Многие считают «исправление» (по мнению других – «искажение») текстов русских богослужебных книг и обрядов главной задачей жизни патр. Никона. Это верно и неверно одновременно. Неверно потому, что сам он главной задачей своей жизни считал построение теократии во всеправославном государстве (по, так сказать, программе-максимум), или в России (по программе-минимум), и действовал всю свою жизнь соответственно этой главной задаче. Верно потому, что эту свою главную задачу патр. Никон, хоть и приложил для ее осуществления все свои незаурядные силы и способности и свое необычайно благоприятное и исключительно редко в истории случающееся положение – «собинного» друга самодержавного (не только на бумаге, но и на деле) государя, – не мог осуществить, не осуществил и даже на йоту не приблизил ее осуществление. Его попытка осуществить эту задачу почти не оставила следа в истории. Оставило же в истории след его участие в реформе русских богослужебных текстов и обрядов, которое он ощущал как далеко не главное в своей деятельности, но которое незаслуженно дало этой реформе его имя на века вперед – «Никонова» реформа. К самой же реформе Никон, оставив патриаршество, охладел совершенно и, вероятно, был бы не рад узнать, что она получит его имя.

Для осуществления его программы-максимум было необходимо (кроме многого другого) создать всеправославное государство (что было главным делом жизни царя Алексея Михайловича); а для этого было необходимо (кроме многого другого) уничтожить имевшиеся препятствия к добровольному или полу-добровольному объединению православных народов под московскими скипетром и омофором. Таким препятствием (кроме многих других) царь Алексей Михайлович и патр. Никон (как и большинство их современников и, в том числе, противников в деле реформы) считали различия в текстах между русскими и греческими богослужебными книгами. Следовательно, уничтожение этих различий было одним из очень многих очень трудных дел, которые было необходимо сделать, чтобы достигнуть самой дальней цели, поставленной патр. Никоном и царем Алексеем Михайловичем. И не самым трудным, так как на него можно было, при желании, смотреть (и именно так, вероятно, они на него и смотрели), как просто на продолжение правки книг, издавна ведшейся на Руси.

Но правка книг издавна велась на Руси по самым древним и авторитетным славянским спискам; так ее понимали и продолжали боголюбцы – поначалу друзья и сотрудники Никона – Неронов, Вонифатьев, Аввакум и др. Всемiрный замысел царя Алексея Михайловича изменил цель и метод правки русских богослужебных книг. Приблизительно с 1650 г. (отчасти под влиянием разговоров Паисия патр. Иерусалимского) методом фактически стало – править их по современным греческим книгам; целью – уничтожить в русском богослужении все, не совпадавшее с современным греческим. При этом декларировалась правка по самым древним греческим книгам; таким образом, ложь легла в фундамент всей «Никоновой» реформы с самого ее начала.

За древними греческими книгами был послан Арсений Суханов (см. с. 114–121); наблюдения, сделанные им в поездке, подтвердили, что различия между русскими и современными греческими обрядами и текстами значительны, по понятиям того времени. Это же говорил и приехавший в Москву в апреле 1653 года экс-Константинопольский патр. Афанасий. Кроме Суханова, старые книги искал и описывал по всей России (он осмотрел библиотеки 39 монастырей) чудовский иеродьякон Евфимий, весьма образованный (знал греческий, латинский, еврейский и польский языки) справщик. Он нашел и описал 2.672 книги; все они были приказом патриарха высланы в Москву. Один из справщиков – грек Арсений – ездил за книгами в Киев и в Новгород. Об этом замечательном иноземном учителе следует сказать особо.

Иеромонах Арсений родился в Солуни приблизительно в 1610 г.; москвичи – современники звали его (под этим именем он и вошел в историю) Арсений Грек. Замечательны его отношения с патр. Никоном. Арсений, как многие приезжие учителя – греки, получил образование в униатских школах в Италии, конечно, приняв для этого унию. Вернувшись на родину, был обвинен (по его словам, несправедливо) турецкими властями в шпионстве и арестован. В тюрьме стал мусульманином (обрезавшись), был выпущен и бежал в Валахию, затем в Польшу и Киев. Там он в 1649 г. встретился с Иерусалимским патр. Паисием, который взял его с собой в Москву в качестве дидаскала – авторитета в богословии. В Москве Арсений стал обучать русских греческому языку (приезд в «свите» патр. Паисия был хорошей рекомендацией). После отъезда патр. Паисия из Москвы, там неожиданно было получено от него письмо, посланное с дороги (из Путивля), в котором он сообщал, что Арсений «был прежде инок и священник, и шед бысть бусурман, и потом бежал к ляхам и у них учинился униятом, и имеет на себе великое злое безделье»; цит. по [7, с. 209]. На допросах в Москве Арсений пытался отрицать свое «бусурманство», но когда ему пригрозили осмотром и обнаружением факта обрезания, во всем признался, и был «за многие ереси» присужден 27.7.1649 к ссылке в Соловецкий монастырь, куда иногда московское правительство ссылало провинившихся греков. Там ему надлежало жить «в земляной тюрьме, в крепости»; цит. по [7, с. 215]. Если бы соловецкие монастырские власти точно выполнили последнее требование, Арсений вряд ли дожил бы до 1652 года; но даже если он (как, вероятно, фактически и было) жил в тех же материальных условиях, что и вся братия, ему пришлось без поблажек выполнять очень трудный для грека – наставника в науках, но далеко не подвижника – устав Соловецкого монашеского общежития. Возможно, он привык бы к Соловецким уставу и климату и прожил бы так немало лет, но в 1652 г. прибывший туда за мощами митр. Филиппа (см. с. 136) митр. Новгородский Никон взял его с собой в Москву и сделал учителем в эллино-латинской школе в Чудовом монастыре, поместив его на патриаршем дворе. А в 1654 г. Арсений стал справщиком Печатного двора (который с 1652 г. был взят патр. Никоном в свое ведомство), возглавив (вместо иером. Иосифа Наседки) исправление русских богослужебных книг. После падения Никона он был снова сослан в Соловки в 1662 г. и освобожден царским указом 1666 г. (вероятно, по ходатайству приехавших на собор патриархов – греков), после чего известий о его жизни до нас не дошло; вероятно, он умер или покинул Россию.

Удивительно демонстративное безразличие (можно даже сказать, презрение) Никона к «общественному мнению», возмущенному такой карьерой униата и «бусурмана»; он мог так действовать, только опираясь на безграничное доверие царя Алексея Михайловича; подобное презрение он демонстрировал на протяжении своего патриаршества неоднократно, можно даже сказать, постоянно. Арсений сильно навредил Никону в глазах современников и на века стал в старообрядческой полемической литературе символической фигурой «Никонова правщика, сеятеля смрадных иезуитских ересей».

Таким образом, как сказано выше, в руках правщиков было более, чем достаточно прекрасного справочного материала, гораздо больше, чем могли переработать даже исключительно трудолюбивые (как иеродьякон Евфимий) люди. Важнее другое: если бы правщиков было несколько сот, и они работали бы без всякой спешки – столько лет, сколько нужно для дела – и все имели бы высочайшую квалификацию, и были бы высоко-моральными тружениками, и не подвергались бы (или не поддавались бы) никакому давлению властей (царя и патриарха), и имели бы четкую, неизменную, одну для всех концепцию правки, и их работа была бы объединена и бессменно и беспрерывно руководима супер-квалифицированным и супер-высоконравственным лидером – даже в этой небывалой и недостижимой в земной жизни ситуации декларированная цель – создать единый «правильный» богослужебный текст, исправив русские книги по древнейшим греческим и славянским – не была бы достигнута потому, что она в принципе недостижима. Недостижима же она потому, что старые греческие и славянские рукописи разных лет и местностей неизбежно разнились между собой; обнаружив это, справщики и их гипотетический лидер поняли бы, что их (и почти всеобщее в их время) мнение, что древние славянские и греческие книги имеют единый «верный» текст, есть не что иное, как миф, и их работа зашла бы в тупик. Реальные справщики патр. Никона до этого дальнего тупика не добрались; они делали то, что могли, и что им приказывало начальство – правили русские богослужебные книги по новейшим греческим. Спустя несколько лет оказалось, конечно, что даже и эти отпечатанные почти одновременно новейшие греческие книги и, естественно, переведенные с них в 1655–1667 гг. русские, разнятся текстами.

Среди привезенных книг патр. Никон нашел (и его заинтересовали) деяния Константинопольского собора 1593 г., утвердившего русское патриаршество; для него перевел их на русский язык Епифаний Славинецкий. Этот собор постановил, в частности, что русский патриархат обязан не допускать каких-либо несогласий с четырьмя патриархатами восточными и уничтожать «всякую новизну в ограде своей Церкви», ведущую к таким несогласиям. Эта находка укрепила решимость патр. Никона и царя Алексея Михайловича «исправить» все русские книги и обряды по греческим. Патриарх и царь не подумали, или, возможно, сделали вид, что не подумали, что большинство особенностей русского богослужения не были «новизнами», и новизны следует искать (если их вообще следует искать) скорее у греков, чем у русских.

«Исправления» начались с того, что в издании Псалтыри 11.2.1653 ([88, с. 313]) были опущены две статьи: о сложении перстов в крестном знамении, и о великопостных поклонах, напечатанные ранее в некоторых изданиях Псалтыри (например, в [17] и в [82]). Невозможно не удивиться спешке, с которой Никон, совсем недавно (22.7.1652) согласившийся стать патриархом, приступил к реформе поклонов и крестного знамения – как будто в Русской Церкви не было более важных, застарелых, наболевших и срочных проблем! Причин такой спешки я вижу две: 1) готовившееся, пока в тайне, присоединение к России в недалеком будущем Малороссии и малороссийской Церкви, под обряды и тексты которой и рещено было «подогнать» русские. Это присоединение могло совершиться только как результат войны против Польши; отсюда видно, что все свои церковно-реформаторские действия и их сроки Никон согласовывал с царем – главным, естественно, действующим лицом в этой войне и в этом присоединении, планы которого строились, исходя из объективной предвоенной обстановки; 22.2 начался Великий Пост; в этот день «состоялась первая дума царя с боярами о принятии в подданство Малой России» [160, с. 217]. 2) вероятно, сыграл роль и характер Никона – деятельный, нетерпеливый и бескомпромиссный.

Московские правщики не сочувствовали в этом «исправлении» патриарху и он «отставил всех прежних справщиков и передал как типографию, так и дело исправления книг Епифанию Славинецкому с его киевскою братиею и греку Арсению» [113, кн.2, с. 171]. Двух правщиков – священноиноков Иосифа Наседку и Савватия – он отстранил от дальнейшей работы, вероятно, за их возражения; Иосифа Никон сослал в «свой» Кожеозерский монастырь.

К Иосифу Никон, при молчании царя Алексея Михайловича, был безжалостен. Иосиф – один из грамотнейших в России людей, один из соавторов Кирилловой Книги, руководитель диспута с королевичем Вольдемаром – был вызван с Кожеозера в Москву в 1654 г. для дачи показаний по делу Неронова, и затем мы о нем ничего не знаем.

Встретив сопротивление, Никон, не способный его терпеть и договариваться о компромиссах (можно сказать, вообще не понимающий, что такое компромисс), и подчинявший, как сказано, «график» своих действий «графику» действий царя, «разослал по всем церквам московским» ([1, с. 418]) перед великим постом 1653 г. «Память», в которой без объяснения мотивов и причин приказывал: 1) складывать в крестном знамении три перста, как делали в это время греки, а не два, как все русские привыкли и как предписывала статья в Псалтыри; 2) кланяться на молитве прп. Ефрема Сирина 4 раза в землю и 12 раз в пояс, как делали в это время греки, а не 16 раз в землю, как все русские привыкли и как предписывала статья в Псалтыри. Такое приказное и не обоснованное чем-либо (впрочем, подыскать обоснования перемене поклонов было бы нелегко, перемене перстосложения – невозможно, и подыскивать обоснования было некогда – «подгоняла» ситуация на Украине) изменение самых, можно сказать, любимых обрядов (а двуперстие было, к тому же, под клятвою утверждено исключительно авторитетным Стоглавым собором) было в России неслыханно, и вызвало протест, если называть вещи своими именами, всенародный. Коротко сказать, за эти изменения были царь, патриарх, очень немногие из боярской верхушки и учителя-греки и малороссы (которым царь вскоре предоставил и роль судей в этом споре), против – почти все русское духовенство, царица и вся ее родня, многие бояре и весь простой народ, разумеется, в такой лишь степени, в какой он мог разобраться в происходящем и в какой спорный вопрос был ему не безразличен. «Их вражда к грекам и малороссам, их стремление сохранить национальную церковную старину противоречили основным настроениям царя Алексея, увлеченного идеалом вселенского православного Востока с московским царем во главе» [189, с. 123]. Для боголюбцев – бывших друзей Никона – «Память» была объявлением войны; всем было ясно, что в этой войне, как в настоящей, можно очень скоро лишиться головы.

(Здесь следует, отойдя немного в сторону от описания событий, отметить, что нельзя представлять себе пару «русские – греки» симметричной в отношении к богослужебному обряду, то есть считать, что у русских был свой обряд, у греков – свой, а в остальном они были в одинаковом положении; такое представление было бы недопустимым уплощением и упрощением ситуации. Было – не так; и для греков, и для русских обряд был очень важен, но совершенно по-разному, и в этом они не понимали друг друга; вероятно, из-за взаимной неприязни и не хотели понять. Суть проблемы в том, что греки сами выработали свой обряд на своем богослужебном языке (который они тоже выработали сами), сотворили его, и интуитивно ощущали за своими спинами всю эту проделанную в своем 1600-летнем христианском прошлом работу и, конечно, гордились ей более или менее осознанно. Они чувствовали (или осознавали), что обряд в принципе изменяем, но изменить его было им крайне неприятно; изменить его – для них было бы – изменить ему, своему любимому творению, в трудах и страданиях выношенному детищу, их гордости и утешению в великих скорбях. «Люди, творившие этот обряд, самым процессом этого творчества невольно углублялись в смысл того, что хотели запечатлеть этим обрядом. <…Наоборот,> новые церковные общества православнаго Востока, в том числе и русское, не участвовали в создании своего богослужебнаго чина или участвовали в нем лишь внесением малозначительных подробностей и изменений <вроде новаций в архитектуре, или покрое богослужебных облачений, или трактовке двуперстия в России в XVI в. – см. с. 200–202>. Они приняли этот чин от старших обществ, непосредственных преемников древних христианских общин. Древние христиане, создававшие христианское богослужение, были люди с напряженным религиозным чувством и созерцательным направлением религиозной мысли. <…В их> богослужении отливалась их собственная религиозная жизнь, все их мiросозерцание; совершая его, они воспроизводили в звуках и наглядных образах свои собственные верования и чаяния, свои воспоминания и настроения, исповеднические подвиги и поучения своих старших братий и отцов – на свежих или незабытых еще могилах тех и других. Среди новых народов восточной Европы <, в том числе в России, …> христианство вошло в новый мiр, совершенно чуждый тому, где оно родилось и первоначально распространялось. <…> На новой, непривычной почве, представляющей такую нетронутую умственную и нравственную целину, церковный обряд, понятно, получил особенное значение, какого он не имел на родине. <…> Там от веры шли к обряду, дух воплощали в литургическом образе, в символе. Здесь, напротив, приходилось через обряд проникать неумелой мыслью в смысл слова Божия. <…> В первую и долгую пору христианской жизни Руси церковный обряд оставался для новопросвещенной паствы наиболее доступным источником религиозных впечатлений. <…Он> становился как бы рядом с основными источниками вероучения» [30, с. 419–422] – то есть рядом с Евангелием. И был для русских важен до полной невозможности что-либо в нем изменить, как в Евангелии. Русские получили его готовым и неизменным, только таким его знали и понимали, называли его – «вера», и всеми силами старались не допустить в нем малейших изменений. Греки развивали, творили, и гордились этим, русские охраняли, консервировали, и гордились этим. Сокращая слова до предела, можно сказать, что для греков обряд был, как любимый сын, для русских – как любимый отец! – что лучше и легче изменить? Чему лучше и легче изменить? Единственный разумный ответ очевиден – не изменять ничего и ничему, и жить, как и раньше, мирно, уповая на всеисцеляющее время.

Но образы всеправославного царства и верховной патриархии неотступно и притягательно стояли перед глазами и умами царя Алексея Михайловича и патр. Никона; изменять – нетерпелось, и они начали изменять. Столь же неотступно и притягательно стояли перед глазами и умами иерархов-греков роли всеправославных учителей и судей; патр. Никон и царь Алексей Михайлович пригласили их на эти роли, предложили большие гонорары, и они согласились. Драма, которую подготовили эти актеры и главный режиссер и спонсор, должна была быть разыграна на душе и теле русского народа, который вовсе этого не желал. Но его не спросили, драма была разыграна и оказалась продолжительной (250 лет) и кровавой (десятки тысяч русских жизней).

Немаловажным представляется и то, что эту привязанность русских к своему, «единственно правильному» обряду воспитывали в них в течение многих столетий именно иерархи-греки! – и с вполне определенным расчетом, или, лучше сказать, определенной целью. «Рядом с московским благочестием возростала до крайних пределов давняя черта русских религиозных понятий – крайняя религиозная нетерпимость. С первых веков Русской Церкви эта нетерпимость воспитывалась византийскими наставниками в видах устранить всякую возможность сближения Русской Церкви с Западом и возможность влияния католицизма; наставления встретили благодарную почву, – с древнейших времен и до последней минуты в русской письменности неизменно повторялись обличения “латины”, которая уже с XI в. считалась не только еретической, но прямо “поганой”. Упадок просвещения, все большее распространение слепой веры в обряд, если можно, еще увеличили эту вражду к латинству, а вместе ко всем не строго православным исповеданиям» [32, с. 248]. А «не строго православным исповеданием» подавляющее большинство русских считало и троеперстие, и троение аллилуиа, и все остальное, чего требовали от них в середине XVII в. учителя-греки. «Даже те семена учености и богословия, которые заносились судьбой (Максим Грек, например), плохо прививались на этой почве, встречая настороженность со стороны церковной иерархии, озабоченной своей исключительной монополией на истину» [136, с. 137].

До какой степени русские были преданы двуперстию, видно из того, что Стоглав не единожды, а четырежды предписывает его, причем (что важно) трижды подчеркивает, что перстосложение для крестного знамения и иерейского благословения – одно: «Большой перст да два нижние персты во един совокупив, а верхний перст с середним совокупи, простер мало нагнув, тако благословити святителем и иереом и на себе крестное знамение рукою возлагати. <…> Иже кто не знаменается двема персты якоже и Христос, да есть проклят. <…> Персты три совокупити низу, а два верхние купно, теми благословити и знаменатися в божество и человечество. <…> Вышний перст показует божество, а нижний человечество, понеже сошед от вышних спасения ради нашего Господь, нижния согбение персту толкует: преклонь небеса и сниде, да тако достоит креститися и благословляти» [12, гл.31]; знаки препинания мои – А. К. Прочитав или выслушав Никонову «Память», русские люди, а священники – особенно, задумались: креститься велено тремя перстами, а благословлять-то как? Неужели тоже? В «Памяти» ответа не было, да Никон и сам его не знал; отсюда видно: 1) как он, подгоняемый «графиком» действий царя, торопился; 2) до какой степени – до полного пренебрежения – он не уважал свое духовенство и свою паству. Ответ, окончательно разрушающий древнее единство крестного знамения, появился только в мае 1655 г. (см. с. 254).

Никон действовал решительно и бескомпромиссно, как только и умел; противники его были разными людьми с разными характерами; нашлись среди них и не уступавшие ему в убежденности и твердости. Аввакум писал в своей автобиографии: «Мы же, сошедшись, задумались. Видим убо, яко зима хощет быти: сердце озябло и ноги задрожали»; цит. по [2, c.152]. Неронов просил Аввакума послужить за него в Казанском соборе, а сам постился и молился в Чудовом монастыре в течение недели, после чего услышал голос от иконы: «Приспе время страдания, подобает вам всем неослабно страдати»; цит. по [2, c.152]; плача, он поведал об этом своим друзьям; все понимали, что так и будет. Составили челобитную царю в защиту русской традиции в перстосложении и великопостных поклонах; она не имела ни результата, ни ответа.

Эта челобитная начинает собой длинный ряд (доходящий до ХХ века) литературных произведений в разных жанрах, в которых авторы – противники или критики реформ (не только старообрядцы), возлагая всю вину на патр. Никона (отсюда и общепринятые и, по существу, совершенно неверные выражения: «Никоновы реформы», «никониане») и жалуясь на него царю, создают образ царя – благожелательного, доверчивого, обманутого человека, от которого злодей Никон скрывает правду о греческих и русских обрядах. И поэтому нужно написать царю еще одну челобитную (хотя бы и пришлось сложить за нее свою голову), чтобы донести до него правду; ведь он так хочет ее знать! Концепция, ставшая традицией в старообрядческой литературе и в литературе о старообрядчестве, но противоположная исторической правде. Концепция, породившая множество челобитных и других литературных произведений, которые иногда было не легче донести до царских и императорских глаз, чем написать, и за которые, действительно, было сложено немало голов. Концепция, стоявшая на одном-единственном основании – многовековой вере русских в святость мыслей и желаний царя – помазанника Божия. «Противники Никона взывают к Алексею Михайловичу и о. Стефану <Вонифатьеву> в полной уверенности, что должны найти в них сочувствие своим взглядам, т. е. думая, что Никон самостоятельно решился на обрядовые исправления. Значит, Алексей Михайлович и о. Стефан скрывали от своих друзей – ревнителей благочестия – свои подлинные убеждения, в решающий момент как бы спрятались за Никона, и он принял весь удар сопротивления на себя одного» [230, № 23, с. 176].

Этот миф, однако, до такой степени противоречил всем общеизвестным и ясно видимым фактам, что приходилось придумывать правдоподобные объяснения. Так, дьякон Федор, зная об обещании, данном царем Никону перед поставлением его в патриархи (см. с. 139), объяснял единство действий царя и патриарха так: «Царь Никону молчаше, понеже запись даде ему своею рукою… еже во всем его послушати и от бояр оборонять и его волю исполнять» [45, с. 87]. То есть Никон действовал, а царь «молчал»; так думал не только дьякон Федор, но все (за единичными исключениями, подтверждающими правило) старообрядцы, и думают доныне. Выше достаточно ясно, я думаю, показано, что царь вовсе не «молчал», но, напротив, действовал в полном единении с патр. Никоном, а после его устранения тоже не молчал, но открыто возглавлял и направлял реформы самолично до самой смерти. Никон же, лишившись престола, и думать о них забыл.

Такой имидж, конечно, устраивал царя Алексея Михайловича, хотя на деле именно он был главным реально заинтересованным лицом, задумщиком, инициатором, спонсором и руководителем реформ и их жестокого и бесчеловечного проведения в жизнь. Он остался таковым и после устранения от дел патр. Никона в 1658 г. (после чего реформы проводились в жизнь с такими же, как раньше жестокостью и бесчеловечностью, но с гораздо большим лицемерием и лживостью и гораздо большим размахом), и он несет основную ответственность за пролитую при нем и при его преемниках широкими потоками русскую кровь и за все трагические последствия русского церковного раскола. Об этих последствиях см. с. 543–604.

Я написал: «реформы проводились в жизнь жестоко и бесчеловечно»; это, я думаю, несомненно, и не требует пояснений. Здесь нужно отметить, что существует мнение, что если бы они проводились в жизнь «иначе», «не так резко», «мягко», то были бы успешно завершены, и весь русский народ в течение некоторого количества лет принял бы новый обряд и успокоился; раскола Церкви не было бы. Это неверно: 1) Что значит «мягко»? Патриарх «мягко, по-дружески» посоветовал бы всем изменить древнее перстосложение на новое и предупредил бы, что священников – ослушников ждет вежливый выговор и понижение зарплаты? Но священники и так не имели какой-либо зарплаты, а питались от треб, которые заказывал народ, привыкший как-раз к древнему, и которому новые (греческие) обряды были очень не по душе. Ясно, что в аспекте денежном реформа была всему русскому духовенству невыгодна. 2) Или патриарх устроил бы в Москве бесконечный диспут, в котором ученые греки уговаривали бы русских отказаться от своих привычных и любимых обрядов? Но такой диспут, во-первых, был невозможен по взаимо-незнанию языков, а во-вторых, если все же состоялся бы, показал бы (по самым важным спорным вопросам) правоту русских, и имел бы результат, обратный желаемому. 3) Или патриарх приказал бы служить по-новому в нескольких избранных им храмах (например, в трех своих монастырях и в Кремлевских соборах), а во всех русских церквях служили бы по-старому? Такой беспорядок возмутил бы всех и дольше его патриаршества не продержался бы. 4) Или патриарх решительно приказал бы всем изменить обряд, а ослушников вызывал бы к себе и говорил: «нехорошо поступаете, честный отче; идите и исправтесь. Следующий!»? Так же и во второй раз, и в третий? Дикая нелепость этой картины, я думаю, очевидна; патр. Никон и царь Алексей Михайлович могли заставить большинство русского народа, привязанного всей душой к своим древним обрядам, изменить их на чужие, новые, только так, как они это и делали фактически: пытками и казнями. Каких-либо «иначе», «мягко» быть не могло (даже если бы царь и патриарх лично были людьми «мягкими», чего отнюдь не было), и царь и патриарх отлично это понимали. Понимали это и церковные и светские власти и в XVIII в.: «так, например, в 1737 году рязанский архиерей доносил синоду, что ему, при его старости, трудно разглагольствовать с раскольниками, и находил, что лучше бы смирять их постом и плетьми» [113, кн.3, с. 195(2-го счета)].

На с. 182 я написал: «сложить голову за челобитную»; это не преувеличение. Написать челобитную или даже простое письмо в защиту «старой веры» было смертельно опасно; еще опаснее было помочь старообрядческой оппозиции и полемистам, «использовав свое служебное положение». И, однако, это многократно делалось. «Главная сложность писательской и проповеднической работы в Московском центре – постоянная угроза ареста <и, затем, пыток и ссылки или казни> для всех лиц, связанных со старообрядческим оппозиционным движением. Но и в условиях конспирации здесь работали многочисленные писцы и книжники-старообрядцы, которые разными путями доставали необходимые им для работы книги и документы из церковных и государственных архивов и библиотек. <Именно так, используя «разные пути» была создана вся полемическая анти-«никонианская» литература. …> В Москве находилось большое количество людей, сочувствовавших борьбе старообрядцев против патриарха Никона и его реформы и оказывавших им постоянную помощь и поддержку. Тайную поддержку старообрядцам оказывали некоторые бояре, государевы дьяки, представители высшего духовенства» [60, с. 105–106].

Я вынужден здесь забежать несколько вперед и привести потрясающий пример того, насколько русское государство во 2-й половине XVII в. было с самого верха донизу наполнено тайными (из страха) сторонниками старого обряда. Этот пример – свидетельство «Возвещения от сына духовнаго ко отцу духовному» о московских событиях и в том числе об обстоятельствах смерти 26.1.1676 царя Алексея Михайловича. «”Да как преставился, тот же час из него и пошло, и ртом, и носом, и ушьми всякая смрадная скверна, и не могли хлопчатой бумаги напасти, затыкая. Да тот же час и погребению предали, скоро-скоро <…>”. Автор “Возвещения” сознавал, что тема смерти царя, затронутая в его сочинении, – тема запретная и что подробности, сообщаемые им о царской болезни и погребении, носят характер государственной тайны <…> Хорошая осведомленность автора “Возвещения” о событиях дворцовой жизни не вызывает сомнения. Если что-то оставалось автору неизвестным (например, содержание последнего предсмертного видения царя, которое было “страшно зело” и которое царь “одной царице сказал и заповедал никому не сказывать”), то он откровенно заявлял, что “о том несть слуху подлинно”. Сведения “Возвещения” во многом совпадают с описанием болезни и погребения царя Алексея Михайловича, имеющимся в дневнике голландского посольства Кунраада фон Кленка. <…> В послании <то есть, в “Возвещении”> сообщается и о других московских событиях, крайне важных для многочисленных старообрядческих обшин; известия касаются в основном слухов о молодом царе Федоре Алексеевиче и его болезни <тоже государственная тайна>, о князе Юрии Алексеевиче Долгоруком и патриархе Иоакиме, которые фактически руководили государственной политикой в это время, о решениях властей относительно судьбы разгромленного Соловецкого монастыря и низложенного патриарха Никона» [60, с. 286–287,281]. Выяснено, что «отец духовный» – это пустозерский узник прот. Аввакум; его ответ на «Возвещение» известен исследователям. Можно думать, что автору «Возвещения» – старообрядцу, духовному сыну прот. Аввакума – сообщил подробности смерти царя Алексея Михайловича ее самовидец.

В конфликте царской власти и сторонников старого обряда запуганное большинство русского духовенства, тайно сочувствуя старине, вело себя тихо и осторожно. «Еще осторожнее и даже почти что совсем пассивно держались высшие круги московского общества. Только несколько женщин из среды придворной аристократии, главным образом из круга друзей Морозовой, не боялись проявлять свою преданность старому благочестию. Даже прежние друзья Аввакума и другие церковно-консервативно настроенные аристократы, как, например, Воротынские, Хилковы, Долгорукие, Хрущевы, Хованские, Плещеевы и многие другие, боялись скомпрометировать свое положение при государе и предпочитали выжидать развития событий, ничем не проявляя своих убеждений. Да и что могли они сделать, если даже сочувствовавшие крепким стоятелям за старую веру члены царской семьи, сама царица Марья Ильинична и царевна Ирина Михайловна, тоже молчали и не противоречили царю. Во всяком случае ни один из мужских представителей придворных кругов и высшего дворянства не решился подвергнуться гонениям и показать свою преданность старой вере» [25, с. 241] – столь жестоко наказуема была эта преданность.

Патриарх, несомненно, осведомленный об этой челобитной, отложил свой гнев на несколько месяцев, возможно, по ходатайству стоявшего как бы меж двух сражающихся войск Стефана Вонифатьева, желавшего с одной стороны угодить царю (и сохранить, тем самым, свое привилегированное и влиятельное положение царского духовника), с другой – видеть друзей живыми. Первой жертвой патриаршего гнева стал протопоп Лонгин Муромский. На него пришла жалоба от Муромского воеводы по старому делу; она появилась столь вовремя, что можно заподозрить, что была найдена в старых и забытых делах архива воеводы в Муроме по специальному заказу царя или (и) патриарха. Фактически в этом старом деле Лонгин был совершенно прав (а воевода выглядел клеветником и дураком), но собор в июле 1653 г. осудил его; Лонгин был арестован. Его пытался защитить Неронов и потребовал дополнительного розыска по его делу, порицая при этом 4.8.1653 весь собор за угодничество и необъективность: «Таковы были соборы на Златоустаго и Стефана Сурожскаго»; цит. по [2, c.153]. Немедленно Неронов был осужден «за великое безчиние», через несколько дней жестоко избит, лишен права священнослужения и 13.8 сослан (в цепях и прикованный за шею к телеге) в Спасо-Каменный монастырь на острове Кубенского озера под Вологдой. Москвичи провожали лучшего и любимейшего своего пастыря «до реки Клязьмы. Все плакали» [25, с. 173]. Лонгина расстригал 1.9 сам патриарх при великом выходе на литургии; при этом, как писал Аввакум, «Лонгин разжегся ревностию божественнаго огня, порицая Никона, через порог в алтарь в глаза Никону плевал»; цит. по [2, c.153]. Он был сослан в Муром и там через год умер, вероятно, от невыносимх условий ссылки. Протопоп Даниил Костромской был сослан в Астрахань и там заморен в земляной тюрьме. Царь не разрешил патриарху расстричь Аввакума, и он, сохранив сан, был с женой и детьми сослан в Тобольск. Были арестованы темниковский протопоп Даниил (заключен в Новоспасском монастыре), соловчанин Герасим Фирсов, протопоп Михаил Рогов (составитель Кирилловой Книги), нижегородский протопоп Гавриил (казнен), поп Михаил из Богородичного монастыря в Москве (погиб безвестно); ярославский священник Ермил запрещен в священнослужении и сослан; протопоп Семен Трофимов (друг Неронова) бежал. Священник Лазарь «скрылся у игумена Никанора в монастыре Саввы Сторожевского, но был схвачен и вслед за Аввакумом сослан в Тобольск» [63, ч. 2, с. 215]. Было арестовано еще несколько менее известных священников и много мiрян; движение боголюбцев было разгромлено, его оставшиеся на свободе сторонники жили в ожидании ареста, пыток и ссылки. Все арестованные, сосланные и бежавшие противники Никона и «его» (фактически – царских) реформ, окруженные ореолом исповедничества за правую веру, стали агитаторами против этих реформ по всей России.

Убрав самых твердых противников, патр. Никон и царь Алексей Михайлович усилили нажим на нерешительных. Весной 1654 г. царь собрал в своих палатах собор и сам на нем председательствовал. Присутствовали «пять митрополитов, четыре архиепископа и коломенский епископ <Павел;…и> одиннадцать архимандритов и игуменов, тринадцать протопопов и несколько приближенных царя» [211, с. 32]. Единственный епископ (Павел коломенский) был приглашен патриархом на собор, вероятно, по старой дружбе и доверию. Во вступительной речи Никон открыто и ясно сказал о необходимости полного согласия во всем между русской и греческой Церквями, как требовали постановления Константинопольского собора 1593 г., которые он тут же и зачитал. И затем перечислил уставные различия, подчеркнув случаи совпадений греческих текстов с русскими рукописными (допечатными). После этого собору был задан вопрос: «Новым ли нашим печатным книгам следовать, или греческим и славянским старым, кои купно обои согласно един чин и устав показуют?». Вопрос, конечно, не корректный, так как фактически греческие и славянские старые книги далеко не всегда един чин и устав показуют (что убедительно доказано уже в ХХ в. исследованиями древнейших славянских рукописей), а «наши печатные» в большинстве случаев точно копировали наши же древнейшие рукописные, но никто не возразил, и было решено, что «достойно и праведно исправить противо старых харатейных <то есть пергаменных> и греческих». Следовательно, старых харатейных русских, то есть написанных до XVI в., а греческих – любых. «Замечательно, что <…> Никон <на этом соборе неоднократно> ссылается на славянские книги: древния (старыя) харатейныя, а к греческим книгам не прилагает этих эпитетов» [11, с. 15]. В молчаливом (со стороны большинства – из страха) допущении, что новые греческие книги не отличаются текстом от древних греческих, то есть, что греческие тексты не эволюционировали, но оставались как бы неизменным эталоном в течение веков, и коренилась некорректность постановки проблемы. На деле греческие книги (как и обряды; иначе и быть не могло, и иначе не бывает) эволюционировали, как и (в меньшей степени) русские и любые другие.

Но когда речь на соборе зашла об обрядах, против отмены 16 земных поклонов при великопостной молитве прп. Ефрема Сирина решительно возразил еп. Павел Коломенский, и указал в подтверждение «правильности» этого русского обряда на два древних рукописных устава: пергаменный и бумажный. Были, однако, представлены и доказательства противоположной (то есть современной греческой) точки зрения. Собор, не в силах решить эту задачу, предложил к подписи уклончивую формулу: «править согласно древним уставам». Еп. Павел подписал постановления собора, но в пункте о 16 земных поклонах приписал свое особое мнение о недопустимости их отмены. Никон (вероятно, в крайнем гневе и раздражении) запретил еп. Павла в священнослужении и сослал его в заточение в Олонецкий край. Старообрядческое предание (см. [14]) утверждает, что Никон лично тут же на соборе избил Павла, и что Павел был сослан в Палеостровский монастырь в Заонежье.

В 1652 г. Павел (тогда игумен Боровского Пафнутьева монастыря, один из «боголюбцев», друг и сторонник новгородского митрополита Никона) был одним из кандидатов на патриаршество и, несомненно, поддержал кандидатуру Никона. Затем «та почетная роль в поставлении патриарха, которая была отведена имумену Павлу, свидетельствует о его близости к будущему первосвятителю и являлась символом благосклонности к нему Никона. <…> 17 октября 1652 г. игумен Павел был рукоположен Никоном в епископы на коломенскую и каширскую кафедры. <…> Повышение Павла в сане было свидетельством благорасположенности к нему нового патриарха. <…Беспрецедентно жестокий поступок патриарха Никона на соборе 1654 г.> можно объяснить как особенностью характера Никона, так и тем, что он не мог простить <еп. Павлу – > своему другу и ставленнику выступления на стороне “мятежных” протопопов» [211, с. 36].

«По старообрядческому преданию, Павел Коломенский провел в Палеостровском монастыре полтора года. Но поскольку его проповедническая деятельность стала известна в Москве, он (один, без слуг) в феврале-марте 1656 г. был переведен под более строгий надзор в новгородский Хутынский монастырь <…Там он> был полностью лишен возможности общаться с единомышленниками; патриарх приказал никого не пускать к епископу, а наиболее упорных в своем желании повидаться с опальным архиереем велел хватать и бросать в темницу. Тогда Павел Коломенский взял на себя подвиг юродства <…> Хутынский игумен и монастырская братия, считая Павла сумасшедшим, <…> предоставили ему возможность бродить в окрестностях монастыря. Эту свободу владыка всецело употребил на проповедь среди окрестных жителей. <…Дьякон Федор писал:> “Никон посла слуг своих тамо в новгородския пределы, идеже он (т. е. Павел) ходя страньствовал. Они же тамо обретоша его в пусте месте идуща и похвативше его, яко волцы кроткую овцу, и убиша его до смерти и тело его сожгоша огнем по Никонову велению” <…> 3-го апреля 1656 г.» [211, с. 38–39]. Но высказывалось и мнение, что «Павел Коломенский умер в 1655 году» [45, с. 191].

Старообрядческий писатель последней трети XVIII в. Иона Курносый рассказал в своей «Истории о бегствующем священстве», как к еп. Павлу в Палеостровский монастырь приходили противники новшеств не только беседовать о вере, но и просить рукоположить по старому обряду епископа или священников, но он «решительно отказывался <…и> оставался непреклонным»; цит. по [102, с. 15]. В частности, отец Андрея Денисова «имел сношение с Павлом, как тот жил в Палеострове» [273, с. 251]. Неясно, «сношение», – устное или письменное? Об этих крайне нежелательных для властей «сношениях» (не имеет значения – устных или письменных) и беседах, вероятно, узнало начальство и, не доверяя «непреклонности» еп. Павла, поторопилось их пресечь; это и стало причиной его столь скорой смерти. (Исследователи называют и иные имена предполагаемых авторов «Истории о бегствующем священстве», текст и датировка которой, однако, несомненны; [102], указывая автором Иону, возможно, ошибается. Известна и рукопись под таким же названием беспоповского писателя Ивана Алексеева).

Нет оснований не верить этой «Истории»; почему же еп. Павел «решительно отказался» рукоположить себе епископа – преемника? Причин можно предположить несколько: 1) он не желал нарушить церковное правило, запрещающее епископу хиротонисать во епископа единолично, без двух сослужащих епископов; 2) он, естественно, уже был запуган, и ожидал еще более строгих наказаний за подобную хиротонию не потому, конечно, что она была бы не вполне правильной, но потому, что она в тот момент была крайне нежелательна царю и патриарху; по этой же, вероятно, причине он отказался рукоположить и священников, что он мог сделать вполне правильно и один; 3) он (как и все основатели старообрядчества) был уверен, что в скором времени царь «образумится», «Никоновы новины» будут отменены, сам Никон будет согнан с патриаршего трона, «древлее благочестие» будет восстановлено, в такой не вполне правильной и смертельно опасной для него хиротонии не окажется необходимости и, если она состоится, то, как не вполне правильная, станет предметом обсуждений, осуждений, разногласий, и неприятностей для него лично. (Такие обсуждения, разногласия, споры, распри и разделение и последовали, действительно, за хиротониями, которые совершил единолично, нарушив этим правило, митр. Амвросий в середине XIX в. – см. с. 454–455).

Таким образом, собор 1654 г. не указал реальных причин расхождения в богослужебных текстах и обрядах между греческой и русской Церквями. Вместо этого, под давлением патр. Никона и царя Алексея Михайловича, собор признал эталонными все (молчаливо предполагалось: и современные) греческие книги (тем самым и указанные в них обряды, в том числе великопостные поклоны в пояс), якобы полностью совпадающие между собой и с древними русскими, и счел поврежденными и требующими правки книги (и указанные в них обряды) русские; это было неверно по существу вопроса, и было жестоким унижением русского самосознания и многообещающим авансом грекам – наставникам. Осмелившийся возражать еп. Павел Коломенский, считавший, вероятно, что его сан и прежняя дружба с патриархом защитят его от патриаршего и царского гнева, был сослан решением патриарха и погиб в ссылке, не рукоположив себе преемника – епископа, не согласного с «Никоновыми» новшествами (либо не осознав, что это необходимо, либо не успев, либо не решившись сделать это один, не имея епископа – сослужителя, либо боясь неизбежного жестокого наказания, либо не будучи в состоянии сделать это из-за пристальной слежки властей); это имело неисчислимые трагические последствия; косвенно вина за это лежит и на соборе. К чести собора 1654 г. следует отметить, что Никон (конечно, вполне сознательно) обошел на нем молчанием самые болезненные для русских вопросы: о полном погружении в крещении, двуперстии, двоении аллилуиа и слове «истиннаго» в 8-м члене символа веры; постановки и обсуждения этих вопросов собор, возможно, не выдержал бы.

Особенно замечательно, что на соборе не обсуждался вопрос: православны ли иерархи – греки, крестящие младенцев (и, возможно, крещеные сами) обливанием? Все русские участники собора знали о распространенности крещения обливанием в греко-язычных Церквях и странах и в Малороссии (см. с. 73–74) и никто не посмел хотя бы одно слово об этом вымолвить даже в самый приличный для этого момент, когда патр. Никон декларировал необходимость уничтожить различия между русской и греческой Церквями. Вероятно, все понимали, что эта проблема искусственно замалчивается царем и патриархом. Замалчивалась она и позднее, и только собор 1656 г. и знаменитый собор 1666–1667 гг. отменили требование московского собора 1620 г. и служебника, напечатанного при патр. Филарете, перекрещивать крещеных обливанием (см. с. 74) и перерукополагать переходящих в православие униатских священников [230, с. 179].

Следует заметить, что в этом замалчивании участвовал и сам патр. Никон, хоть он и относился к обливательному крещению категорически отрицательно (как и ко всему западному вообще – см. с. 157–158). Так, «в 1655 году патриарх Никон отвечал вологодскому духовенству на вопрос о православных белорусах, что если они обливаны, то надобно их крестить снова» [158, с. 333]. Он не мог, однако, не знать в 1654 г., что многие иерархи-учители греки «обливаны», хотя и не мог, вероятно, указать на кого-то из них пальцем. Вероятно, он эту проблему, так сказать, замалчивал для себя самого и терпел поучения «обливаных» греков ради великих его и царя замыслов и целей. 11 мая 1656 г. собор «с участием патриарха Макария <Антиохийского>» отменил перекрещивание «обливанцев» и перерукоположение униатских священников [230, № 23, с. 179]. Вероятно, эта отмена была недостаточно авторитетна и патриарший собор 1666–1667 гг. ее повторил.

Итак, собор 1654 г. покорился патриарху и председательствовавшему на заседаниях царю. Но последующие действия патриарха и царя несомненно показывают, что они не были до конца удовлетворены результатами собора, а именно: они ясно видели, что и члены собора, и все русское духовенство, и бояре, и служилый класс, и даже простой народ – все были не убеждены, но только запуганы. Для достижения же великих целей этого было недостаточно; Россию нужно было еще и убедить. Русские знали, что такое «исправление» обрядов прямо противоречит (хотя Никон умолчал об этом) постановлениям Стоглавого собора, которые многие знали. Некоторые заметили и подмену декларируемой правки книг по старым рукописным греческим фактической правкой по новым, печатным, знали, что напечатаны они в униатских типографиях. Все видели и несомненное моральное превосходство противников Никона – страдальцев за правду – и Христову (что казалось несомненным), и русскую.

«Моральное превосходство противников Никона – страдальцев за правду». Не преувеличил ли я? Что в то время подсказывала русским людям их совесть? Вот что пишет об этом не историк и не старообрядец, но человек, немало поразмышлявший о русской совести: «В испытании религиозной совести большая часть русских пошла за силой светской власти, которую, не желая того, укреплял патриарх Никон своими реформами. Светские по сути, несмотря на церковное обличье, они <то есть реформы> словно ставили вопрос: с кем пойдет человек – с совестью или с князем мира сего? Власть так и подстраивала выбор в сем испытании, того и домогалась, чтоб пошли за ее волением <…> наперекор явленной в совести – по представлениям времени – воле Божией. Старолюбцы же стояли крепко.<…> Оттого и пошло озлобленное рычание – сыски, пытки, сожжения, – что нужно было заставить отречься. Отрекшись Господа своего, подлости ближнему не устыдятся. Отрекшимся легче владеть. Именно преданность разрушали Никоновы новины, вольно или невольно внедряя мысль об относительности истины. <…> Сколь печально по последствиям, что большинство в сем смертном испытании выбрало новый авторитет. И сколь отрадно и примерно, <…> что почти треть русских выстояла, оставшись приверженной вере отцов!» [107, с. 188–191].

Еще несколько слов о моральном превосходстве. Подсчитано количество канонизованных русских Святых по годам их кончины. В XV в.: в 1-й четверти 19, во 2-й 23, в 3-й 16, в 4-й 28, в XVI: в 1-й 21, во 2-й 21, в 3-й 27, в 4-й 17, в XVII: в 1-й 19, во 2-й 12, в 3-й 4, в 4-й 1, в XVIII: в 1-й 2, во 2-й 1, в 3-й 0, в 4-й 1 [128, с. 241]. Какие яркие цифры! Русская святость оборвалась в середине XVII в.? В России не стало молитвенников, подвижников, нестяжателей, постников, самоотверженных стоятелей за правду, исповедников? Это невероятно; их стало даже больше и намного больше, были и мученики; но где же все они были во 2-й половине XVII и в XVIII вв, как они укрылись от канонизации? Все их бесчисленное множество осталось в старом обряде, за него они боролись, страдали и умирали в застенках и на кострах, а их гонители, мучители, убийцы и очернители их и их памяти как раз и были те церковные («никонианские») власти, которые решали вопрос об официальной канонизации. Эти молитвенники, подвижники, постники, нестяжатели, самоотверженные стоятели за правду, исповедники и мученики за Христа стяжали, конечно, святость и были достойны, конечно, канонизации, хоть и не получили ее, так как все старообрядческие согласия на это очень скупы.

М. Е. Устинов написал: «Никоновы новины вольно или невольно внедряли мысль об относительности истины». Дополню: начали внедрять; этот умственно-нравственный процесс продолжался, и к концу ХХ в. эта мысль внедрена большинству интеллигентных русских людей. В наше время подавляющее большинство русских вполне искренне скажет: «Не все ли равно, как пальцы складывать? Не все ли равно, какие класть поклоны? Не все ли равно, что есть в пост? Не все ли равно, как одеваться? Не все ли равно, стричь или не стричь бороду? Не все ли равно,5 часов молиться или 2? И за такие пустяки люди в костер шли?» – Сегодня относительность истины торжествует уже не только в вопросах обрядовых, но и «на всех фронтах». В середине XVII в. Аввакум, Федор и иже с ними (вероятно, не предвидя этого грядущего торжества), защищая старый обряд, вместе с ним защищали и абсолютность истины.

В начале же реформы ее противниками было почти все русское духовенство (и в том числе, следует прибавить, четыре архиерея: Александр Вятский, Макарий Новгородский, Симеон Тобольский и Маркелл Вологодский) и почти весь народ. Из них еп. Маркелл (умер 1663) был, вероятно, весьма уважаем во всей России, так как был кандидатом на патриаршество после того, как игуменствовал на Соловках.

На с. 29 я написал: «падение книгоиздательской деятельности русского государства в первые 20 лет после “Никоновых” реформ имело, вероятно, еще две важные причины»; об этих причинах уместно сказать здесь. 1) На стороне старого обряда были тогда лучшие литературные силы России: протт. Никита и Аввакум, дьякон Федор, инок Авраамий, соловчане: казначей Геронтий и архим. Никанор и др. «Никоновы» новшества не вдохновили своих сторонников на написание равных по литературному таланту и убедительности (и даже по числу) полемических произведений. 2) Вероятно, для государства и его типографии имел тогда большое значение финансовый фактор; новоисправленные книги были дороги и неохотно и мало покупались духовенством и народом, поэтому их и печатали мало. Книги, изданные ранее «боголюбцами», были не дешевле, но раскупались очень быстро.

Замечательно, что в течение XVIII и в начале XIX вв. большая часть русского духовенства, как «белого», так и «черного», видя, как сказано, моральное превосходство противников Никона и повинуясь, как написал М. Е. Устинов, своей совести, симпатизировала старому обряду и помогала, по возможности, старообрядцам. Несмотря на строжайшие запретительные указы Св. Синода и клятвенные противо-старообрядческие подписки, данные каждым православным священником при своем рукоположении, «было не мало “попов некиих окаянных”, по выражению одного синодского указа, которые не только готовы были исправить для раскольников какую угодно требу, но и сами придерживались раскольнических мыслей. Так, из дел Св. Синода видно, что <…> потворствовали раскольникам весьма многие священники Новгородской губернии, показывая их в исповедных сказках бывшими у исповеди и св. причастия, между тем, как раскольники никогда не бывали и в церкви. <…> В Калуге находилось <…> множество священников, которые “по учинении присяги, по раскольническому обыкновению отправляли церковныя и прочия требы, маня раскольникам”. <…> В Калуге не только “все священники всякое священное служение отправляли по старопечатным требникам и служебникам и другим книгам, и обхождение круга имели по солнцу, и служили литургию на седьми просфорах под видом осьмиконечного креста,” но даже архимандрит Калужский “Карион”, вместо того, чтобы “воспрещать приходским попам отправлять требы по старопечатным требникам, и сам оное чинил и во исповеди был у раскольнических попов и причащался, а в церкви нигде св. таин не приобщался”. В том же 1723 году <…> явились в противности церковной и в расколе < два священника Коломенской епархии> и в Москве потворствовали раскольникам 60 священников. <…> В 1726 году <…> священники Холмогорской епархии укрывают раскольников <…>. В 1727 году <…> в Нижегородской епархии <…> раскольники снова стали умножаться “за укрывательством и потачкою тамошних попов” <…>. Очевидно, что, не смотря на постановление церковной власти <…и> не смотря на усиленные заботы церковнаго правительства об изъятии из употребления старопечатных книг, их находилось в прошлом <то есть в XVIII> столетии очень много не только у раскольников, но даже в православных церквах. Так напр. в 1723 году <…> в Калуге “во всех церквах” служили по старопечатным книгам; а в Москве в начале 20-х годов <…> “книги харатейныя и старопечатныя” продавались открыто» [50, вып.1, с. 155–159]. «В конце XVII и начале XVIII века большинство сибирского духовенства было на стороне старообрядцев. <…> В первых годах XVIII века нижегородский митрополит Исайя и тамбовский епископ Игнатий довольно открыто потакали раскольникам, но и они не перешли к ним окончательно, так как были смещены и арестованы раньше, чем смогли бы это сделать. <…> После Петра положение в церкви значительно меняется. <…> Епископат набирается почти исключительно из украинцев и белорусов, новые преподаватели школ и семинарий – тоже в большинстве киевские монахи, уже не связанные с московской традицией, и духовенство, прошедшее богословские школы, воспитывается в совсем новом духе. <…> При Анне Иоанновне совсем распоясавшийся Феофан Прокопович добился ссылки в Сибирь нескольких консервативных русских (из великороссов) епископов» [25, с. 379, 381,535]. «В XVIII веке ни одно царствование в России не ознаменовалось такою нетерпимостью к раскольникам, как имп. Елисаветы Петровны. Религиозное настроение императрицы побуждало ее поддаваться известным вляниям <то есть высшего российского духовенства, которое почти все было из малороссов, в том числе ее духовник>, и она дошла в своей ненависти к расколу до полной нетерпимости» [113, кн.3, с. 320(2-го счета)]. «Ее набожность навлекла против раскольников такия усиленныя гонения, каких не испытывали они во время так называемой “бироновщины”» [350, с. 201].

В царствование имп. Петра III антистарообрядческое законодательство было значительно смягчено. «Тяжелый вопрос <…> об официальном закреплении религиозной веротерпимости <…> решить одним единовременно изданным манифестом было невозможно. <…Имп.> Петр Федорович отдавал отчет в этом. Поэтому он начал с урегулирования одного, хотя и чрезвычайно болезненного, аспекта – положения старообрядцев. В конце января <1762 г.> он сообщил сенаторам <…> о намерении прекратить преследование старообрядцев. Указом 29 января Сенату предписывалось разработать положение о свободном возвращении староверов, бежавших в прежние годы из-за религиозных преследований в Речь Посполитую и другие страны. Возвращавшимся предлагалось по их усмотрению поселяться в Сибири, Барабинской степи и некоторых других местах. Им разрешалось пользоваться старопечатными книгами и обещалось «никакого в содержании закона по их обыкновению возбранения не чинить». <…> Круг указов, которыми император обещал защитить старообрядцев “от чинимых им обид и притеснений”, был скреплен торжественным манифестом 28 февраля» [114, с. 200–201]. Старообрядцам было предложено возвращаться в Россию «без всякой боязни и страха. <…> 1 февраля 1762 г. последовал указ о прекращении всех следственных и судебных дел о старообрядцах, ‘’и содержащихся под караулом тотчас в домы отпустить и вновь никого не забирать”» [195, с. 65]. (Следует отметить для справедливости, что имп. Петр III вообще уничтожил страшное детище имп. Петра I – тайную канцелярию [226, с. 422]). Имп. Екатерина II продолжала в этом деле (как и во многих других делах) политику свергнутого ею и убитого по ее приказу ее мужа (не могу не отметить, отвлекаясь, что по ее воле убит не один русский император – Петр III, а еще и имп. Иоанн VI Антонович). Приблизительно так же действовали в этом вопросе ее сын и старший внук, и старообрядцы без особых бед дожили до 1824 г. В последний год своей жизни имп. Александр I «по представлениям митр. Серафима утвердил разные проекты против раскольников» [295, с. 455–456]. При имп. Николае I ситуация изменилась; он и Синод в течение всего его долгого (30-летнего) царствования добивались и добились того, что вместо сочувствия явилась злоба, вместо доброжелательной помощи – репрессии; репрессии, впрочем, смягчались широко распространившейся коррупцией, и те жизенные блага, которые старообрядцы могли раньше получить благодаря сочувствию и уважению, они, как правило, получали после 1825 г., давая чиновникам взятки. Об этом см. с. 476–477.