеся иноки, бежав из монастыря, унесли с собой освященные просвиры, как бы предвидя уничтожение архиерейства, оскудение священства в старообрядчестве и острую нужду половины русского народа в причастии запасными правильно приготовленными св. дарами. Старообрядцы почитали и берегли Соловецкие просвиры наравне с просвирами, приготовленными исповедниками и мучениками – знаменитыми защитниками старого обряда. См. с. 348.

Во время осады в монастыре продолжалась литературно-полемическая деятельность, и анти-никоновские сочинения осажденных монахов (архим. Никанора и казначея Геронтия), «попадая в Москву и другие города в центре страны <…>, оформлялись их почитателями в виде “книг” и затем распространялись в народе» [60, с. 189]. В их распоряжении была монастырская библиотека, насчитывавшая, по описи 1676 г., «призванной предотвратить начавшееся разграбление монастыря, <…> 948 рукописей и 530 печатных книг» [63, ч. 1, с. 183]. До «начавшегося разграбления» она, вероятно, была больше.

Количество замученных не должно удивлять; ведь в монастыре заперлись и бежавшие от царских войск монахи, послушники и обетные работники из его береговых и островных скитов. В начале осады запершихся было значительно больше, но трудностей с пропитанием не возникло. За 7 лет часть осажденных погибла от ран, часть (в том числе монахов), не желая участвовать в вооруженном бунте, перебежала в царский лагерь, (часть из них по-прежнему, однако, не соглашаясь молиться по новым книгам), часть (как Геронтий) была выслана, часть бежала с островов и скиталась в лесах. Не должно удивлять и то, что замученных не погребали с хотя бы минимизированной церемонией; причиной «было решение властей не хоронить старообрядцев в освященной земле, приравнять их к еретикам и самоубийцам. <…Поэтому же и> тело боярыни Морозовой в рогоже и без отпевания зарыли внутри стен Боровского острога». Зная о такой ожидающей его тело посмертной участи, Аввакум, не для красного словца и не преувеличивая и не пророчествуя, а просто как факт, писал: «Аз же, принуждением вашим, не сподоблюся савана и гроба, но наги кости мои псами и птицами небесными растерзаны будут и по земле влачимы»; цит. по [40, с. 35]. Это и осуществилось в точности.

Жестокость казней не выдумана старообрядцами, но не подлежит сомнению; инок-предатель Феоктист писал «в своей челобитной царю <…:> “ратные люди в город Соловецкого монастыря вошли… и церковных мятежников… побили, а иных пущих воров воевода Иван Мещеринов перевешал, а многих чернцов, выволоча за монастырь на губу, заморозил…”» [144, с. 104]. В этих словах чувствуется негативное отношение к жестокостям Мещеринова.

До ХХ в. включительно любимым чтением старообрядцев была составленная в начале XVIII в. Семеном Денисовым «Повесть об отцех и страдальцех Соловецких», переписывавшаяся тысячекратно, и в ХХ в. неоднократно напечатанная и опубликованная (есть и иллюстрированные рукописи и печатные издания – см. илл.99). 29.1.1676 умер царь Алексей Михайлович; старообрядческое предание, восходящее к нижецитируемому повествованию дьякона Федора о взятии монастыря и вошедшее в «Повесть» ([148, с. 175]), рассказывает, что перед смертью он раскаялся в своих жестокостях, и распорядился снять осаду с Соловецкой обители (не получив согласия на то от патр. Иоакима [148, с. 176]), но было уже поздно. Одна из иллюстраций «Повести» изображает двух конных гонцов, мчащихся галопом навстречу друг другу и встречающихся в Вологде: один с царским приказом воеводе отступить от монастыря, другой с известием о его взятии царским войском. Изображены и повешенные на крюки за ребра побежденные, и псы, поедающие непогребенные тела и отрубленные части тел монахов (илл.99).

Прекрасно осведомленный о всех московских делах духовный сын прот. Аввакума писал своему духовному отцу в «Возвещении» (см. с. 185–186): «После умертвия того царева вскоре приезжал гонец от Соловков, с победою лист привез к царскому лицу: “Счастием, де, твоим пособил Бог: монастырь взяли и всех под мечь подклонили. Человек за пять сот порубили, а десятков шесть повесили, все иноков…”. <«Повесили» не как вешают обычно приговоренного к смертной казни – за шею – что ведет к быстрой смерти от удушья, а головой вниз или на крюке под ребро.> Автора, как, повидимому, и других современников, поразило еще одно совпадение в датах: Соловецкий монастырь был взят <…> 22 января, а на другой день – 23 января – царь внезапно заболел» [60, с. 287] и через неделю умер нехорошей (см. с. 337) смертью.

Вот что писал о смерти царя и разгроме Соловецкого монастыря дьякон Федор: «Наш московский царь Алексей Михайлович, прельщенный от Никона – еретика и отступника, при смерти своей понял неправду свою и законопреступление свое и отпадение от правыя веры отеческия, и вопияше великим гласом, моляся новым преподобномученикам соловецким: “О, господие мои, послушайте мя и ослабите мя, поне мало да покаюся!” Предстоящии же ту и седящии вопросиша его, глаголюще со ужасом: “Кому ты, царь-государь, молишся прилежно и умильно?” Он же сказа им, яко “приходят ко мне старцы Соловецкаго монастыря и растирают вся кости моя и составы тела моего пилами намелко, и не быти мне живу от них. Пошлите гонца скоро и велите войску отступити от монастыря их”. Боляре же послаша гонца скораго по повелению цареву. Но в то время самыя болезни его взят бысть монастырь и разорен, и братия вся, иноцы и белцы, побиены быша и разными муками и необычными замучены, и Никанор преподобный, архимандрит и многолетний старец, иже и отец <то есть духовный – см. с. 331> бе ему, царю Алексею, и той замучен ту разными муками во едином часе от стрелецкаго головы Ивана Мещерскаго <…>, сатанина угодника. И гонца он послал своего к царю на радости, чая себе великия почести, еже взял монастырь и пригубил всех живущих в нем. Гонцы же оба на пути сретостася <«на Вологде» [148, с. 177]> и сказаста друг другу, чего ради послана, и без пользы возвратишася скоро во своя. Царь же по том скоро скончася недобре. И по смерти его той же час гной злосмрадный изыде из него всеми телесными чувствы, и затыкающе хлопчатою бумагою, и едва возмогоша погребсти его в землю»; цит. по [60, с. 288–289]. Приблизительно так же описали смерть царя и автор «Возвещения» и прот. Аввакум. “Необычные” муки – это повешение за ребро или вниз головой и замораживание во льду. Ошибся дьякон Федор, вероятно, только сказав, что «гонцы без пользы вернулись во своя». Фактически, конечно, гонец Мещеринова продолжил свой путь и гонцы вместе прибыли в Москву вскоре после смерти царя, как сказано в «Возвещении» и в «Повести» ([148, с. 177]).