Больших результатов (и в смысле убедительности полемики по существу вопроса, и в смысле авторитетности решений и постановлений) царь ожидал от готовящегося большого собора; для участия в нем в Россию ехали патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. «Обращение к Вселенским Патриархам избавляло Алексея Михайловича от личной ответственности за отстранение Никона. А они, несомненно, как на то и намекал Паисий Лигарид, вынесут решение, угодное русскому царю, помощью которого все они так дорожат» [230, с. 194]. Приглашены на соборный суд над бывшим патр. Никоном были все четыре православных патриарха; все они знали, конечно, что будет обсуждаться и осуществлявшееся уже «исправление» русского богослужения по греческому образцу, знали, вероятно, в общих чертах, и о том, какими мерами оно осуществлялось. Предстоящие им суд над Никоном и суд над русским обрядом, заставили, вероятно, их задуматься:– ехать ли в Москву? Хлопоты о их приезде в Москву царь Алексей Михайлович начал еще в 1662 г., но тогда «все восточные патриархи отказались ехать в Москву или прислать своих наместников» [52, с. 187]. Патриархи Дионисий Константинопольский и Нектарий Иерусалимский отказались (под благовидными предлогами) приехать и в 1666 г. Оба они и раньше старались примирить царя с Никоном, оба знали, что фактическим руководителем заседаний собора будет Паисий Лигарид митр. Газский (Иерусалимского патриархата), оба знали и писали о том, что он подделал патриаршие грамоты. Вероятно, и не поехали они в Москву потому (отчасти?), что не желали встречаться с Лигаридом и, тем более, участвовать в каких бы то ни было работах под его руководством, не имея (из-за известной им позиции гостеприимного «хозяина» собора – царя) фактической возможности заявить вслух собора о мошенничестве и самозванстве Паисия. Позднее Досифей патр. Иерусалимский характеризовал Лигарида в письме царю Алексею Михайловичу так: «еретик из еретиков», каких нет «ни в живых, ни в мертвых»; цит. по [45, с. 40]. «Патр. Нектарий <Иерусалимский…> в особом письме просил царя за Никона; <…> он писал, что <…> не находит причин к строгому осуждению Никона, и умолял царя вспомнить заслуги <следовательно, значительные и известные на Востоке> Никона возвращением его к кафедре, <…> и умирить Церковь» [145, с. 585]. Буквально: «Гораздо лучше вашему величеству возвратить его» [145, с. 597]. «Алексей Михайлович ответил Нектарию, что послание его “зело поздно поспе”, а затем упрекал Вселенского Патриарха в том, что он заступается за Никона» [230, с. 194]. О послании патр. Константинопольского см. с. 299.

Замечательные слова «умирить Церковь» относятся, конечно, прямо к делу патр. Никона; но можно было, при желании, понять их и шире: примириться (найти допустимые компромиссы) с противниками обрядовой («Никоновой») реформы и остановить потоки русской крови. Такого желания у царя Алексея Михайловича не было. Отмечу, что «хорошо знаком с делом Никона был Епифаний Славинецкий, но его не допустили к участию в Соборе. Не были предоставлены в распоряжение судей и записки Славинецкого в защиту Никона и написанное им “Деяние” Собора 1660 г. <см. с. 170>» [230, № 24, с. 151].

Арсений Суханов «порекомендовал Паисия <Лигарида> патриарху Никону как опытного справщика. <…> В 1657 г. он был приглашен в Россию патриархом Никоном. <…> Паисий прибыл в Москву только в начале 1662 г. <…> Узнав подоплеку дела Никона, он обратился к царю с предложением судить патриарха за то, что тот оставил свою кафедру. <…> Осуждение Никона позволило бы раз и навсегда избавиться от непокорного владыки» [139, с. 213]. «Бывший патриарх <Никон> старался выписать с Востока духовное лицо, пользовавшееся громкой репутациею. Это был Паисий Лигарид, называвший себя газским митрополитом. Как многие ему подобные в эту эпоху, этот доктор богословия был просто низким авантюристом, некогда учеником, а потом профессором в Collegio Greco, устроенном в Риме иезуитами; он стал ярым ортодоксом <в смысле: православным> спустя год после этого <…>; он был смещен за частое лихоимство, но сохранил за собою пенсион из Ватикана. Прибытие этого лица <…> наполнило сначала душу Никона радостью. Бывший патриарх наивно верил, что найдет в Лигариде защитника. Пенсионер Ватикана быстро разубедил его: разсмотрев опытным взглядом, на чью сторону ему выгоднее будет стать, он 15 августа 1662 г. составил записку, в которой выставил виновным во всех отношениях Никона и побуждал Алексея обратиться за помощью против мятежника к восточным патриархам. Так как в Москве совсем не знали биографии вновь прибывшаго, то это предложение произвело сенсацию» [89, с. 102]. И стало началом всех действий по созыву и проведению рокового для судеб России собора.

«Патр. иерусалимский Нектарий, проведав, что Паисий ищет титула экзарха патриаршескаго и уже называется так в Москве, объявлял через своего посланнаго, что это самозванство. Затем и Никон, узнав, разными путями, преимущественно же через греков, служивших и нашим и вашим, о разных проделках своего врага, всякий раз, как только представлялось ему нужным, пользовался этими сведениями. <…> В бумагах Приказа Тайных Дел сохранилась грамота патр. константинопольскаго Дионисия, <…> в которой он рекомендует, в качестве своего заместителя на соборе, – Паисия Лигарида, именуя его “святым и благоразумным, разсудным и сведущим” в церковных делах. Царю вздумалось проверить, <…> поручал ли патр. Дионисий митр. Газскому быть его представителем на соборе. И вот, тут-то и открылось, что Дионисий подобнаго поручения Паисию не давал и грамоты никакой не посылал. “Паисий Лигарид лоза не константинопольскаго престола, я его православным не называю”– писал Дионисий» [6, «Паисий Лигарид»]. Проклинал Лигарида в свое время и патр. Константинопольский Мефодий; всего сказанного было достаточно, чтобы убедился (но, к несчастью для себя, слишком поздно) в его полной бессовестности и подсудимый на соборе экс-патр. Никон. Паисий – «общепризнанный взяточник, лишенный своего места митрополита в Газе, и отлученный от церкви, <курсив мой – А. К.…> использовал предварительно то положение, котораго он достиг раньше в Москве, чтобы заняться делом, близким к мошенничеству» [89, с. 336]. «Он оказался мастером на все руки: выманивал у Алексея Михайловича огромные суммы, якобы на нужды своей газской паствы, занимался торговлей, спекуляциями с медными деньгами, а также и очень некрасивыми проделками. Все это сходило ему с рук под шумок той видной роли, которую он играл в деле Никона» [94, с. 439]. «Он не знал русского языка и вынужден был общаться через греческого или латинского переводчика. Его сочинения оперативно переводились в канцелярии Посольского приказа, этот факт свидетельствует о том, что он находился под опекой светских властей» [139, с. 214]. «Он …никакова чернеческова правила не держит и к церкви не ходит и на вечерню и на заутреню и на литургию. Нецыи глаголют, яко и мяса ест… табак пьет» цит. по [45, с. 57]. И, в довершение характеристики, он – «содомит» [230, № 24, с. 158]. Возможно даже (хотя уж слишком странно), что Лигарид был не только своим начальством – Иерусалимским патриархом – запрещен в священнослужении, но и вообще отлучен от Церкви (см. выше цитату из [89]), и царь это знал! «О том, что патр. Нектарий отлучил Паисия от Церкви, несомненное свидетельство находится в изданном недавно письме патр. Досифея к царю Алексею Михайловичу» [145, с. 596]. Это почти невероятно! – и, если окажется, по надлежащем исследовании, фактом, покажет царя Алексея Михайловича злобнейшим врагом Церкви – он назначил руководителем Собора человека, отлученного от Церкви и не имеюшего права быть даже рядовым участником Собора. Опальный патр. Никон писал в 1666 г. патр. Дионисию Константинопольскому о Паисии: «Царь во всем ему послушлив бе, и что возглаголил, яко от Божиих уст послушает, и яко пророка Божия. <…> Презвитеры и диаконы Греченя и Московские с ним живут, и те сказывают, что ничто достойно святительства творит: мяса ест и пьет безвременно, и прежде ест и пиет и потом служит. <…> Всех сих <царь> позаточи в разные места» [334, с. 260], то есть свидетелей неправильной жизни Паисия.

«Другой греческий воротила собора 1666–1667 годов, беззастенчиво наживавший деньги, сначала прислуживаясь перед Никоном, потом перед царем, и несколько раз ездивший по поручениям царя к восточным патриархам, дьякон Мелетий, был тоже умным, ловким, начитанным, талантливым, но беспринципным и нечестным авантюристом. В Москве его позже очень основательно подозревали и даже прямо обвиняли в подделке патриарших грамот. Помимо церковной дипломатии и наживы на путешествиях и на прислуживании царю и патриарху, он вместе с Лигаридом крупно зарабатывал ростовщичеством <…>. Другом этих церковных авантюристов, Лигарида и Мелетия, был грек дьякон Агафангел, человек значительно более мелкого масштаба. В свободное от церковных дел время он занимался виноторговлей, пивоварением и организацией игорных притонов» [25, с. 215–216]. Мелетий «был родом с о. Хиоса, таким образом, земляк Паисия Лигарида, который впоследствии – уже в Москве характеризовал его как своего “соотечественника и друга”. <…> Он трижды направлялся московскими властями на Восток, именно он добился презда в Москву восточных патриархов <…>. Донесения Мелетия <…> показывают доверительные отношения, установившиеся между царем и его посланником <…>. Служба грека была щедро вознаграждена, царь Алексей Михайлович лично следил за этим» [63, ч. 4, с. 494–495]. О царском вознаграждении Мелетию см. с. 53. Сами патриархи тоже не скрыли (дерзко не хотели или не смогли) свое далеко не монашеское поведение. Правдолюбивый дьякон Федор писал, что они «на Москве живучи… торговали вином и табаком» [45, с. 98] – вероятно, через слуг и «племянников». Царь и это терпел.

На с. 60 написано, что митр. Газский Паисий Лигарид, вероятно, хранил в своем московском доме 60 пудов табаку; там же, согласно тому же сообщению прот. Аввакума, он хранил и домру. Митрополит (следовательно, монах) с трубкой в зубах, в клубах дыма играющий на домре и подсчитывающий деньги, вырученные за табак – руководитель собора Русской Церкви? Возможно, в ХХI в. эта картинка покажется кому-то «нормальной» и «естественной» (ведь Паисий – человек и все человеческое ему не чуждо), но русские современники Паисия содрогнулись бы, увидев такое воочию. Возможно, конечно, что он музицировал на своей домре в полном одиночестве (он же монах – «один»), но можно думать и противоположное: что он собирал в своем доме куряще-музицирующую греко-язычную монашескую компанию своих друзей – коллег и сотрудников по табачному бизнесу; вероятно, эти собрания были небесшумными и небездымными и, поэтому, о них, вероятно, знали многие, в том числе приставы, а, следовательно, и сам царь Алексей Михайлович. Какого руководителя для собора, определившего судьбу Русской Церкви (на все века вперед), судьбу Ее экс-патриарха (на всю его жизнь) и судьбу основателей старообрядчества (на всю их жизнь), подыскал царь!

О том, что митр. Газский Паисий Лигарид был запрещен в священнослужении своим (Иерусалимским) патриархом, сообщил патр. Никону архимандрит Афонского Костамонитского монастыря Феофан. Никон стал говорить об этом, не скрывая источник своей осведомленности; «Феофан жестоко поплатился за свое сочувствие к Никону и вражду к Паисию. Он был арестован и передан в руки врага, Паисия, "который ево и наказывал и от всякаго дурна унимал, и он де ему учинился непослушен". Феофан был сослан в Кириллов монастырь» [7, с. 192] – столь дороги были царю Алексею Михайловичу репутация и участие в соборе его главного организатора – Паисия. Оправдывая Лигарида, царь Алексей Михайлович, сильно рискуя собственным престижем, заявил собору, что он «живет истинно…и грамота у него поставленная есть и свидетельствована, а (об) отлучении его от иерусалимского патриарха грамоты не бывало»; цит. по [52, с. 205] – это уже не сокрытие правды, а прямая и буквальная ложь. Вероятно, все или многое о Лигариде и его друзьях знал и Антиохийский патр. Макарий (бывший друг, консультант, сотрудник и сослужитель Никона); патр. Паисий Александрийский все это знал несомненно («он был об этом извещен специальной грамотой из Иерусалима, но скрыл этот факт от <…> собора в Москве» [52, с. 206]); но, быв более сговорчивыми, или более нуждаясь в деньгах, оба ехали в Москву.

Ехали они вверх по Волге, затем сухим путем от Симбирска на 400 подводах с 500 лошадей. Такой впечатляющий размер обоза двух гостей русского царя объясняется, вероятно, не только традицией греков – иерархов-милостынесбирателей привозить с собой десятки купцов – «слуг и родственников». Вероятно, он был согласован с посольским приказом в Москве, причем имелось в виду поднять, таким образом, престиж патриархов.

Замечательны их (а также сопровождавших их приставов) письма с дороги (с русской территории) в Москву. Эти письма содержат, например, редко встречающиеся в документах того времени оценки количества противников реформ в увиденных ими русских городах и областях. Так, патр. Макарий писал будущему Московскому патр. Иоасафу из Макарьевского Желтоводского монастыря (под Нижним Новгородом): «В здешней стране много раскольников и противников не только между невеждами, но и между священниками; вели их смирять и крепким наказанием наказывать». Иногда патриархи сами «смиряли и крепко наказывали раскольников и противников», вероятно, «хорошо зная себе цену» и не ожидая, или не боясь выговоров из Москвы. Так, из Симбирска приставы писали, что патриархи велели «посадить в тюрьму протопопа» ([5], [262, с 384]; в некоторых источниках – неверно – «священника») Никифора за крестное знамение и за то, что не служит по новым служебникам. В подобных неканоничных поступках патриархов московские власти, тщательно оберегая и даже, по возможности, стараясь повысить авторитет приближавшихся будущих верховных судей как бывшего патр. Никона и его противников – старообрядцев, так и самих старых обрядов, не усмотрели чего-либо недопустимого или предосудительного.

Царя Алексея Михайловича очень беспокоила возможность чьего-либо влияния на приближающихся патриархов, опасного для царских замыслов и целей. «Были приняты экстраординарные меры, чтобы восточные патриархи до личных переговоров с царем не имели контактов в России ни с кем, кроме доверенных людей самодержца. Они даже не должны были знать, зачем приглашены в Россию <!..>. Архиепископу Иосифу астраханскому <…> царь послал инструкцию <…:> “И будет они, патриархи, учнут тебя спрашивать, для каких дел к Москве им быть велено? – гласил наказ. – И ты б им говорил, что Астрахань от Москвы удалена и для каких дел указано им быть, про то ты не ведаешь.” <То есть царь приказывал архиепископу лгать патриархам в глаза, причем они, конечно, это знали;…> Архиепископ должен был проследить, чтобы сопровождающие патриархов <русские> мiрские и духовные лица с патриархами и их свитой ни о чем не говорили “и были во всем опасны” <то есть осторожны>. Приставы из стрелецких командиров и подъячий <…> должны были <…> “смотреть и беречь накрепко, чтоб к патриархам ни от кого ни с какими письмами никто не подъезжал, также бы и от них, патриархов, ни к кому никаких писем в посылке не было”. Дьякон Мелетий должен был с помощью агентуры, завербованной в свите патриархов, шпионить за Паисием и Макарием. <…> Царская инструкция рекомендовала Мелетию подкупить племянника <фактически, сына> Макария, архидьякона Павла, чтобы он следил за перепиской дяди <фактически, отца> и при необходимости перехватывал письма, а также попытаться подкупить племянника патриарха Паисия. Жалование главным шпионам полагалось большее, чем лучшим военным разведчикам, – до 30 золотых! К тому времени, когда патриархи доехали почти до Владимiра, царь Алексей Михайлович еще более обеспокоился. <…> К Паисию и Макарию был послан стрелецкий полковник А. С. Матвеев (доверенное лицо царя, будущий глава правительства). <Видимо, царь не доверял Мелетию – собственному давнему агенту;…> При патриаршей службе в попутных соборах Матвееву полагалось допускать к благословению воевод, приказных и иных чинов знатных людей только в своем присутствии. <…> Наблюдение за патриархами оказалось нелишним, хотя и не в том аспекте, который предполагал царь Алексей Михайлович. Паисий и Макарий с самого начала повели себя вольно, настолько вольно, что приняли в свою свиту ссыльных. <…Царь требовал от дьякона Мелетия, чтобы патриархи> “с нами, великим государем, не ссорились, тех воров, Ивашку Лаврентьева и Ивашку Туркина с собою к Москве не возили.” Патриархи не только не выполнили пожелание государя, но кроме И. Лаврентьева и И. Туркина привезли с собой в Москву еще 20 человек, не числившихся в свите» [52, с. 211–214]. Эту вопиющую наглость московские власти тоже не заметили, и из-за нее с патриархами не «поссорились». Патриархи прибыли в Москву 2 ноября [47, с. 305].

Как же царские приставы и подъячий должны были и могли «смотреть и беречь накрепко, чтоб к патриархам ни от кого ни с какими письмами никто не подъезжал, также бы и от них, патриархов, ни к кому никаких писем в посылке не было»? Обыскивать всех русских и греков, желающих поговорить с патриархами или даже просто получить патриаршее благословение? Изымать все найденные при обысках письма к патриархам? Это было бы хоть и очень «скандально», но все же можно; а вот как запретить или помешать самим патриархам писать, кому они хотят? Это было невозможно; следовательно оставалось обыскивать и их гонцов, и изымать у них патриаршие письма. И патриархи терпели это? Не знаю, что и ответить; возможно, терпели (ведь терпело же их беспримерную наглость московское правительство); при этом их письма царю наполнены выражениями любви и благодарности. Сколько лжи и неискренности во всем, что связано с «Никоновыми» (на деле – царскими) реформами! Как могущественны деньги!

А почему, собственно, царь Алексей Михайлович так боялся патриаршей переписки? И переписка патриархов с кем его наиболее заботила? Во первых, конечно, с экс-патриархом Никоном; во-вторых, с Константинополем и Иерусалимом. Но некоторую, вероятно, тревогу могла внушать ему и возможность переписки с защитниками старых обрядов, которые могли попытаться открыть глаза патриархам и на бессмысленность богослужебной реформы, и на слишком жестокие, даже по тем временам, методы ее осуществления. По этой же, вероятно, причине были столь строго ограничены и столь тщательно контролировались и контакты патриархов с местным населением – чтобы им чего лишнего не рассказали. Впрочем, такая попытка была бы заведомо безнадежной по взаимному незнанию патриархами и старообрядцами языков. Никон тоже не знал греческого.

Однако с патриаршим авторитетом Макария и Паисия дело обстояло совсем не так, как было желательно московским властям, и даже самое их право участвовать в Московском соборе было сомнительным. Возмущенный их намерением судить Никона, известного на Востоке как грекофила, Константинопольский патр. Парфений и созванный им собор добились у турецкого правительства смещения (канонически вполне правильного) их с их кафедр за оставление ими их паств без разрешения властей, и назначения на их места других иерархов. Таким образом, в Москве Паисий и Макарий были, фактически, подсудными (может быть, точнее сказать – осужденными) и, к тому же, бегущими от суда (или – от наказания?) экс-патриархами; их престолы были канонически правильно заняты другими лицами.

Я написал, что турецкие власти «правильно» сместили патриархов Паисия и Макария с их кафедр; это может кому-то из читателей показаться странным. Дело тут в том, что в империи Османов высшие духовные лица не-суннитских исповеданий представляли перед правительством и гражданские интересы своей паствы и были, таким образом, в определенном смысле, государственными чиновниками и, поэтому, естественно, и утверждались в этом качестве государством; поэтому, следовательно, христианские епископы утверждались турецкими властями на своих кафедрах.

«Османская система миллетов была, по существу, и религиозной, и политической организацией, дававшей немусульманам право регулировать свои дела внутри самой общины. Глава ее, избираемый членами общины, рассматривался и как религиозный, и как светский лидер. Например, патриарху греческой православной общины <то есть Константинопольскому> был пожалован титул везира. Для него была предусмотрена охрана янычар. Глава миллета после своего избрания утверждался султаном и управлял делами общины по его милости. <…> Хотя христиане, евреи и мусульмане жили в одном государстве, фактически они подчинялись различным законам и обычаям, принятым в каждом из миллетов, правда, не выходящим за рамки, предписанные исламом. <…> Нормы ислама допускали терпимость к “неверным”, но никогда не признавали их равными мусульманам. <…> Однако даже при отсутствии религиозного равенства положение иноверцев в Османской империи XIV–XV вв. юридически, а порой и фактически было лучше, чем в ряде стран Западной Европы, где они подвергались религиозной дискриминации, постоянным гонениям, а нередко и массовому физическому истреблению. Например, по этой причине в середине XV в. значительная часть евреев эмигрировала из Испании, Португалии и других стран в Османскую империю» [171, с. 8–9].

Христиане империи Османов не избирали и не имели светских начальников и защитников; их интересы перед местными властями защищали их епископы, перед центральными – Константинопольский патриарх. Так что не санкционированный как турецкими властями, так и Константинопольским патриархом отъезд патриархов Паисия и Макария был: 1) явным пренебрежением духовными и гражданскими делами и интересами их паств; 2) важным государственным проступком; 3) проступком перед их ответственным начальником – Константинопольским патриархом, которого они своим отъездом без его разрешения поставили в очень неудобное положение перед властями. Последствия своего путешествия они, конечно, предвидели (и, отчасти поэтому, не спешили возвращаться из гостеприимной Москвы к своим паствам, принявшим иных архиереев), и эти последствия их, естественно, пугали, но царские деньги влекли сильнее – следовательно, их предвиделось очень много; в этом патриархи не ошиблись.

Кроме того: «Племянник константинопольскаго патриарха Афанасий <…> утверждал, что он послан своим дядею и собором всех восточных епископов, для примирения Никона с царем» [89, с. 104]. «Афанасий Митрополит Иконийский и Каппадокийский прислан бысть в царствующий град Москву ко Благочестивому Царю от Вселенскаго Константинопольскаго Патриарха с писанием, поборствующим о Святейшем Патриархе Никоне» [43, с. 68]. Из этого, вероятно, «писания» царь знал о скандальном факте лишения патриархом Константинопольским патриархов Макария и Паисия их кафедр – Антиохийской и Александрийской, но скрывал его; несмотря на это, он стал известен всем подсудимым на соборе и в том числе, что было царю особенно нежелательно, бывшему патр. Никону. Впоследствие это стало широко известно: в 1737 г. Фоккеродт в своем замечательном сочинении «Россия при Петре Великом» назвал их «какими-то низложенными восточными патриархами, лишь отрабатывавшими деньги, потраченные на них царем».

Добиться восстановления патриархов на кафедрах (для чего пришлось уплатить турецкому правительству, чтобы оно удалило с Константинопольской кафедры неуступчивого патр. Парфения) царь смог только после окончания собора, псевдо-легализовав его решения, таким образом, только задним числом. В сущности, однако, эта псевдо-легализация не имела значения, так как во время заседаний собора его руководители и авторитеты Макарий и Паисий патриархами не были, и этот факт какие бы то ни было и чьи бы то ни было запоздавшие действия изменить не могли. Дорого обошедшееся Московской казне восстановление Макария и Паисия на их кафедрах было, фактически всего лишь благодарностью им царя за их решающую роль в проведении собора. Эта их роль «была крайне неприглядной. Их авторитетом прикрывались угодные светской власти постановления, касавшиеся церковных дел. Положение греков было едва ли не комичным. С формальной стороны их авторитет ничего не стоил, поскольку и в Александрии, и в Антиохии на их место давно были поставлены новые патриархи» [139, с. 251]. «Давно» потому, что их путешествие в Москву было очень долгим.

На соборе Никон «спокойно заметил: он слышал, что в Москву приехали неистинные патриархи, то есть люди, лишенные своих патриарших престолов; и потребовал, чтобы его судьи поклялись на Евангелии, что это не так. <…Патриархи> отказались. <…> Требование Никона предъявить свои письменные полномочия Паисий и Макарий выполнить не смогли. Таких полномочий у них не было» [52, с. 199]. Неясно, какие полномочия имеет в виду [52]: от епископских синодов своих патриархатов, или от Константинопольского патриарха; не было ни тех, ни других. Не было, конечно, не случайно: Константинопольский и Иерусалимский патриархи, подчиненные им епископы и даже епископы Александрийского и Антиохийского патриархатов, подчиненные Паисию и Макарию, не хотели: 1) даже минимально участвовать в суде над Никоном, 2) сотрудничать с Паисием Лигаридом. Но возможно и иное: патриархи Паисий и Макарий, желая, чтобы как можно меньше не посвященных в их дела людей знали об их не санкционированном властями и Константинопольским патриархом отъезде, никого о нем не оповещали и никаких полномочий не искали (зная, вероятно, что найти их им все равно не удастся), то есть, попросту говоря, тихо сбежали из своих епархий, от своих паств, сослужителей, священноначальников и правительственных чиновников. Какой вариант благовиднее? – не знаю, что и сказать.

Афанасий митр. Иконийский (племянник патр. Константинопольского), разоблачивший поддельность грамот Лигарида, был обвинен (вероятно, несправедливо; это обвинение характерно для всей атмосферы собора) в подделке своих документов, и после собора, участие его в котором было желательно царю, был отправлен в заключение в Желтоводский монастырь и там умер. Также и «инии мнози соболезнующия Блаженному Никону, муками и узами и темничным заточением удручени быша» [43, с. 78].

Племянник Константинопольского патриарха митр. Афанасий Иконийский и Каппадокийский (его предместником был свт. Василий Великий – один из самых почитаемых в России святых) умер в заключении в Желтоводском монастыре! – столь важно было для царя Алексея Михайловича, чтобы он – один из авторитетнейших участников собора – не вернулся на Восток и не рассказал своему дяде и всем, кого интересовал суд над Никоном, то, что видели его собственные глаза. Этот беспрецедентный случай показывает нам царя уже в совсем особом свете. Я не знаю подробностей этой волнующей драмы, но можно думать, что весь Восток был потрясен в любом случае: были ли полномочия митр. Афанасия (или «разоблачившие» его письма) подлинными, или поддельными. Какими они были на деле, вероятно, останется навсегда невыясненным, так как в осуждении митр. Афанасия решающее участие имел иеродьякон Мелетий, бесчестный друг и соучастник в темных делах Лигарида.

Кстати, вероятно, именно угождая учителям-грекам, царь Алексей Михайлович сослал в 1661 г. в Сибирь Юрия Крижанича – ученейшего и доброжелательнейшего к России писателя (наблюдавшего их в Москве в 1659–1660 гг. и резко, но, в основном, справедливо их критиковавшего), и не выпускал его из ссылки до своей кончины.

Не очень подходящим для авторитетного собора был и внешний вид прибывших патриархов. Пришлось их, буквально, облачать, обувать и снаряжать. «Восточные гости-судьи были не только купленные, но и ряженые. Ряженые в прямом смысле – приходно-расходные книги Патриаршего приказа, Оружейной и Мастерских палат детально сообщают нам, как изготовлялись для греков все предметы их драгоценного одеяния и прочее, необходимое для придания ведущим участникам большого церковного собора достойного для Москвы вида: кресла, кресты, панагии, посохи, книги (писавшиеся, по условиям игры, по-гречески, одна из которых была в спешке переплетена “вверх ногами”, чего никто так и не заметил), ларцы, обувь и т. п.» [52, с. 197]. Но если не этими необходимыми для собора предметами, то чем же были нагружены 400 патриарших подвод (не думаю, что 500 лошадей везли их пустыми)? – Вероятно, товарами; а дорогие одеяния, утварь и книги патриархи с собой в долгую дорогу, экономя место и опасаясь подвергать эти ценности опасностям дальнего пути в варварских странах, везти не пожелали; они, вероятно, были уверены, что все это им предоставят в Москве. Москву, ее нужды и цену себе и своим срочно необходимым там услугам они знали хорошо, и не ошиблись. К тому же эти 400 подвод им было желательно иметь к концу своего пребывания в Москве пустыми (для вывоза русского меха). Возможно и то, что они «подыгрывали» царю, «не зная», зачем он приглашает их в Москву. Было бы очень интересно изучить с этой специально целью предсоборную переписку: просила ли Москва патриархов не привозить все это? Возможно, впрочем, и то, что нужных для участия в соборе дорогих книг, одеяний и утвари у них просто не было. Возможно и то, что они боялись (вполне обоснованно), увезя драгоценные реликвии из своих епархий, и будучи затем удаленными со своих кафедр (что они, конечно, предвидели), подвергнуться еще и обвинениям в присвоении епархиальных святынь и утвари, попросту – воровстве.

Старообрядцы прекрасно поняли, что за люди – руководители собора. «Резко осуждая греческих патриархов Паисия и Макария за их враждебную позицию по отношению к старообрядцам, <дьякон> Федор обвиняет их в неискренности и корыстолюбии» [60, с. 161] – очень мягко говоря. Прот. Аввакум, с обычной своей резкостью, отозвался о них так, что не хочется цитировать. Замечательно, что почти буквально так же отозвался о них и экс-патр. Никон: «пришельцы и наемники» [145, с. 588].

Главными консультантами патриархов Макария и Паисия, от которых они, не зная русского языка, полностью зависели, были греки, хорошо знавшие русский язык, в том числе афонит архим. Дионисий из московских книжных справщиков, содомит, о чем знали и говорили его оппоненты на соборе. (Возможно, такой его репутацией объясняется очень маленькое царское вознаграждение его трудов – см. с. 53). Охарактеризованный выше Паисий Лигарид был ко времени собора уже давно (в 1657 г.) запрещен в священнослужении своим Иерусалимским патриархом, и скрывал это от русских, вероятно, боясь царского гнева и надеясь сам втихомолку купить себе патриаршее прощение. Царь Алексей Михайлович, не жалея денег, пытался добиться для него прощения, но только в 1670 г. Иерусалимский патр. Досифей уступил повторной просьбе и подаркам («связки соболей на 1300 рублей по московской цене» [52, с. 209]) царя, и разрешил Лигарида от запрещения (что было царю совершенно необходимо).

Таким образом, главный устроитель собора был во время собора фальшивым митрополитом (а возможно, даже, и был отлучен от Церкви), как главные авторитеты собора были фальшивыми патриархами, и это знали и скрывали русский царь и все русские иерархи – участники собора. Конечно, прекрасно зная свое истинное положение, патриархи и Лигарид ясно понимали, что «компромат» на них и, поэтому, их дальнейшие судьбы – полностью в руках царя! – который мог в любой момент «разоблачить» их и «наказать за обман». О малейшей их самостоятельности (до законного и официального возвращения им их титулов, а их самих – на оставленные ими кафедры) не могло быть речи и мысли – они были марионетками в его руках.

Разрешив Лигарида, патр. Досифей остался, однако, при своем прежнем о нем мнении. Высказал он его в письме Лигариду так: «На тебе кончаются <то есть исполняются> езоповы басни, где говорится, как козел бранил волка с высокаго места, ибо ты не столько велик, сколько глуп, безчеловечен и безстыден, только место, где пребываешь, есть двор царский». И менее, чем через 2 месяца Лигарид снова и до конца своих дней (+24.8.1678) был тем же патр. Досифеем запрещен в священнослужении [7, с. 200–207]. «4 мая 1672 года Паисия отправили из Москвы <…>, снабдив богатым жалованием и двенадцатью подводами для вывоза его имущества. <…> Он выехал из Москвы только в феврале 1673 года (причем получил еще одно пожалование на отъезд, вполовину прежнего), но обосновался в Киеве, не желая покидать русские пределы. <…> Письма Паисия за границу не выпускались, а самого его велено было стеречь “всякими мерами накрепко”. Сообщник в темных делах пугал царя, к тому же из Стамбула переводчик-агент Панагиот предупреждал государя, “чтоб не велел газского митрополита с Москвы отпускать, чтоб не учинил в Цареграде и в иных местах какого дела с простодушия своего”» [52, с. 209, 210]. Действительно, темные, очень темные дела затеял русский царь и совершил их в 1666–1667 гг. Хорош и его «простодушный» помощник («сообщник») в этих темных делах – два сапога пара.

Все «простодушные» греки-проходимцы и русские епископы – их союзники – перешли на сторону царя сразу же после опалы бывшего покровителя и кормильца многих из них – патр. Никона, и всеми силами, правдами и неправдами, на соборе и вне его, старались «утопить» своего первого благодетеля. «Хитрые, жадные на деньги и наглые люди были для Алексея Михайловича ценными агентами, когда ему пришлось вести дело с греческими патриархами. Они хорошо знали, как и кому поклониться, были экспертами закулисных дел и казуистики и в трудном положении всегда могли подсказать царю нужное слово или нужный маневр» [25, с. 217]. При продажности главных авторитетов соборных заседаний, полной их зависимости от царя и обсуждавшейся выше запуганности и покорности русских архиереев, не удивительно, что, по словам Каптерева, «собор стал оружием в руках царя». Это очень мягко сказано.

(Замечательно выражение: «по условиям игры»! ([52, с. 197]) – это не легкомысленная неточность ради красного словца и не вульгарная насмешка, но правильное отражение одного аспекта всей деятельности собора 1666–1667 гг. Он, действительно, в значительной степени был игрой: псевдо-патриархи – авторитеты собора, псевдо-митрополит, возможно, отлученный от Церкви, – направитель всех дел собора, псевдо-неведение целей приезда греков-иерархов в Москву, а затем – обязательных к выполнению целей собора, псевдо-стремление найти истину в споре об обрядах, псевдо-самостоятельные рассуждения в заседаниях собора, псевдо-справедливость по отношению к подсудимому экс-патриарху, псевдо-эрудиция постановлений собора, составленных такими продажными псевдо-знатоками истории Русской Церкви, как Дионисий афонит (которому, как содомиту, не должно бы быть не только составителем соборных документов, но и участником собора и архимандритом и священником и дьяконом, но только простым монахом, и даже причаститься Христовых Тайн он мог только перед смертью), и т. д. Бросается в глаза – на что был похож этот собор: на сталинские суды 1930-х гг.! И там, и там для осужденных эта игра имела один финал: смерть или пожизненная тюрьма в неимоверно жестоких условиях; что лучше: земляная тюрьма в Пустозерске или лесоповал на Колыме?)

Именно потому, что они стали «оружием в руках царя», были, как оружие, ему необходимы и ясно это сознавали, Александрийский и Антиохийский патриархи (фактически – экс-патриархи, лишенные канонической власти даже в своих бывших патриархатах и не имевшие, конечно, даже малейшей законной власти в России) вели себя на соборе демонстративно властно, не считаясь с общеизвестными церковными канонами и своим истинным положением, которое сами, они, конечно, прекрасно знали. Так, за возражения им они запретили в священнослужении русских митрополитов Павла Сарского и Подонского (местоблюстителя московского патриаршего престола) и Илариона Рязанского, вовсе им не подчиненных ни в настоящем, ни в прошлом. Такое наглое превышение власти было, конечно, возможно только с разрешения, или даже по желанию царя, и преподало всем русским иерархам, помнившим еще Павла Коломенского, прекрасно подействовавший урок повиновения.

Автор проекта антистарообрядческой части постановлений собора афонит «Дионисий показал презрение к русскому обряду не только на словах, но и на деле. Когда в великую субботу 1667 года во время торжественного патриаршего богослужения в присутствии царя русское духовенство пошло с плащаницей «посолонь» (по движению солнца), то Дионисий совершенно неожиданно увлек греческих патриархов и остальное греческое духовенство в обратном направлении, навстречу русской процессии. Произошли замешательство и довольно резкий спор между русскими и греческими архиереями. Наконец сам царь вмешался в конфликт между русскими и греками, предложив, чтобы и русские пошли вслед за гостями» [25, с. 228–229]. Какая яркая картина и ситуации, и характеров, и ролей действующих лиц! Невероятно, что Дионисий так сбезобразничал, не имея предварительной договоренности с хозяином – царем Алексеем Михайловичем, который и выступил (вполне эффектно) в финале происшествия примирителем и судьей.

Служивший Никону грек-переводчик Димитрий, боясь пыток, зарезался насмерть. Патриарший крест, предносимый Никону, патриархи приказали отобрать силой, что и было сделано; весь собор видел эту безобразную сцену. Она (как и вообще обращение с Никоном) не осталась без теоретического обоснования. «Паисий Лигаридес заявлял, что две головы российского орла символизируют высшую светскую и духовную власти, которые равно и нераздельно принадлежат царю» [162, с. 66]. В «Правилах касательно власти царской и власти церковной <…>, составленных Паисием Лигаридом и русскими советниками царя, <написано:> “Царь своею властию подобен Богу <;…> Он на земле наместник Божий есть. <…Следует> патриарху быти послушливу царю <;…Считаем патриарха,> творяща противне церковным уставам или противно царю нерассудне и безумие деюща с престола своего весьма быти извержительна и удалительна”» [25, с. 224–225]. То есть, патриархи прямо и недвусмысленно оправдывали свержение патриарха царем! Раньше чего-либо подобного в официальных документах не писали (хотя фактически, конечно, такое бывало и в Византии, и на Западе, и в России); собор 1666–1667 гг. поставил рекорд угодливости.

Русские примеры такого свержения: 1) вел. кн. Дмитрий Иванович Донской и митр. Киприан; 2) вел. кн. Василий Васильевич и митр. Исидор; 3) царь Иван Грозный и митр. Филипп; 4) царь Димитрий Иванович (т. н. «Лжедимитрий I») и патр. Иов; 5) «По распоряжению <царя> Василия Шуйского <…патр. Игнатий> был насильно сведен с престола всероссийских патриархов и заточен в кремлевском Чудове монастыре 26 мая 1606 г., без обязательного в таких случаях расследования его деятельности судом епископов. Столь явное нарушение канонического права отечественные архиереи попытались устранить на соборе, созванном <…> в конце июня того же года. <…> Участникам собора не оставалось ничего другого, как санкционировать уже состоявшееся отстранение Игнатия Грека от высшей духовной власти. При этом они не предъявили низверженному патриарху никаких конкретных обвинений в нарушении догматов или в отступлении от принятой в ту пору обрядовой практики» [95, с. 73, 71]. (Замечательно, что патр. Игнатию было поставлено в вину миропомазание, браковенчание и причащение католички Марины Мнишек, которую он не заставил перекреститься. Это было до «Филаретовых строгостей»). Патр. Никон, в соответствии со своим мнением о должной высоте духовной власти, именно таким свержением объяснял бедствия Смутного времени (в письме Н. Зюзину): «безвинно Иова патриарха оставили…еще ему живу сущу…и неблагозаконно…Ермогена возвели» цит. по [45, с. 48].

Рекорду угодливости сопутствовал рекорд коварства: Никона обвиняли в том, что он «укорял» царя. Но он делал это, доверяя (устно) Лигариду и (в письмах из Новоиерусалимского монастыря) патриархам. Это доверие со стороны почти ссыльного могло бы остановить менее подкупных, бессовестных и угодливых судей. Доверяя им, Никон, как все люди, судил о других по себе. Не говоря уже о том, что его «укоризны» были царем вполне заслужены.

Специально для патриархов Дионисий составил трактат против старых русских обрядов, который и стал основой постановлений собора по этому вопросу. Главная мысль трактата – неспособность русских сохранить без помощи и контроля греков православие, полученное тоже от греков. Например: «Отнележе престаша российскии митрополиты ходити в Царьград хиротонисатися <…> того ради гречестии изящнии архиереи не хождаху в Россию. <…> Того ради начаша зде быти сия прелести: о сложении перстов, и прилоге в символе, и аллилуиа, и прочее. <…> Остася земля сия не орана <…> и темным омрачением омрачися. <…> Сие несогласие и ереси возрастоша от неких еретиков, кии от греков отлучишася и с ними не совопрошахуся ни о чесом же ради тогдашняго своего суемудрия». И только теперь, особенно при царе Алексее Михайловиче, «сия земля великороссийская просвещатися паки нача и в православие вправлятися»; цит. по [2, c.178–179]. «Некии суемудрые еретики» – вероятно, отцы Стоглавого собора. На таком же уровне культуры и правдивости Дионисий объясняет и непонятное молчание о русских «ересях» греческих патриархов и епископов до-никоновских времен: они не знали русского языка, были в Москве почти под арестом, не выходили из дома, и не заметили русских «новшеств». В двуперстном крестном знамении Дионисий разоблачил арианство, македонианство, савеллианство и аполлинарианство; в сугубой аллилуиа – эллинское многобожие и иудейский монотеизм (одновременно); в молитве «Господи Iсусе Христе Сыне Божии помилуй мя» – арианство; в двуперстном священническом благословении – ересь люторскую и кальвинскую. Собору предлагалось верить всему этому бреду, оплаченному из русской государственной (то есть, государевой) казны.

И собор поверил этому бреду вполне; в его постановлениях говорилось: «<…Стоглавый> собор <…> и что писаша о знамении честнаго креста, сиречь о сложении двою перстов, и о сугубой аллилуйе и о прочем, еже писано неразсудно, простотою и невежеством в книзе Стоглаве, и клятву юже без разсуждения и неправедно положиша, <то есть анафему Стоглава на не-двуперстие и не-двоение аллилуиа> мы <…(имена и титулы)> разрешаем и разрушаем, и той собор не в собор, и клятву не в клятву, но ни во что вменяем, яко же и не бысть. Зане той Макарий митрополит <председатель Стоглавого собора> и иже с ним мудрствоваша невежеством своим безразсудно, якоже восхотеша сами собою, не согласяся с греческими и с древними харатейными словенскими книгами, ниже со вселенскими святейшими патриархи о том советоваша, и ниже совопросишася с ними»; цит. по [2, c.179–180]. Таким образом, от греческих книг, в отличие от «словенских», снова, как и на соборе 1654 г. (см. с. 188) не требовалось быть «древними харатейными» – они и любые хороши – неизменившийся и неизменяемый в веках эталон! Феодоритово слово о двуперстии «солгано от некиих суемудрых и сокровенных еретиков»! – где же и когда жили и составили это слово эти сокровенные еретики? – неизвестно. Житие св. Евфросина Псковского (в котором обосновывается и утверждается сугубая аллилуиа) «писано от соннаго мечтания». Сказание о белом клобуке «лживо и неправедно», а его автор «писа от ветра главы своея». Причина «заблуждений» Стоглавого собора указана в том, что он был собран без благословения восточных патриархов – можно ли было сильнее унизить русское национальное чувство? Стоглавый собор «вменен ни во что, якоже и не бысть» – проще и честнее было бы сказать, что все прошлое Русской Церкви «вменено ни во что, яко не бысть».

Немного отвлекаясь от основной темы, процитирую, к слову, отзыв о Стоглавом соборе более поздней, изданной уже Синодом, полемической книги «Обличение»: «Онии стоглавые отцы, таковое сложение перстов узаконяюще, от невежества то сотворили. Собор сей не только стоглавым, но и единоглавым не достоин нарещися: понеже ни единыя главы – имущия мозг чистый, могущия о предложенных вещах здраво разсуждати, – не было и основан на единых баснях»; цит. по [54, с. 123]. Это писали и публиковали русские архиереи, в дни памяти святых участников Стоглавого собора собственноустно и принародно им молившиеся.

Замечательно, что на соборе 1667 г. или вскоре после него, но, несомненно, в XVII в., книга, содержащая богослужебный устав Русской Церкви и имевшая русское название «Церковное Око» (старообрядцы всех согласий по ней служили и до наших дней служат) была заменена новым уставом, носившим (и носящим в синодальной Церкви доныне) греческое наименование «Типикон». Замечательно, что в новом уставе: 1) меньше служб русским Святым и русским чудотворным иконам Богоматери, чем в старом, 2) многие (не менее 11) службы русским Святым, так сказать, понижены чином, то есть этим Святым положены службы менее продолжительные и торжественные, чем в старом, 3) службы некоторым нерусским Святым повышены чином ([161, с. 461–462]). Явная и демонстративная тенденция унижения Русской Церкви – по благословению московского патриарха и по просьбе, под контролем и за деньги русского царя. «В 1610 г. появилось печатное издание типикона <;…> означенное издание было принято во внимание во время исправления богослужебных книг при патрархе Никоне, причем из новаго издания типикона справщики выкинули около 90 памятей русских святых и целый ряд русских статей» [340, с. 264].

В 1667 г. греки, не сдерживаясь, мстили русским за их автокефалию и патриархат, за упреки (вполне справедливые, что греки прекрасно знали) по поводу Флорентийского собора, обливательного крещения и склонности к унии, за теорию третьего Рима и возвеличение русского православия, а русский царь им это заказывал и щедро оплачивал, и только поэтому их языки и перья развязались до такой степени. В результате собора Россия оказалась хранительницей не православия (как считали до собора все русские люди и утверждали очень многие греки – авторы приветственных речей и писем царю), а множества богослужебных ошибок и грубых суеверий. Все русские епископы подтвердили это оплевание русской истории и святости; духовные лица, способные сопротивляться (на соборе – подсудимые), были уже в рядах противников власти, в рядах ее сторонников остались только безмолвно-покорные подписанты.

Демонстрируя злобную мелочность, собор рекомендовал разрешать все бытовые вопросы (об облачениях, и т. п.) «по чину восточныя Церкви <…> яко бы во святой соборной Церкви было единомыслие и согласие во всем, якоже во священнодействии, и во священных ризах и в прочих церковных чинах такожде быти согласию, и во всех одеяниях, ихже носим. <…> Аще ли же кто станет укоряти носящих греческия одежды, таковый, аще от священнаго чина будет, да извержется, аще ли от мiрскаго, да будет отлучен»; цит. по [2, c.181]. В первый и, вероятно, в последний раз в церковной истории извержение из священного сана и отлучение от Церкви угрожали «укоряющим» определенный вид одежды клирикам и мiрянам. Собор даже запретил писать на иконах русских митрополитов Петра и Алексия в белых клобуках! – которые они носили фактически и в которых изображены на старых русских иконах; первый шаг к вскоре последовавшему переписыванию икон для фальсификации перстосложения.

«Отцы московского собора 1667 г. <…> заметили <…>, что “иконописцы пишут св. Петра, Алексея, Иону, московских чудотворцев, в белых клобуках неправедно, зане они белые клобуки не носиша”<;…На деле же> на соборе 1564 г. было определено, чтобы московские митрополиты носили белый клобук. Царь <…> сказал: “…чудотворцы Петр и Алексей и…”<…> носили белые клобуки» [267, с. 466, 467].

Итоговое постановление собора: «<…> повелеваем всем <…> покорятися святой восточной Церкви. Аще ли же кто не послушает <…> аще ли будет от священнаго чина, извергаем и обнажаем его всякаго священнодействия и проклятию предаем. Аще же от мiрскаго чина, отлучаем и чужда сотворяем от Отца и Сына и Святаго Духа, и проклятию и анафеме предаем, яко еретика и непокорника. <…> И аще пребудет во упрямстве своем до скончания своего, то да будет и по смерти отлучен, и часть его и душа его со Иудою предателем и с распеншими Христа жидовы и с Арием и с прочими проклятыми еретиками. Железо, камение и древеса да разрушатся и да растлятся, а той да будет не разрешен и не растлен во веки веков, аминь»; цит. по [2, с. 181].

Такие неслыханные ранее в России проклятия объясняются, конечно, неприязнью греков к русским варварам, осмелившимся думать и молиться по-своему, обличать в неправоте своих учителей, да еще и претендовать на лидерство в православном мiре, неприязнью, копившейся 2 века автокефалии Русской Церкви и излившейся сразу, по просьбе, под контролем, при одобрении и за счет русского царя, считавшего такое излияние полезным для его великих планов и даже верившего (вероятно, только отчасти) в правоту проклинателей. Не зря Андрей еп. Уфимский уже в ХХ в. назвал этот собор «русским разбойничьим» по аналогии с «разбойничьим» монофизитским епископским собором в V в., принявшим (с грубыми нарушениями процессуальных норм) еретические постановления, впоследствии (в том же столетии) дезавуированные Церковью на IV вселенском Соборе.

Что до неповинующихся, то собор рекомендовал «наказать злочестивых и градским законом, и казнить их разным томлением и различными муками», квалифицированно, услужливо и своевременно подсказав царю и русскому правительству (которые, как мiряне, могли и не знать таких подробностей из церковной истории), что по постановлению 5-го вселенского собора <VI в.> еретикам «овым языки отрезоша, овым руце отсекоша, овым уши и носы, и позориша их по торгу, и по том сослани быша в заточение до кончины их». А Константинопольскому «патриарху Иоанну иконоборцу <IX в.> повеле благочестивая царица Феодора сотворити лепое отмщение: <…> ослепити его и сослати и с последующими ему в лютейшия места»; цит. по [117, c.83,84]. Не пожалели иерархи-греки русских глаз, языков, рук, ушей и носов; соименные члены греческих тел они, вероятно, поберегли бы. Не пожалели отчасти по своему разумению, а отчасти потому, что не пожалел их их главный организатор, подсказчик, работодатель, контролер, бухгалтер и кассир – русский царь Алексей Михайлович. Ну, а ему виднее – рассуждали, вероятно, они; варвары есть варвары; пусть друг друга режут, как в VI и IX вв.; наше дело чистое – учительское, мы правду пишем. Не пожалели побежденных противников и русские иерархи – участники собора; их безжалостность столь отвратительна и столь печальна, что я не могу о ней писать. О казнях смертью не сказано, но всем (грекам в том числе) было ясно, что их ждать не долго.

Отмечу, что составляя эти рекомендации русскому царю, греческие иерархи не упомянули о том, что в IX в. самый почитаемый в Константинопольском патриархате святой исповедник – Студийский игумен Феодор – писал: «Не дело светской власти наказывать в духовных делах; это дело тех, кто управляет душами; а их наказанья суть отлучение и прочия епитимьи. Церкви Божией не свойственно мстить за себя бичеванием, ссылками и заключениями, и церковный закон никому не угрожает ножом, бичом и мечами» [336, с. 1007]. И даже противился указу имп. Феодоры о массовой казни еретиков-павликиан.

Таким образом, Александрийский и Антиохийский экс-патриархи, выдававшие себя за настоящих патриархов и официально признанные в таком качестве царем Алексеем Михайловичем, множество приехавших с ними в Москву восточных иерархов, Московский патриарх и все русские архиереи утвердили в 1667 г. новые обряды (греческие), провозгласили ересью старые (русские) и благословили царя мучить и казнить старообрядцев, как он сочтет нужным и правильным. В постановлениях собора нет ни одного слова в защиту хотя бы малого разнообразия в обряде (в духе вышецитированного письма Константинопольского патр. Паисия), или каких-то национальных особенностей богослужения, или гуманности, или хотя бы разумно-политичного отношения к защитникам старого обряда. Полностью и без исключений запрещалось молиться Богу «иначе»; на держащихся традиционных русских обрядов были наложены небывало жестокие клятвы. Можно говорить о окончательно оформившемся с этого момента расколе Русской Церкви.

Немного выходя за границы темы, обозначенной в заглавии книги, отмечу, что утверждение, что старый обряд есть ересь, свойственно всей церковной полемической против «раскольников» литературе до учреждения единоверия в 1790-х гг. и, отчасти, и более поздней. Доказывать это потребовало бы – слишком далеко выйти за эти границы. Но нельзя не заметить трудно-объяснимых озлобления и ослепления противо-старообрядческой полемики и полемистов; так, один из культурнейших писателей эпохи имп. Петра I называл двуперстное сложение «демонским» ([21, ч. 2, гл.26]); подобно ему высказывались и почти все его современники – коллеги по полемике. Позднейшие же последователи Дионисия и Димитрия – русские анти-старообрядческие полемисты – с немалой изобретательностью расширили и украсили список поношений на «знамя» старого обряда – двуперстие. Его называли: «1) арианством, 2) македонианством, 3) несторианством, 4) арменством, 5) латинством, 6) еретичеством, 7) раскольничеством, 8) раскольническим суеверием, 9) Ариевой пропастью и злобным разделением, 10) вратами, низводящими в ад, 11) злочестием, 12) неправославием, 13) злым мудрованием, 14) скверностью, 15) волшебным знамением, 16) хиромантией, 17) арменским кукишем, 18) противным преданием, 19) дрожжами смердящаго кваса раскольнича, 20) проклятым, 21) демоноседением, 22) чертовским преданием, 23) вражеским веянием» [54, с. 171–174]. А также: «душепагубным суемудрием, злобожным разделением, Савелиевым еретичеством» [70, листы 115–116]. Содержащие эти наименования проповеди произносились и полемические трактаты издавались большими тиражами даже и тогда, когда уже давно было учреждено единоверие, и единоверческие священники и их пасомые, а иногда и сами новообрядческие архиереи – члены Синода, молились двуперстно по благословению и под контролем Синода.

Замечательно, что если двуперстие – сложение демонское, то те, кто был крещен в Великороссии до патриаршества Никона (то есть в том числе и сам Никон, и – это было страшно подумать, сказать и услышать! – сам царь Алексей Михайлович), были крещены в демонски назнаменованной (вместо освящения) перстами священника и, поэтому, не освященной, но оскверненной воде, и, следовательно, – некрещены! Так говорил еще в 1650-х гг. допрашивавшим его судьям нижегородский старообрядец Авраамий. Возразить было нечего. Придумывая эту кличку, ее автор – Димитрий митр. Ростовский – вероятно, учел эту тонкость; он тоже родился до патриаршества Никона (в 1651 г.), но не в Великороссии, а под Киевом, и свое крещение (в котором вода была назнаменована имянословно, то есть, по его мнению, правильно, и, поэтому, освящена) считал, поэтому, вне подозрений.

Не следует забывать и того, что: 1) Половина участников собора (притом авторитетная, с решающим голосом половина), организованного, чтобы решить, решавшего и решившего будущую судьбу Русской Церкви, не знала русского языка и вынужденно довольствовалась разъяснениями Дионисия – царского «назначенца»; даже Паисий Лигарид «не знал по-русски, <…и> приобрел себе умнаго и образованнаго переводчика <Симеона Полоцкого>» [121, т.2, с. 286].

Участники собора: 2 греческих патриарха, 6 греческих, 1 грузинский, 1 сербский и 4 русских митрополита, 2 греческих и 6 русских архиепископов, 5 епископов, более 50 архимандритов, игуменов и протоиереев, «присутствовал и весь синклит царский» [145, с. 586].

2) Подсудимые – противники на соборе царя, послушных ему русских иерархов и патриархов-греков – были разделены на два враждующие между собой лагеря: экс-патриарх Никон со своими очень немногочисленными (на соборе и в России) самоотверженно преданными ему сторонниками (это те немногие, кто любил и уважал его во время его патриаршества бескорыстно и не из страха), и защитники старого обряда, очень малочисленные на соборе, но знающие за своей спиной открытую или скрытую поддержку нескольких епископов и большинства низшего русского духовенства и простонародья.

Эта вражда внесла свою лепту в трагедию истории Русской Церкви: если бы накануне или в ходе собора защитники старого обряда и Никон примирились, то лагерь сторонников русского благочестия обрел бы главу – бесстрашного и несгибаемого человека, гонимого носителя патриаршего сана – и усилился стократно. И его внутреннее развитие, и дальнейшая борьба его против государства, запуганной раболепствующей иерархии и продажных заезжих учителей, имели бы совсем иные результаты, особенно, если Никон решился бы, сумел бы и успел бы рукоположить епископов из числа своих (и старого обряда) сторонников, чего власти, конечно, постарались бы не допустить, вплоть до его и их физической ликвидации, как было с еп. Павлом Коломенским. И такое примирение было не невозможно, так как опальный экс-патриарх к 1666 г. уже полностью охладел к предателям-грекам, их книгам, обрядам и комплиментам и, можно думать, к бывшему «собинному» другу (в сущности, тоже предателю); не хватило только маленьких первых встречных шажков с каждой стороны, например, напоминаний о бывшей дружбе, введении единогласия, общих теократических идеях, борьбе против пьянства и антипатии к западному влиянию; за первыми шажками должны были, конечно, последовать вторые – взаимные покаяния и прощения, а затем третьи – компромиссы и соглашения по ряду вопросов. Но взаимная ненависть (питаемая, естественно, с одной стороны, памятью о Павле Коломенском и других жертвах гонений, а с другой – о злословии Никона старообрядцами, истощившими на него весь древне-русский лексикон поношений, о плевках в глаза, о анти-никоновских челобитных на царское имя) не была преодолена ни с одной стороны, и первые шажки не были сделаны.

Впрочем, все эти шаги и шажки были невозможны до тех пор, пока Никон не сделал необходимого предварительного заявления о том, что он отвергает всю «свою» реформу богослужения, раскаивается в ней и признает полностью правильным только старый обряд. Если бы он сделал такое заявление в ходе собора, то, думаю, были бы сделаны названные шаги и примирение состоялось бы. Такое его заявление, конечно, повлекло бы за собой сильное недовольство им иерархов-греков и уничтожило бы все его надежды на их объективность или снисхождение, а такие надежды, вероятно, у него были до самого произнесения приговора. Такое примирение было неневозможно и было бы небезрезультатно и позднее, когда Никон жил на покое в Новом Иерусалиме и, затем, в ссылке; но и тогда необходимого заявления о признании правильности только старого обряда он не сделал, и тогда его и старообрядцев застарелая взаимная ненависть была сильнее сближающих факторов.

Она жива и до сих пор! – было бы лучше, если бы столь живучей оказалась, например, память о попытке патр. Никона отрезвить Россию (см. с. 144–146).

Реальные последствия этого оказались очень печальны для обеих сторон: теократический идеал Никона полностью и навсегда рухнул, сам он, крепкий, твердый, преданный друзьями, непереубежденный противниками и полный сил, томился от безделья и скончался, не вернувшись в Москву, и старообрядчество, не имея единого главы и единого авторитета, разделилось на десятки взаимно-враждующих толков («согласий») и было стократно этим ослаблено. А перспективы возможного, но не осуществившегося примирения были прямо-таки великолепны: создание общерусского единого старообрядческого теократического движения, возглавленного бывшим патриархом и способного, поэтому, круто и на немалый срок изменить ход русской истории. Но было то, что было; еще один яркий пример той древней истины, что ненависть – самый плохой советчик.

Когда Никон в Ферапонтовской ссылке приблизился к смертному порогу, царь Федор Алексеевич сказал патр. Иоакиму «о своем желании вернуть Никона в Воскресенский <Ново-Иерусалимский> монастырь <о чем просили Новоиерусалимские иноки и сам Никон>. Иоаким отказался» [230, № 24, с. 166–167]. Он даже пытался (безуспешно) препятствовать захоронению Никона в Новом Иерусалиме, и не присутствовал при погребении. Царь Федор Алексеевич желал и останки боярыни Морозовой перезахоронить в Москве; этого патр. Иоаким не допустил.

10.2.1667 престарелый Троице-Сергиевский архим. Иоасаф стал патриархом Московским. Патриархи Паисий и Макарий не торопились возвращаться к своим паствам, и выехали из Москвы: Макарий 6.6.1668, Паисий 4.7.1669. Вероятно, столь значительное промедление объясняется не только прелестями жизни в гостеприимной Москве и страхом перед возвращением в свои епархии, но и необходимостью выгодно (то есть без спешки) распродать все содержимое 400 телег и заполнить их сибирским мехом. Патр. Макарий, проезжая через Шемаху, продавал царские подарки и попав в какую-то неприятную историю и лишившись, по его словам, всего имущества, просил царя выручить его, но не просто, а секретно, «да никтоже познает, кроме мене единаго, занеже суть в месте нашем неправды вящщия»; можно думать, что эта просьба была выполнена. Проездом через Грузию умер его сын Павел, автор бесценных мемуаров о двух путешествиях отца. Недешево обошлось царю Алексею Михайловичу и освобождение патр. Паисия из тюрьмы, куда он попал по возвращении из Москвы по обвинению в присвоении огромной суммы денег – 70.000 золотых.

Сын царя Алексея Михайловича «– царь Федор – не жалел средств, чтобы выполнить предсмертную просьбу отца и получить Никону у восточных патриархов разрешительные грамоты, то есть уничтожить <отчасти> приговор собора 1666–1667 годов. Царское посольство везло четырем патриархам богатую милостыню “и сверх того, – за разрешительные грамоты, – по двести по пятидесяти рублев патриарху…И если крепко и упорно станут и не похотят того учинить – и по самой конечной мере дать по пятьсот рублей патриарху. А буде и по тому…не учинят, и по самой нужде дать по тысяче рублев человеку, только б учинили и в грамотах своих написали имянно!” Благодаря искусству русского посла <…> Никону был официально возвращен патриарший сан сразу пятью восточными патриархами (антиохийских оказалось двое)» [52, с. 216], [7, с. 458–459] и притом со значительной экономией царских денег – за разрешительные грамоты было уплачено меньше, чем позволило правительство.

Ближайшие последствия собора 1666–1667 гг. были таковы, как и можно было ожидать: «Отношения русских к грекам, уже вскоре после собора 1667 года, не только не носят на себе характера недавняго преклонения и, так сказать, принижения русских перед греками, но, и довольно недвусмысленно, говорят за то, что русские даже к самим восточным патриархам потеряли значительную долю недавняго уважения» [7, с. 456]. Впрочем, и до и во время собора это «уважение к восточным патриархам» скорее подогревалось или (и) имитировалось властями с целью провести собор «как надо», чем было искренним и широко распространенным.