15.3.1652 умер патр. Иосиф, нелюбимый большинством московского духовенства за свое корыстолюбие, и его частью – за свою консервативность и косность. От его преемника все ожидали перемен к лучшему, причем было ясно, что им станет любимец царя Алексея Михайловича митр. Новгородский Никон; он и стал им.

Он родился 24.5.1605 в крестьянской семье села Вельдеманова Княгининского уезда Нижегородской области, и назывался Никита, отечеством – Минин. Он был красив лицом, высок ростом, силен телом; многое мог снести, многого требовал и от других. Он рос без матери; мачеха избивала его безжалостно, пыталась отравить его и даже сжечь в печи ([43, с. 10]); жизнь ожесточила его с детства, сделала властным и строгим, приучила к насилию. 12-летний мальчик убежал из дома в Макарьевский Желтоводский монастырь и послушничал там в ожидании пострижения. Имея неполных 20 лет, он вернулся домой, узнав о близкой смерти отца, и родные уговорили его, схоронив отца, жениться. Он сделался дьячком, затем (в 1625 г.) священником в селе Лыскове, и был уважаем во всей окрестности. Московские купцы, съезжавшиеся на Макарьевскую ярмарку, убедили местную знаменитость – священника Никиту Минина – переехать в Москву; там он несколько лет мирно служил на приходе. Затем внезапно умерли все три его сына; потеряв самое дорогое в мiре, он и его жена увидели в этом Божье благословение на отречение от мiра, и оба в 1630 г. решили постричься; он постригся с именем Никон в Анзерском скиту Соловецкого монастыря. Там, живя под началом прп. Елеазара Анзерского, он прочитал много святоотеческих аскетических сочинений, имел и свой опыт строгого подвижничества, приобрел навык переписки книг, неоднократно имел видения. Елеазар взял его с собой в Москву за царской милостыней на построение «каменного» храма в скиту.

Вернувшись с деньгами, Елеазар, однако, не смог заложить на Анзере каменный храм, т. к. этого не допустил Соловецкий монастырь, не желавший превращения своего скита в независимую и конкурирующую обитель. Вместо закладки храма, Елеазар оказался (вероятно, ненадолго) в монастырской тюрьме. По преданию, очень популярному среди старообрядцев, Никон поссорился с прп. Елеазаром; Елеазар видел змия, обернувшегося вокруг шеи Никона.

И в ссоре, и в змие можно усомниться, т. к. Никон, вероятно, на всю жизнь сохранил любовь к Анзерской обители и добрые воспоминания о ученичестве у прп. Елеазара. «Некоторые его распоряжения в бытность новгородским митрополитом показывают, что Анзеру он покровительствовал. <…> Это покровительство Анзеру продолжалось и во время патриаршества Никона, что подтверждается двумя его грамотами. <…> Наконец, явно не без вмешательства Никона, в 1654 г. была заложена на Анзере каменная церковь, ради созидания которой Елеазар претерпел столько мучений. Завершения постройки Елеазару не суждено было увидеть. Он скончался 13 января 1656 г. <…> Что касается самого Никона, то внешне его поступки свидетельствуют о благожелательности к Елеазару, который сыграл столь важную роль в его жизни» [47, с. 242]. «Будучи митрополитом Новгородским, Никон писал к Соловецкому архимандриту: “Поберегите Анзерских старцев, строителей и братию”, и предписывал исполнить просьбу старца Елеазара <…>; в 1655 году Патриарх Никон выпросил у царя прибавку свеч, ладану, вина и муки для скита <…> и послал от себя серебряные оклады на иконы и дары скитникам деньгами и рыбою» [145, с. 571–572]. «От Никона в скитскую библиотеку <…> поступило несколько книг <,…> а в казну – священнические ризы и епитрахиль» [153, с. 33–34]. Не исключено, впрочем, что покровительство Новгородского митр. и патр. Никона Анзеру было не вполне искренним, но, скорее, показным, т. к. ему было выгодно напоминать царю Алексею Михайловичу о своей былой близости с прп. Елеазаром.

В 1634 г. Никон покинул скит и поплыл на материк в небольшой лодке с мужиком – помором. В буре они едва не погибли, и спаслись, пристав к Кий-острову в Белом море вблизи устья реки Онеги; на месте их спасения на острове Никон своими руками поставил памятный деревянный крест (в тогдашней России – самое обычное дело) «и обещася тамо на оном месте идеже крест водрузи, аще Бог восхощет и подаст ему святую помощь, устроити монастырь Крестный» [139, с. 241]. Если бы Никон хотел, покидая Анзер, оставить подвижнический путь и продолжить карьеру в Москве или Новгороде, т. е. «вовсе уйти из Поморья, проще было бы совершить более короткое и безопасное плавание на Суму или Сороку, откуда шел путь в Новгородские земли. Однако он поплыл <с Анзера> на онежское устье» [47, с. 239]. Доплыв после бури до берега, Никон прошел оттуда лесом 120 верст (в том числе 10 дней без пищи – не очень страшно для тогдашнего русского монаха из крестьян; но именно монах из крестьян понимал, как страшно встретить в лесу волка или рысь, и как много их в огромном лесу) до Кожеозерского монастыря Каргопольского уезда и стал тамошним монахом, вложив для этого в монастырь все свое имущество – собственноручно переписанные Полуустав и Канонник. В Кожеозерском монастыре он отшельничал на маленьком островке (отшельничал «чином Анзерския пустыни» [230, с. 158], что тоже свидетельствует о его добром отношении к Анзерскому скиту), и через три года, по смерти игумена, был избран братией на его место. Поставлен во игумена он был в Новгороде в 1643 г., и в 1646 г. по делам монастыря приехал в Москву.

Характер Никона – двойственен; с одной стороны, он – настоящий подвижник, избравший себе не подмосковный, а самый северный скит с самым суровым климатом, монах, стремящийся к духовному деланию в пустыне и сумевший этим, без какой-либо протекции, стяжать уважение и любовь как прп. Елеазара, так и Кожеозерской братии (в этом монастыре было, естественно, много иноков из местных крестьян, но были и «высокообразованные иноки <…из> ссыльных опальных бояр» [47, с. 239]. Выбирали игумена, конечно, все). Подвижником он был всю свою жизнь; так, удалившись с патриаршего трона, живя в Новоиерусалимском монастыре и руководя его строительством, он «прият на ся вериги железныя и вдадеся молитвам и посту и воздержанию сам собою беспрестанно надзирати, и плинфы носити на руках своих и на раменах…Таже…начат окрест монастыря пруды копати и рыбы сажати и мельницы устроивати и всякие овощные сады насаждая, такоже с братиею и лес секуще, поля к сеянию расширяюще, из болота же рвы копающе, сену кошение устрояюще и сено гребуще, везде же труды труждаяся, сам собою во всем образ показуя» [230, № 24, с. 145–146].

С другой стороны, он честолюбив; на Анзере «Никон получил из Москвы известие, что бывшая жена его не пожелала принять монашества, а готовится вступить в новый брак. <…> Это означало конец его духовной карьеры <, т. к. монах, бывшая жена которого вышла замуж, лишался права священнодействовать, и, поэтому, стать иеромонахом, архимандритом, и т. д.>. Он стал писать письма московским сродникам и не успокоился, пока не узнал, что пострижение <жены> состоялось» [47, с. 236], хотя пустынножителю, у которого в мыслях не карьера, а покаяние и спасение, должно быть безразлично, замужем ли его бывшая жена и какие, в связи с этим, его ждут чины. Так же и во всей своей будущей жизни он был и тружеником и молитвенником, и властолюбцем и строгим и безжалостным начальником и распорядителем на всех своих высоких постах. Двойственность очень яркая.

Характер Никона его апологет описывает так: «Глубокая молитвенность, большой жизненный опыт, многолетний аскетический подвиг в самых суровых условиях, цельность души в ее стремлении к Богу, отрешенность от земных страстей, порождающая спокойную внутреннюю независимость, поразительная прямота и честность (Никон никогда не умел хитрить). <…> Живой ум, бодрость духа, очень большая начитанность, прекрасное знание Священного Писания, умение вести беседу (даже с царем!) непринужденно, без робости и в то же время с должным почтением» [230, с. 160]. Это верно, кроме: 1) «отрешенности от земных страстей», из которых властолюбие и безжалостность, конечно, в характере Никона были, и были в весьма высокой степени; 2) «должного почтения», которое Никон являл только в отношении вышестоящих, то есть царя и патриархов; всех прочих, как говорится, «в грош не ставил».

В Москве он сразу так понравился впечатлительному и эмоциональному молодому царю (с которым его познакомил Вонифатьев), что тот оставил его при себе, дав исключительно почетную должность архимандрита Ново-Спасского монастыря – родового монастыря-усыпальницы Романовых – предков царя. Кроме симпатии, царь чтил Никона и как послушника, постриженника, ученика, соподвижника, сомолитвенника и сотрудника прп. Елеазара Анзерского, о котором ему рассказывал его отец – царь Михаил Федорович – что по молитвам преподобного родился он сам – царевич Алексей. Вероятно, используя такую выгодную ситуацию, Никон скрыл от молодого царя свою ссору с Елеазаром (если она – не выдумка, а факт) и неоднократно демонстрировал ему свое покровительство Анзеру (см. с. 125), как бы в память о прп. Он стал самым близким к царю, наряду с духовником Стефаном, духовным лицом, виделся с царем почти ежедневно, по пятницам служил в дворцовой церкви, протежировал ищущих царской милости и стяжал популярность при дворе и среди духовенства, украсив Ново-Спасский монастырь и заведя в нем более строгие порядки. «Став архимандритом, Никон принялся заново перестраивать Новоспасский монастырь. Это был первый опыт будущего Патриарха в строительном искусстве и, надо сказать, весьма удачный. Никон выстроил на месте обветшавшей церкви новый величественный храм, <и т. д.>» [230, № 23, с. 161]. Царь даже поручил ему ведение своей личной канцелярии по вопросам благотворительности и челобитных; он докладывал царю об их недельном поступлении после ежепятничных богослужений, то есть без волокиты. Он подружился со Стефаном, Нероновым, Ртищевым и другими сторонниками обновления и исправления русских церковных порядков; единственный среди них монах, он явно для всех был на пути к высшим иерархическим должностям, для достижения которых было необходимо, по русской традиции, монашество. 9 марта 1649 г. он стал митрополитом Великого Новгорода, вероятно, самым молодым за всю его историю; несомненно, не потому, что царь хотел отдалить его от себя, но потому, что он, как помощник, нужен был царю на вершине иерархической лестницы – на патриаршей кафедре – а последней ступенью этой лестницы должна была стать (как не раз в русской истории бывало до и после Никона) кафедра Новгородская.

«Поставление Никона в митрополиты было не совсем обычным. Дело в том, что новгородская кафедра не была свободной. Прежний новгородский владыка Афоний был еще жив, хотя и “обаче престарел и беспамятством объят бысть”. Однако старость не могла быть причиной отставки архиерея. Согласно традиции, епископы занимали свои кафедры пожизненно. <Афоний прожил еще 3 года. …> Удаление Афония на покой не слишком-то напоминает добровольную отставку. <…По просьбе, вероятно, царя, иерусалимский патр. Паисий> в мае 1649 г. представил грамоту, которая подтверждала правомерность смещения Афония <этим помогая царю и облегчая и ускоряя будущее восхождение Никона на патриарший трон>» [139, с. 87]. Вероятно, в такой «грамоте» была нужда из-за того, что кто-то считал неправильное занятие Никоном Новгородской кафедры недопустимым.

Царь Алексей Михайлович дал новому митрополиту особые полномочия: 1) вероятно, доверив ему, которому он доверял, как никому другому, срочно необходимое по тому времени умиротворение Новгорода, кипящего недовольством против власти Москвы; 2) вероятно, по внушению и просьбе самого Никона, считавшего, что власть церковная должна стоять выше власти гражданской, и выговорившего себе возможность осуществить этот принцип (объясняющий весь его фантастический жизненный путь) в своей митрополии. Фактически эти особые полномочия были ни чем иным, как изъятиями (по разным вопросам) Новгородской митрополии из общего порядка «Уложения» 1649 г.

Это «Уложение», ограничившее привилегии церковного суда и свободу управления церковным имуществом, русские епископы восприняли как не заслуженную чем-либо обиду и притеснение. Они были вполне правы с точки зрения глубоко усвоенного русскими византийского канонического права и, действительно, обижены незаслуженно, но их правота, заслуги, обида и каноны неизбежно должны были отступить перед экономическими нуждами молодого крепнущего государства.

Не в характере Никона было молча обижаться; он противопоставил секуляризационной тенденции «Уложения» все свои силы, волю и исключительное, привилегированное (как показано выше) положение. Победа церковного мiровоззрения над светским, государственным и построение (или, как, вероятно, думал сам Никон, восстановление) теократического строя общества были основной задачей его жизни, но осуществлять эту задачу он мог только в силу полномочий и привилегий, полученных от единственного в России XVII в. источника полномочий и привилегий – царской власти, которая по своей природе, независимо от личных привязанностей и благочестия государя, неизбежно стремилась к противоположному – торжеству государства над Церковью; это стало основным и трагическим противоречием его жизни.

Отсюда ясно, что союз царя и патриарха, стремившихся к противоположным целям, был пртивоестественным и, поэтому, неизбежно кратковременным. Исключительно благожелательные, дружеские отношения Никона с царем рано или поздно должны были измениться на противоположные; или иначе: царь Алексей Михайлович неизбежно должен был быть вынужден объективным развитием ситуации рано или поздно, использовав Никона, как временного союзника и помощника на одном этапе выполнения своих царских планов, расстаться с ним, как с балластом, или даже как с противником, на следующем этапе. В описываемое время Никон не понимал этого; вероятно, не понимал этого и царь (если только не считать его особо хитрым обманщиком, приманивавшим себе помощника с расчетом опозорить и выбросить его впоследствии, на что мы не имеем права и оснований).

«Попытка Никона и сочувствовавших ему русских архиереев освободиться из под зависимости светской власти <…> и даже признать духовную власть высшею, чем светская, и – в то же время сохранить за епископами все исторически приобретенные ими от государей права, все те мiрские выгоды и преимущества, какими их наделила та самая мiрская государственная власть, против которой они восстали, – была, очевидно, совершенно несостоятельная затея, по самому своему существу» [9, с. 340–341].

Здесь будет кстати отметить, что «Уложение», отменив существовавшие ранее ограничения срока розыска беглых крепостных, усилило и укрепило крепостное право и привилегии дворян и духовных лиц – владельцев крепостных, вызвало рост недовольства крестьян своим положением и заставило беглых бежать дальше и быстрее, при том, что государство располагало средствами их розыска и поимки ничтожно слабыми (при отсутствии фотографии, телефона, паспортов и радио, и почти всеобщей неграмотности именно среди крестьян, неспособных поставить свою подпись для сличения) по сравнению с возможностями беглых бежать куда угодно по всем русским просторам. Тем самым оно, усилив неприязнь простонародья к гражданским и церковным властям и бегство недовольных на окраины русского государства, «в казаки», косвенно и невольно содействовало возникновению и, особенно, распространению будущего старообрядчества. Отмечу также, что «подписал “Уложенную книгу” и архимандрит Новоспасского монастыря Никон» [139, с. 81].

«Соответствовал ли новый кодекс, таким образом составленный, той задаче, которая официально была ему поставлена? Увы, подчиненный, как и все другие труды этого <то есть Алексея Михайловича> царствования, принципу, которым вдохновлялась вся его политика, государственной необходимости и объединяющим и централизирующим тенденциям, этот идеал более высокой справедливости привел во многих отношениях к совершенно противоположному результату: уложение окончательно разрушило все прежние опыты административной или юридической автономии, и как в гражданской, так и в церковной области, создало благоприятную почву для московской «волокиты». <…> Страна несомненно прогрессировала, но в смысле того особенного прогресса, по которому она пошла в век Петра Великаго и Екатерины Великой, и в котором руководящим началом служило всепоглощающее могущество государства и его деспотическая власть. Народные массы повидимому вполне сознавали подобный факт, так как новое законодательство встречено было без всякаго энтузиазма. <…> И бунты участились в разных пунктах русской территории. В Сольвычегодске едва не убили сборщика податей, в Устюге бросили в реку воеводу, Михаила Милославскаго, родственника самаго царя. Всюду грабежи и убийства, следствие и виселицы» [89, с. 70].

Замечательно точное наблюдение: «все труды царствования Алексея Михайловича были подчинены принципу государственной необходимости»; – в том числе (что наиболее важно для темы предлежащей читателю книги) и церковная реформа, и разгром Соловок, и казнь Морозовой. Не принципу верности церковному преданию или моральным принципам, а государственной необходимости. Как ее понимал царь, конечно. Этому же принципу, как известно, были позднее подчинены «труды» имп. Петра I, о которых см. ниже. Царь же Федор Алексеевич имел счастливую способность сочетать заботы о государственной необходимости с принципами гуманности и верности церковному преданию и русским традициям.

По «Уложению» весь суд над лицами церковного ведомства по гражданским и уголовным делам и весь контроль над церковной экономикой переходили к новосозданному государственному «Монастырскому приказу», что особенно не одобрял Никон. В изъятие из этого принципа он в своей митрополии получил право по-прежнему судить все население церковных земель (клириков и мирян) церковным судом по всем делам. И даже более: во всей новгородской области он мог контролировать и государственный суд над лицами государственного ведомства, причем государевым дьякам было строго запрещено вмешиваться в дела митрополита. Это, как и щедрая благотворительность (он устроил 4 богадельни, во время голода кормил 200–300 человек ежедневно, и безденежно хоронил неимущих) сделало его чрезвычайно любимым в народе. «Это приучило Никона и на будущее время заниматься мiрскими делами» [113, кн.2, с. 160]. «В первые годы патриаршества Никона среди управляющих Монастырским приказом были и представители духовенства; <…> но при И. Ф. Стрешневе <т. е. после 17.4.1657> все они были отстранены от управления» [139, с. 191].

Однако, при всем этом, для умиротворения кого-либо Никон, по своему характеру, был вполне непригоден, и в Новгороде вспыхнуло давно зревшее восстание; Никон предоставил воеводе Ф. А. Хилкову в своем доме убежище от взбунтовавшихся новгородцев, и 17.3.1650 сам, выйдя им навстречу, был ими избит. «Яко зверие на него устремившеся, начаша его немилостиво бити, овии дреколием, овии же камением, <…> по земле влачили и немилостиво смерти предавали» [43, с. 23]. Сам он писал царю, что его «ослопом в грудь ударили и грудь разбили, по бокам били кулаками и камнями»; цит. по [38, с. 30]. (Отмечу, что «ненависть к митрополиту выразилась уже тем, что мятежники поставили одним из главных начальников Жеглова, митрополичьего приказнаго, бывшаго у него в опале» [113, кн.2, с. 162]). После этих побоев Никон, «харкая кровью», прошел с крестным ходом из Софийского собора через Волхов в Знаменский, отслужил литургию, увещевал бунтовщиков и анафематствовал (рискуя головой) упорствовавших, а когда бунт был подавлен, ходатайствовал перед царем о их прощении. Ответное письмо Никону царь Алексей Михайлович начал так: «Новому страстотерпцу и исповеднику и мученику <…> и иная многая похвальная и благодарственная ему словеса приписа» [43, с. 25]. Мужественные и гуманные действия Никона еще выше подняли его авторитет в народе и в правительстве. Отмечу, что понимая значение книгопечатания, «Никон пытался наладить в России производство бумаги» [139, с. 237]. Вероятно, Никон устроил в Новгороде типографию ([35]; [1, с. 339]); это пока не подтверждено соответствующими находками.

Но его властность и неумолимая строгость сделали его врагами многих новгородцев, в том числе бояр. Так, князь Хованский писал в Москву, прося сообщить их жалобу царю, что Никон «ему и боярам житья не дает. Они совсем пропали от Никоновой строгости»; цит. по [2, с. 143]. Василий Отяев, сопутствовавший Никону в Соловки, писал в Москву: «Лучше бы на Новой Земле за Сибирью <…> пропасть, нежели с новгородским митрополитом»; цит. по [38, с. 30]. Отношения Никона (нрав которого не менялся в течение всей его жизни) с его подчиненными – духовными и мiрскими – были резко полярными: часть бояр и большинство простонародья любили его, как, вероятно, никого из прежних патриархов. Павел Алеппский и его спутники-греки «слышали и видели от всех воевод, от других вельмож, священников и всех вообще московитов благожелания, хвалы, благодарения и большую веру их к патриарху» [230, № 23, с. 172]. Большая же часть бояр и все противники «его» богослужебной реформы смотрели на него, естественно, противоположно.

На Новгородской кафедре Никон показал себя убежденным охранителем своей паствы от влияния лютеранской шведской пропаганды. Так, «когда, стремясь избежать трений со шведами, русское правительство согласилось на выдачу перебежчиков, он <Никон> категорически воспротивился этому и добился того, что русские выкупили их, уплатив шведам 190 000 золотых в покрытие убытков, сумму колоссальную по тому времени» [25, с. 166]. Нужно пояснить, что шведские перебежчики в огромном большинстве – это православные крестьяне нынешней Ленинградской области, не желавшие жить под властью лютеранской Швеции, которой эти земли достались после Смутного Времени, и перебежавшие, поэтому, на русскую территорию. И позднее, на кафедре патриаршей, Никон благословил войну со Швецией, убедительно мотивировав это необходимостью вернуть России недавно отнятое у нее православное население.

«Никон, как человек со светлым природным умом, начал говорить проповеди, которые с давних времен уже <в России> не говорились» [113, кн.2, c.169]. (Не менее 50 проповедей составил по его поручению Епифаний Славинецкий). Он решительно упразднил в своей митрополии многогласие и так называемое «хомовое» пение (до наших дней сохраняемое старообрядцами-безпоповцами), и ввел единогласное пение «на речь», более внятное и доступное молящимся, и греческий и киевский (на три голоса, то есть на три певческие партии) роспевы. Киевское трехголосье было сенсацией для России и, в частности, для Москвы (привыкшей только к пению унисонному), куда Никон неоднократно, приезжая по вызову царя, привозил своих певчих. (В то время «каждый архиерей являлся в Москву с своим собственным протодиаконом и с своим хором певчих» [9, с. 349]).

(Замечательно, что «боголюбцы» – тогда еще друзья новгородского митрополита – в том числе и будущие вожди старообрядчества, не протестовали тогда против трехголосья и не осуждали его, следовательно, не усмотрели в нем чего-либо предосудительного. Вероятно, привезенные Никоном трехголосные песнопения не содержали, в отличие от более поздних, каких-либо искажений богослужебного текста, в том числе повторений слов во всех трех партиях (как, например: иже иже иже иже иже херувимы…и т. п.), то есть все три голоса пели одновременно «буква в букву» точно по тексту. Позднее они, как и все остальные старообрядческие писатели – полемисты, неоднократно в литературе всех жанров (и в том числе самого высокого – в челобитных на царское имя) упоминали среди всех «богопротивных Никоновых новин» и «искажение пения», имея, вероятно, в виду именно (хотя, возможно, и не только) трехголосье. Позднейшие старообрядцы всех согласий пели и поют только в унисон и, конечно, «буква в букву»).

Никон стал, при сопротивлении патриарха Иосифа, поддержке Стефана Вонифатьева с его окружением и покровительстве царя, главным инициатором введения (по решению Освященного Собора 9 февраля 1651 г.) единогласного богослужения во всей России. Царь с гордостью показывал своего любимца иностранцам, например, Паисию патр. Иерусалимскому, который восхищался Никоном и хвалил его царю, как мудрого советника. В переписке с Никоном царь, являя незаурядные литературный талант и начитанность, именовал его так: «Избранный и крепкостоятельный пастырь, наставник душ и телес, возлюбленный любимец и содружебник, солнце, светящее во всей вселенной, особенный ("собинный") друг душевный и телесный»; цит. по [2, cтр.136]; или так: «о крепкий воине и страдальче царя небеснаго, о возлюбленный мой любимче и сослужебниче, святый владыко»; цит. по [1, с. 340] – мы не вправе видеть в этих словах коварный расчет и лицемерие; но тем более жестоко должен был Никон разочароваться через несколько лет, когда сентименты царя сменились на противоположные. Это могло случиться раньше или позже (см. с. 269), но было неизбежно.

Никон – человек вообще удивительно цельный и искренний – искренно взаимно любил царя, что, конечно, не мешало ему рассчитывать использовать эту взаимную привязанность для осуществления своей доминирующей над всей его жизнью идеи – построения теократии. Он посоветовал царю перенести в Московский Успенский собор мощи трех святителей московских – исповедников, неправедно репрессированных предместниками царя – митрополита Филиппа II (из Соловецкого монастыря) и патриархов Иова (из Старицы) и Ермогена (из Чудова монастыря). Это было сделано с соответствующей церемонией еще при патр. Иосифе и, конечно, понималось современниками как акт царского покаяния и торжество Церкви. «В этом случае последовали примеру <византийского имп. V в.> Феодосия Младшего, пославшего такую же грамоту по случаю перенесения мощей Иоанна Златоустаго» [6, “Алексей Михайлович”]. Это предприятие соответствовало, конечно общему курсу Никона на централизацию Русской Церкви и возвышение и усиление авторитета московского патриарха.

Замечательно содержание и конкретные выражения (вероятно, продиктованные царю самим Никоном) царской грамоты, которую Никон, посланный в Соловки за мощами митр. Филиппа, прочитал перед его гробом от лица царя: «<…> Ничто столько не печалит души моей, пресвятый владыко, как то, что ты не находишься в нашем богохранимом царствующем граде Москве <…>. Молю тебя, приди сюда и разреши согрешение прадеда нашего, царя и великаго князя Иоанна <титул Ивана IV не выписан, что читалось, как сильный жест смирения>, совершенное против тебя неразсудно, завистию и несдержанною яростию. <…> Преклоняю перед тобой сан мой царский за согрешившаго против тебя <…> и преклоняю честь моего царства перед твоими честными мощами, повергаю на умоление тебя всю мою власть <…>»; цит. по [2, c.137].

Отмечу, что: 1) на деле царь Алексей Михайлович не был правнуком Ивана Грозного, а всего лишь правнучатым племянником его первой жены – Анастасии Романовны; эта тенденциозная неточность в официальных текстах в царствования первых Романовых встречается неоднократно; так они подчеркивали легитимность своей династии. Первым, если не ошибаюсь, эту мысль высказал отец царя Михаила Федоровича митрополит «Филарет Никитич, в своей речи при поставлении на патриаршество (22 июня 1619 г.). Он заявил сыну, что тот сидит “на престоле прародителей твоих: прадеда вашего… царя… Иоанна Васильевича… и деда вашего… царя Феодора Иоанновича” [183, с. 257]. «Положение Романовых на троне долгое время было непрочным. Даже в середине столетия легитимность династии была сомнительной» [318, с. 362].

2) Взгляд царя Алексея Михайловича на поступки его «прадеда», внушенный, вероятно, Никоном, изменился впоследствии, после их ссоры и ссылки Никона, на противоположный. На соборе 1666–1667 гг., собранном для суда над Никоном, было зачитано перехваченное письмо экс-патриарха Дионисию патр. Константинопольскому, написанное из ссылки в феврале 1665 г. В нем, в частности, Никон писал, что митр. Филиппа «царь Иван…мучи неправедно». Эти слова ссыльного патриарха вызвали «резкую отповедь Алексея Михайловича: “Для чего он, Никон, такое бесчестие и укоризну блаженныя памяти великому государю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Руси написал?”» [45, с. 30]. – Яркая характеристика неверности царя Алексея Михайловича собственным взглядам, словам и обещаниям.

Путешествие в Соловки было нелегким и опасным и потребовало немалого мужества. 11.3.1652 выехали из Москвы, отплыли (вероятно, из Архангельска) на трех ладьях 14.5, на следующий день попали в Белом море в сильный шторм. Одна ладья (царских дьяков – Ивана Пустынникова и Гавриила Леонтьева) утонула (погибло 69 человек), ладью князя И. Н. Хованского отнесло к Николо-Корельскому монастырю, ладью Никона забросило в Пудожское устье [38]. «Вси ладьи разбишася, а ладья в ней же дьяк с прочими беша без вести погибоша» [43, с. 28]. Не устрашившись дурного предзнаменования и грозной стихии, Никон 22.5 начал 2-е плавание; достигли Соловок 29.5. Выполнив все порученное, Никон увез из монастыря мощи свт. Филиппа, конечно, против воли всей соловецкой братии; ее недовольство этим и нелюбовь к Никону имели значение в последующих событиях. Нелюбовь, вероятно, была взаимной. Обитель, в которой Никон принял монашество – Анзерский скит – он изъял «из-под власти Соловецкого монастыря, а такие богатые монастырские вотчины, как Кушерецкая волость и Пияльское усолье, с землею, людьми и всеми доходами были взяты <от Соловецкого монастыря> в Крестный Кийостровский монастырь <о нем см. с. 141–142>» [122, с. 20].

Вернулся Никон из Соловок в Москву с мощами митр. Филиппа (торжественная встреча состоялась 9.7.1652) уже после смерти патр. Иосифа (15.3) и был соборно избран (жеребьевка состоялась для формальности; указанный жребием престарелый священноинок Антоний немедленно категорически отказался), как и ожидалось, на его место. Прот. Аввакум написал в своем житии, что он и его друзья – боголюбцы просили в патриархи Вонифатьева, но тот «не восхоте сам и указал на Никона». Если это известие – правда, то Вонифатьев, конечно, «не восхоте», как всегда, противодействовать желанию царя видеть Никона на патриаршей кафедре. Замечательно, что в другом своем сочинении Аввакум «писал об избрании Никона так: “Протопоп (Вонифатьев) же увеща царя и царицу, да поставят Никона на Иосифово место. И я, окаянной, о благочестивом патриархе к челобитной приписал свою руку”» [139, с. 106–107]. Можно думать, что за избрание Никона в патриархи был не только Аввакум, но и все будущие противники Никона – основатели старообрядчества (тогда еще его друзья), вероятно, сочувствовавшие его теократической программе, и не предвидевшие, какие способы и средства он изберет, уже очень скоро, для ее осуществления.

Никон долго не соглашался принять патриаршество; это не было манерничаньем и не было только выполнением требования этикета или традиции, но преследовало далекие и возвышенные цели.

Что таковы были требования этикета и традиции, можно убедиться, читая, например, о поставлении в патриархи митр. Казанского и Свияжского Адриана в 1690 г.: он «множицею отрекался, яко не могий нести таковаго великого бремени» [138, т.1, с. 107].

Никон был убежден, что его главный долг – совершить великий подвиг освобождения Церкви от власти государства и возвысить Ее над государством, а для этого ему было необходимо получить особые полномочия; принятие патриаршества из рук царя – «собинного» друга – было таким моментом для истребования и получения этих полномочий, который никогда не повторится. (А мы знаем, что подобного момента не было в русской истории ни до патриаршества Никона – за исключением патриаршества Филарета – ни после). 8.7 в ряду бояр и князей Никона посетил, вероятно, тоже для уговаривания, И. Неронов. Наконец, после нескольких отказов, когда царь с духовенством и боярами на коленях и со слезами умоляли его в Успенском соборе принять патриаршество, Никон, искренне волнуясь, тоже со слезами, отвечал: «Если вам угодно, чтобы я был патриархом, обещайте в этой соборной церкви <…>, что вы будете содержать евангельские догматы и соблюдать правила свв. Апостол и свв. отец и законы благочестивых царей. Если обещаете слушать и меня, как вашего главнаго архипастыря и отца во всем, что я буду возвещать вам о догматах Божиих и о правилах, если дадите мне устроить Церковь, то я по вашему желанию и прошению не буду более отрекаться от великаго архиерейства»; цит. по [2, c.137–138]. Такое (как ошибочно считал Никон, решающе важное для всей его дальнейшей жизни и деятельности) обещание царь и Собор дали ему 22.7.1652 в самой торжественной и официальной обстановке. Тогда же он произнес и самые важные определяющие все действия царя слова (см. с. 87).

Приблизительно так же описал описал эту сцену шведский резидент Иоганн де Родес в своем донесении в Стокгольм от 20.10.1652: «Перед поставлением Никон потребовал, чтобы царь дал ему обещание “повиноваться в духовных делах и чтобы он имел такую же власть и такой же авторитет, как и дед его царского величества – Филарет Никитич. Все это ему было обещано”» [139, с. 112]. Никон, сам всегда старавшийся твердо выполнять свои обещания, ожидал того же и от царя, судя, как все люди, о других по себе; он не понимал и не хотел понимать, что царь в России может все или почти все – в том числе и не хранить своих обещаний. Никон считал это данное ему обещание настолько важным, что «дабы придать ему законную силу, ввел упоминание о царском обете в печатный Служебник 1655 г.» [40, c.23]. Конечно, эти требования Никона ничем не выходили за пределы патриаршей власти (только духовной) и авторитета, и вполне соответствовали древнему представлению о «симфонии властей». «Никон отстаивал идею “симфонии”, предполагавшей взаимное соподчинение светской и церковной властей, что в конечном счете служило бы спасению “человеков в мире ином”» [162, с. 71]. Но это были правильные, но всего лишь слова; в реальной же жизни реальный патр. Никон оказался очень неравнодушен к светской, вполне материальной власти, и всемирные амбиции его оказались на деле равно как духовными, так и мiрскими. Также и царь Алексей Михайлович оказался не прочь управлять и церковными делами, сам или через подчиненных. Так что «симфонии» властей не получилось, а получилось, в течение патриаршества Никона (1652–1658 гг.), управление Россией и ее Церковью вдвоем, а после 1658 г. – разрыв «дуэта» и переход всей власти в руки царя.

И архимандритом, и митрополитом, и патриархом, и ссыльным экс-патриар-хом Никон всей душой ненавидел Уложение 1649 г., подписанное им, как и большинством иерархов, поневоле. Позднее он писал: «я постоянно просил царя об этой проклятой книге, чтобы мiряне духовных не судили. Но ничего не получал, кроме уничижения»; цит. по [2, c.138]. Если бы «Уложение» не было составлено и принято к действию до избрания Никона в патриархи в 1652 г., то оно, вероятно, не было бы (в таком виде) принято при его патриаршестве, то есть до 1658 г. Факт неуступчивости царя в спорах об Уложении мог бы насторожить Никона по отношению к дальнейшему развитию их дружбы. Однако уступить ему царь не мог, так как церковный суд, запутанный множеством жалованных и несудимых грамот, и церковное землевладение, пользовавшееся множеством разных привилегий, были неудовлетворительны и, с точки зрения государства, нетерпимы. Вот всего одна характерная деталь, отмеченная Олеарием: «Если богатый человек направляется в монастырь, он берет с собою только часть своего наличнаго имущества, а остальное остается его наследникам, как немного лет тому назад установлено в их новом Соборном уложении. Раньше <то есть до 1649 г.> они забирали с собою в монастырь все свое имущество, вследствие чего большая часть земли попала под власть монастырей и царь в конце концов мог остаться без земли и без крестьян» [42, с. 409].

Уложение 1649 года «огосударствило» значительную часть церковных суда и администрации; исключением стали патриаршие владения, в которых все осталось по старому, кроме их объема. В Архангельской, Вологодской, Новгородской, Тверской областях, в Казанском и Астраханском краях, на Украине и до Крымских степей Никону принадлежало до 25.000 дворов; до него патриаршие владения включали до 10.000 дворов; в 1696 г. патриарх владел 8761 двором ([138, т.1, с. 361]). «Его собственные доходы доходили, если верить Павлу Алеппскому, до двадцати тысяч рублей в год» [89, с. 89]. Многое подарил ему, как бы извиняясь за свое «Уложение» сам царь Алексей Михайлович, противореча этим основному секуляризационному направлению своей внутренней политики. Не препятствовал царь и изданию Никоном в 1653 г. «Кормчей», в которую с целью возвеличенья патриаршей власти была введена статья о Константиновом даре (то есть о том, как имп. св. Константин подарил папе св. Сильвестру всю Италию), явно направленная против «Уложения» – см. илл.2. Возможно, до них обоих доходили слухи о том, что на Западе эта статья считается подложной (ее подложность была там окончательно доказана еще в середине XV в.; некоторые западные мыслители подозревали ее и ранее), но Никон, несомненно, верил ее подлинности и «примерял к ней» свои собственные действия. Древняя поговорка не обманывает: верится, чему хочется.

В границах этой патриаршей «монархии» Никон построил для себя лично три монастыря: Иверский близ г. Валдая Новгородской области, Крестный на Кий-острове в память о своем спасении в 1634 г. от морской бури и о собственноручно поставленном там кресте, и Воскресенский, так называемый «Новый Иерусалим», на р. Истре под Москвой. К этим, его собственным, монастырям (и вообще к своим владениям) он (конечно, с согласия царя) приписывал из других епархий вотчины, церкви и монастыри, делая архиереев и игуменов своими ожесточенными врагами, так как архиереи лишались доходов, а игумены вынуждены были подчиняться более строгому контролю более строгого начальства. Не ограничившись такими, материальными, так сказать, приобретениями, он переносил в эти монастыри и духовные сокровища; так, он перенес в Иверский монастырь мощи св. Иакова Боровицкаго ([113, кн.2, с. 166]).

Устройство великолепного монастыря на Истре выдавало (или, скорее, демонстрировало) вселенские амбиции Никона, и косвенно – царя Алексея Михайловича. Его главный (Воскресенский) храм имел пять престолов для пяти патриархов; средний – для Никона. Он был задуман, как копия Иерусалимского храма Гроба Господня, и при его постройке использовалась модель Иерусалимского храма, изготовленная в Иерусалиме и привезенная в Москву Арсением Сухановым ([67, с. 47]). Этот огромный и великолепный храм, как и весь монастырь, строился под самым строгим личным контролем патриарха. За 5 лет патриаршества Никон сделал свое любимое детище – Новый Иерусалим – крупным культурным центром: собрал большую библиотеку, создал школу грамоты и ремесел для послушников и работников, наладил иконописную и резную мастерские, производство поливных изразцов и литье очень красивых колоколов. «При Никоне развитие литейного дела достигло апогея. По заказу патриарха были созданы огромные по размерам и редкие по декоративному оформлению и звучанию колокола. Например, в 1654 г. был отлит Большой Успенский колокол весом в 8 000 пудов» [139, с. 245]. «13 июля 1658 года патриарх покинул Москву и поселился в своей Воскресенской обители. Он прожил здесь более восьми лет, неотступно заботясь о церковном строении, благосостоянии созданной им самим обители, в которой находилось в 1665 году до тысячи братии, монахов и бельцов, сходившихся под начальство Никона не только со всего московского государства, но и из чужих земель» [142, с. 7]. После ссылки Никона «в заточение в Ферапонтов монастырь, Новгородской епархии», многие монастырские мастера («более тридцати человек <…> русских и иностранных») были переведены в царские мастерские [142, с. 11]. Типографии в Новом Иерусалиме, насколько известно, устроено не было, вероятно, потому, что Никон устроил ее (перевел из Польши) в Валдайском Иверском монастыре. В 1660 г. Никон «почти год оставался на Кий-острове,<…> принялся за построение каменного собора <…>, не только присматривал за ходом работ, но и помогал носить булыжник. <…Он> “ископал колодец великий из камня дикаго и на том колодезе построил церковь каменную”, <…> а поодаль деревянную кладбищенскую. <…> Крестный монастырь быстро расцвел» [320, с. 248]. Крестовоздвиженский собор был «каменным» в точном смысле слова, а не кирпичным, так как был построен «из булыжника с кирпичною скрепою» [320, с. 249]. Такая «простонародная» кладка в то время была уже очень архаичной, и обнаруживает отсутствие на постройке профессионала – зодчего. Вероятно, «проектом» собора и его возведением руководил сам Никон. Фото 3-главого собора см. [320, с. 233]; возможно, первоначально он был 5-главым. Освящен собор 2.9.1660.

«Посвящение же валдайского монастыря иконе Иверской Божией Матери было связано с возобновлением тесных контактов с Грузией <…>. В 1650 году имеретинский царь Александр <…> принес присягу на верность Алексею Михайловичу, объявив себя подданным русского царя. <…Этим> своим жестом Никон подчеркнул свой интерес к грузинской церкви и свое молитвенное общение с ней» [25, с. 162–163]. Таким образом, все три названия собственных монастырей Никона: Новый Иерусалим, Иверский и Крестный демонстрировали вселенскость его замыслов.

Эти монастыри и прочие обширные владения Никона, в которых он мог реализовать свою основную, теократическую, идею, вероятно, смягчали его горечь от «Уложения», и давали возможность радоваться тому, какое множество христианских душ он спас от власти «этой – как он говорил – проклятой книги». Царь же действовал в соответствии со своей главной программой – возвеличивать Русскую Церковь, будущую объединительницу всего православия, и, поэтому, Ее главу – патриарха; ради этого он мог и забыть на некоторое время и на некоторой части России об «Уложении» – но только на некоторое время и на некоторой части. На какой части России? – на отданной в управление лично Никону; на какое время? – только на время его патриаршества, то есть на время, в течение которого Никон, как патриарх, был необходим царю для исполнения его церковно-политических планов, то есть, как оказалось, на 6 лет.

Во время польской войны Никон – ее активный сторонник – за свой счет вооружил и выставил в поле со своих владений до 10.000 воинов (столько же выставили, по его приказанию, монастыри). Павел Алеппский писал: «Сколько тысяч войска и миллионов расхода потребовалось, и царь лично участвует в походе, который длится уже два года, а еще не открыли ни одного из казнохранилищ, но все получают от архиереев, монастырей и других» [230, № 23, с. 172]. Никон жертвовал очень большие собственные средства на расширение своих богаделен и на милостыню, в том числе заключенным в тюрьмах, нередко заходил в тюрьмы и сам, помогая осужденным и заступаясь за невинных перед судом. «Для пропитания бедных Никон устроил в Москве несколько богаделен. <…> Никто из патриархов столько не расходовал милостыни нищим и не делал пособий нуждающимся, сколько Никон. <…> Нищелюбие его простиралось до того, что он допускал убогих и неимущих в свою столовую палату за праздничные трапезы» [145, с. 574].

Еще на новгородской кафедре Никон твердо и прямолинейно боролся с народным пьянством. «С 24 марта по 7 апреля 1651 г. <при ногородском митрополите Никоне>, то есть в Великий пост и Светлую неделю, все кабаки в Новгороде были закрыты. Откупщики <…> жаловались, что из-за этого случился большой недобор. <…> Когда Никон стал патриархом, борьба за трезвость народа развернулась в масштабах всей России» [84, с. 95]. «В 1652 году были запрещены кабаки, принадлежавшие частным лицам, боярам, дворянам, жильцам и приказным <…>. “С недавнего времени, – писал Олеарий, – все частные кабаки уничтожены, так как правительство нашло, что они отвлекают народ от работы и представляют ему удобный случай пропивать заработанные деньги; теперь уже никто не получит вина на две или три копейки, шиллинг или грош”. <…> Во всех городах было сказано кабацким верным головам, и целовальникам, и откупщикам, чтобы они на 1653 год на кабаках больших запасов не припасали, потому что с этого года в городах кабаков не будет <…>. По случаю страшного пьянства, развившегося в Москве, было приказано, чтобы “в Великий пост для постного времени и со Светлой недели с кабаков кабацкого вина и пива и меду не продавали, и кабаки запечатать;” <…> В июле 1652 года был избран в патриархи Никон. 11 августа в его присутствии был в Москве собор о кабаках, и на пятый день (16 августа) была уже написана грамота в Углич, в которой царь говорил: “11 августа советовав мы с отцом своим и богомольцем святейшим патриархом Никоном, и со всем освященным собором <…> о кабаках, и указали: во всех городах, где были напред сего кабаки, быти по одному кружечному двору, а в меньших, где малолюдно, в тех селах кружечным дворам не быть. <…> Продавать вино по одной чарке одному человеку, а больше той указанной чарки одному человеку не продавать, и на кружечных дворах и близко двора питухом сидеть и питье давать (им) не велено, а ярышкам (кабацкие ярыги), и бражникам, и зернщикам на кружечном дворе не быть. По постам вина не продавать, священнический и иноческий чин на кружечный двор не пускать, и вина им не продавать; пива и меду не припасать и не продавать, а что пива и меду останется, то продать до сентября 1653 года.”» [85, с. 120–122]. То есть, через 17 дней после поставления Никона в патриархи продажа водки была ограничена чаркой на человека, монахам и духовным лицам запрещена, а в праздники и посты запрещена всем; в небольших городах оставался открытым только один питейный дом, а в деревнях они закрывались. Месяц спустя было запрещено открывать новые кабаки и предписано закрыть уже существующие в вотчинах и поместьях.

«Простой народ так падок на водку, что даже в сильные морозы пропивает, если нет денег, верхнюю одежду и шапку и более того: сапоги, чулки и рубаху и выходит из кабака или трактира в чем мать родила. Мужчины и женщины (главным образом из простонародья) проявляют большую страсть к водке, напиваясь дома и в корчмах до такой степени, что многие женщины оставляют в залог свое платье, теряют стыд и честь и открыто, как неразумные твари, предаются разврату; такая безнравственность и распущенность в прежние времена не считалась постыдной, а только потешной забавой. Но теперь, когда его величество, по настоянию патриарха, сократил число небольших и тайных питейных домов и запретил открывать их под страхом смертной казни, стало немного лучше: остались только, с разрешения его величества, открытые питейные дома с подачею пива, меда, вина и курением табака. Московиты страстные курильщики табака, который, хотя в 1634 г. и вышло строжайшее запрещение, курят тайно. <…> Никогда они не бывают так дики, невоздержаны, как на масленице, которую проводят в жратве, пьянстве и разгуле, отчего возникают непорядки и бесчинства, вплоть до убийств. Так как это происходит зимой, то можно видеть русских, напившихся до потери сознания и замерзших на дороге; <…> Невиданное зрелище являют замерзшие люди, лежащие на санях без рук, ног или головы, истерзанные волками или медведями. <…> Титул <царя> велик и доходы <царя> немалые, прежде всего с питейных домов или кабаков, из которых три новгородских ежегодно приносят девять тысяч гульденов; а так как их в Москве и во всем государстве бесчисленное множество, то из этого легко можно заключить, что доходы велики» [115, с. 163–164,175–177]. «Нет нигде на свете такого мерзкаго, отвратительнаго, повальнаго пьянства, как на Руси, а всему виною казенные кабаки. <…> Нигде, кроме Москвы не валяются, в грязи, по улицам, мужики и бабы, нигде не умирают от пьянства; <…> здесь сами же правители суть зачинщики и устроители этого зла» [121, с. 445–446].

Ясно, что запретительные царские указы 1652 г., составленные столь быстро (указы чрезвычайной для России важности, детально и заблаговременно продуманные Никоном и проведенные в жизнь с не изменявшей ему решительностью), были крайне невыгодны для государственных финансов и, следовательно, характеризовали небывало высокую степень влияния патриарха на царя. И использовал он это беспрецедентное влияние не для какой-нибудь иной цели, а именно для спасения своего народа от самого всеобщего, застарелого и гибельного порока, то есть в точном соответствии с программой боголюбцев (см. с. 23). Хотя недостаток денег в государственной казне при патриаршестве Никона был острейший.

Русскую поговорку: «пропиться до креста», можно понимать двояко: 1) пока муж не пропьет, вслед за верхней одеждой, и исподнюю рубаху, обнажив при этом нательный крест, 2) пока он не заложит владельцу водки или кабака вслед за рубахой и свой нательный крест.

Для темы моей книги важно отметить, что сразу же после его ухода в 1658 году с патриаршей кафедры тенденция борьбы с народным пьянством была, ради повышения доходов, заменена на противоположную: «Царская грамота 1659 г. наказывала: "Питухов бы с кружечных дворов не отгонять <…> искать перед прежним прибыли <то есть денежной прибыли от продажи водки, большей, чем прежде>." Даже законной жене под страхом порки запрещалось увести домой непутевого мужа, пока он не пропьется до креста» [40, с. 141]. «В 1663 году велят для пополнения казны великого государя во всех городах и пригородах, в помещиковых и вотчинниковых селах, в слободах и деревнях с 1 сентября 1664 года “кабакам и кружечным дворам быть на откупу и на вере”» [85, с. 122]. Как видим, взгляды царя и Никона на этот сверх-важный в России вопрос были прямо противоположны, и, несмотря на это, будучи патриархом, он настоял на своем. Возможно, твердая последовательность Никона в проведении крайне невыгодного для казны отрезвления русского народа была одной (не главной) из причин его ухода с кафедры в 1658 г.

Замечательно, что сведения о казенной продаже табака имеются только за 1646–1648 гг. ([138, т.2, с. 286–287]). Вероятно, свое возросшее влияние на царя Никон – с 1649 г. новгородский митрополит, с 1652 г. патриарх – использовал в том числе и для того, чтобы прекратить это кощунственное, но тоже очень доходное, лицемерие.

В каждом деле важен пример, подаваемый начальством; тем более – любимым начальством. Самоотверженно и строго боролся против пьянства и прочих безобразий «рязанский архиепископ Мисаил <…> любимец и ставленник патриарха Никона» – мученик, убитый 10.04.1656 некрещеной мордвой во время проповеди. Он же, подражая патриарху, помогал, чем мог, беднейшему населению своей епархии во время морового поветрия 1654–1655 гг. В его епархии множество народа попадало в плен в татарских набегах; он организовал выкуп пленных и «в числе самых крупных вкладчиков в эту кассу был сам Мисаил» [264, с. 109–121].

Вероятно, некоторые читатели сочтут намерение патр. Никона победить русское пьянство безнадежной затеей; вот несколько слов об еще одной его затее, кототрую, вероятно, многие тоже сочтут безнадежной. Наблюдательнейший Олеарий заметил, что «теперь на рынках ходят между народом особенно назначенные для надзора за этим <за сквернословием> люди со стрельцами и палачами, приказывают схватывать ругателей и тут же на месте преступления для примера прочим наказывают розгами. Но с давних времен укоренившаяся привычка сквернословить, требуя повсюду строгого и неусыпного надзора, причиняет надзирателям, судьям и самим палачам столь невыносимую работу, что им уже наскучило наказывать на каждом шагу ругающийся народ» [191, с. 363].

Штат патриаршего дома был при Никоне даже больше, чем при Филарете. Никон был восприемником царских детей от купели. Царю, вероятно, нравилось, что Никон служил пышно и торжественно, при участии до 75 клириков, украшаясь самыми дорогими облачениями из патриаршей ризницы, и создавая еще более роскошные новые. Например, его саккос, заказанный к Пасхе 1655 г., весил (из-за жемчуга и драгоценных камней) 24 кг, епитрахиль – приблизительно 16 кг. Стоимость его полного праздничного облачения – 30 000 р. того времени – трудно перевести в деньги ХХI-го в. (Можно применить такой масштаб: за год крестьянской работы на хозяйском довольствии молодой крепкий мужчина получал в то время 1,5 р., женщина – меньше.) В такой пышности сам Никон, конечно, видел символ и орудие расширения и усиления своей власти.

И его власть, действительно, разрастаясь вширь на русском пространстве, при том и усиливалась. Так, он впервые в России (по сообщению Павла Алеппского, вероятно, вполне справедливому) стал поставлять епископов без царского указа, своей волей, и так же судить и запрещать их. При том он, рискуя перейти границу царского благоволения к нему, поощрял и попытки епархиальных архиереев действовать независимо от местных гражданских властей. Неизменно и последовательно проводя тенденцию умаления власти государевых чиновников над духовенством, он столь же последовательно заменял ее своей собственной. Его же власть над духовенством была тяжела и неумолима (он только так и понимал власть); Павел Алеппский писал: «патриаршие стрельцы постоянно обходят город и как только встретят священника или монаха нетрезваго, немедленно берут его в тюрьму и подвергают всякому поношению; мы сами видели патриаршие тюрьмы, наполненные этими несчастными, пребывавшими в самом плачевном положении, обремененными тяжелыми цепями и колодками на шее и ногах. <…> Замеченные в пьянстве или в нерадивом исполнении пастырских обязанностей ссылались в сибирские монастыри. <…> Он до сих пор великий тиран в отношении к архиереям и всему священству»; цит. по [1, с. 346]. Без соборного суждения он запретил в священнослужении Симеона еп. Тобольского и расправился с еп. Павлом Коломенским. Реакция была неизбежна: бояре (им, естественно, не по душе были его теократические претензии и планы, которые он и не думал от кого-нибудь скрывать или смягчать) и духовенство (из-за усиления поборов, в то время как после смерти корыстолюбивого патр. Иосифа ожидали их уменьшения, и из-за его властности, строгости, жестокости и недоступности, которые он и не думал как-то смягчать или маскировать или декорировать) стали убежденными врагами Никона. Но главное из обстоятельств, делавших неизбежным падение Никона и трагический конец его сказочной карьеры, – полная и вполне объективная, не зависящая от склонностей действующих лиц, противоположность его теократического идеала ходу всей европейской и, в том числе, русской истории, который можно замедлить, но нельзя ни повернуть, ни остановить. Этот теократический идеал, конечно же, противоречил и истинным, а не показным интересам, и постоянным, а не кратковременным (под влиянием эмоций) устремлениям царя Алексея Михайловича.

Характер Никона не изменился и после его ухода с патриаршей кафедры. Так, «в одной из разыскных грамот (от 9 декабря 1666 г.) сообщалось, что Никон, “будучи в монастырех Воскресенском и в Иверском и в Крестном, тех монастырей старцам, служебником и крестьянам… чинил градцкое наказанье: велел бить кнутьем, и руки и ноги ломать, а иных пытать и казньми казнить градцкими, и иные люди казненные, или пытаные, померли”» [45, с. 54–55]. Так подыскивали обвинения против него к собору 1666–1667 гг., но нет дыма без огня; вероятно, это, отчасти, правда.

Невыносимо строгий к подчиненным, Никон был весьма строг и к себе; он не пропускал ни одной службы в своей домовой церкви, очень часто служил в ней сам. Павел Алеппский, описывая праздничное богослужение патриарха в Успенском соборе, писал, что, проведя 7 часов (такова была длительность патриаршего всенощного бдения) «на железном помосте, под влиянием сильнаго холода и сырости, проникавшей до костей <…>, мы были поражены изумительной правильностью и порядком всех этих церемоний и священнодействий. Несмотря на то, что мы чувствовали сильный холод и великую усталость вследствие долгаго стояния без движения, мы забывали об этом от душевнаго восхищения, видя такое торжество православия»; цит. по [1, с. 347]. Ни один из многочисленных обличителей патр. Никона (в том числе ни один из основателей старообрядчества) не упрекнул его в нарушении постов или в недопустимом для монаха поведении (хотя многие из них так его ненавидели, что даже выдумывали и адресовали ему вполне незаслуженные им обвинения (например, Аввакум), а подобные грехи и грешки других иерархов-«никониан» и иерархов-греков старательно отмечали. Следовательно, можно не сомневаться, что в личной жизни он был образцом монаха и священника; вероятно, – всегда (впрочем, о его жизни в Ферапонтовской ссылке см. с. 171), но несомненно, – во время пребывания на кафедре. «По всей видимости, он не употреблял крепких алкогольных напитков <,что, возможно, отчасти объясняет> его бескомпромиссную борьбу с пьянством» [139, с. 235]. Известна «расходная книга Никона, обнимающая время от 14 декабря 1651 года до 5 августа 1652 года. <За это время он один раз купил мясо; явно не для себя.> Потребности Никона в отношении к пище, к домашней утвари, к сосудам и проч. были скромны, между тем как роскошь в отношении к одежде была чрезвычайная» [232, с. 264, 271]. Очень дорогие в то время виноградные вина, апельсины и лимоны он не покупал вовсе. Того, что Никон мог сам, он неумолимо, не зная снисхождения, требовал и от всех.

Результатом его строгости и принципиальности (и, я думаю, собственного примера неподкупности и твердости во всех делах, что всегда очень важно, более, чем многие в наше время думают) стало не только снижение пьянства в России (см. с. 145–146), но и, вообще, повышение нравственности русского народа. «Патриарх Никон продолжал позднее традицию Стефана <Вонфатьева и боголюбцев – см. с. 24–25>, когда приказывал отбирать и истреблять по боярским домам народные музыкальные инструменты» [189, с. 118]. Заботился он и о честности в торговле.

Последнее особенно ясно видно при рассмотрении дела о медных деньгах: «В 1656 г. боярин Ртищев предложил проект <…-> пустить в оборот, так сказать, металлические ассигнации, – чеканить медные деньги одинаковой формы и величины с серебряными и выпускать их по одной цене с ними. Это шло довольно удачно до 1659 г., за 100 серебряных коп. давали 104 медных. Затем серебро стало исчезать из обращения, и дело пошло хуже, так что в 1662 г. за 100 серебряных давали 300–900 медных, а в 1663 г. за 100 серебряных не брали и 1500 медных. <…> Беда заключалась не в самом проекте, смелом, но выполнимом, а в неумении воспользоваться им и в громадных злоупотреблениях. <…> Рядом с этими <многоразличными> злоупотреблениями должностных лиц, развилась и тайная подделка монеты в народе, хотя подделывателей жестоко казнили. <…> По свидетельству Котошихина, всего “за те деньги” были “казнены в те годы смертной казнью больше 7000 человек”» [105, с. 375]. «По “Уложению” 1649 г. <…> за чеканку фальшивой монеты заливали горло расплавленным свинцом» [40, с. 106]. Об участии в «злоупотреблениях» митр. Паисия Лигарида, приехавшего в Москву в 1662 г. см. с. 60. В них участвовали и родственники царя.

«Смелый, но выполнимый проект» был тщательно продуман и одобрен, конечно, патр. Никоном, и при его патриаршестве начат и осуществлялся не «довольно удачно», а блестяще – 100/104, то есть медный рубль стоил 96,15 копеек серебром! Такого прекрасного курса ассигнаций не было в России в первой половине культурного и грамотного XIX в., при министерстве финансов, изобилии западной экономической литературы и сотнях русских чиновников и банкиров, знающих западные языки, ездивших в Европу и там учившихся экономике и финансовому делу. Можно сравнить этот курс, после двух тяжелых войн, одной выигранной, второй неудачной, с аналогичным курсом во время и после наполеоновских войн, долгое время неудачных, и затем успешных: рубль ассигнациями стоил в 1806 г. 67,5 копеек серебром, в 1807 г. – 53,75 к.с., в 1808 г. – 44,67 к.с., в 1809 г. – 43,33 к.с., в 1810 г. – 25,4 к.с., в 1814 г. – 20 к.с. ([106, с. 189]). Этот курс неоспоримо доказывает, что при патр. Никоне не было (или почти не было) ни «злоупотреблений должностных лиц», ни «тайной подделки монеты в народе» – они развились после его ухода с патриаршей кафедры в 1658 г. Он вполне успешно боролся с «злоупотреблениями должностных лиц» и даже царской родни, ведь такая борьба – его стихия. Правильно при нем задуманная и правильно веденная и контролированная финансовая операция кончилась сразу же после его ухода с патриаршества полным провалом с тяжелыми последствиями. История с медными деньгами очень похожа на историю с народным пьянством. Какой контраст с характером и действиями царя, чудовищно жестокого (например, к старообрядцам и к Зюзину – см. с. 166), и не способного, при всей своей жестокости, защитить собственные деньги от знатных и незнатных мошенников!

Величайшей проблемой русской внешней политики в середине XVII в. было: воевать или не воевать с Польшей ради присоединения Украины. Среди противников войны были Б. И. Морозов и о. И. Неронов, сторонников – патр. Никон, что вполне естественно при его всеправославных амбициях. 22.4.1653 «послы <Б. Хмельницкого> получили аудиенцию у Алексея Михайловича. <…> На следующий день после царского приема “были те запорожские посланцы у великого господина святейшего Никона <…> у благословения”. <…> Прием дипломатической миссии духовным лицом был делом необычным. <…> Нет никаких сомнений, что на приеме у Никона <послы Хмельницкого> просили патриарха выступить защитником православия на Украине. <…> Именно во время их пребывания в Москве в источниках возле имени Никона впервые появляется титул “великий государь” <12 мая так его назвали послы и 14 мая – он сам >. <…> Девятого августа Хмельницкий отправил в Москву новое посольство. Послы <…> везли с собой две грамоты. Одна из них была адресована царю, а другая – Никону. <…> Хмельницкий постоянно обращался к Никону, пытаясь разыграть религиозную карту, что свидетельствует о его осведомленности о состоянии дел при московском дворе и о том, какие силы могли реально повлиять на царя Алексея Михайловича. <…> Иоганн де Родес писал: “<…> Некоторые знатные господа очень противятся этому предприятию <то есть войне> и отсоветывают Его Царскому Величеству, и представляют ему, что легко зажечь пожар, но нельзя так же скоро его потушить; их Патриарх считает за трусов и изменников русской вере; в конце концов Его Царское Величество, кажется, держит Патриарху древко, а он сам навязывает на него знамя”. <…> Таким образом, в определении внешнеполитического курса Русского государства в середине XVII в. религиозный фактор сыграл решающую роль. Под влиянием этого фактора в элите русского общества происходило переосмысление места России в Европе. Была усвоена идея вселенской миссии русского царя, который выступал освободителем всех православных христиан от притеснений иноверцев»[139, с. 134–139].(Курсив мой – А. К.)

23.10.1653 великий собор духовных и светских чинов России, поддержанный патр. Никоном (который и раньше письменно и устно поощрял планы Хмельницкого, подталкиваемого и патр. Паисием Иерусалимским), решил начать войну. Не случайно оба решения: 1) о начале войны против Польши и 2) о начале богослужебной реформы – были приняты в одном и том же году.

(«Н. Ф. <Каптерев> не сопоставил церковной реформы Никона с этой внешней политической комбинацией, как и не остановился на вопросе о положении московскаго патриаршего трона, в случае благоприятнаго течения всех ожидаемых военных событий, среди других патриарших тронов Востока и в частности в отношении к вселенскому трону константинопольскаго патриархата. А между тем <…> можно ясно видеть, что в близко ожидаемом возсоединении Киевской митрополии таилась вся причина спешной церковной реформы патриарха Никона. Еще в 20-х годах XVII в. киевская митрополия провела уже у себя подобную церковную реформу, и Москва при Никоне готовилась, проводя у себя эту же реформу, к тому шагу в своей церковной политике, который она осуществила в 1685 году, как это подробно разъяснено Н. Ф.<Каптеревым>, и который заключался в безотговорочном переведении киевской митрополии, находившейся до того в ведении константинопольскаго патриархата, в круг митрополий патриархата московскаго, который не мог допустить власти другого патриарха на политической почве московскаго самодержца с одной стороны, и который с другой стороны в согласии с самодержцем готовился церковным обручем охватить новый край, где политический обруч московской власти на первое по крайней мере время не мог крепить новых подданных за Москвой. В этой связи становится понятным, почему правящий верх Москвы решил безповоротно и быстро разстаться со старым обрядом, <…>» [72, с. 320–321]. Курсив мой – А. К.).

Ясно, что и неизбежная будущая, уже готовившаяся война против турецкой империи, и – шире – создание всеправославного царства должны были начаться с присоединения к России православного казачества, которое, оставшись в составе враждебной Речи Посполитой, было бы угрозой флангу русских войск, а став их частью, значительно бы их усилило. Русские государи уже давно понимали это. «Уже в начале 1630-х гг. фактический руководитель отечественной дипломатии, патриарх Филарет рассматривал аннексию этих регионов Речи Посполитой в качестве едва ли не основной геополитической сверхзадачи подготавливаемой военной кампании против Польско-Литовского государства» [95, с. 64].

Отправляясь в поход, «все войско проходило мимо дворца; патриарх Никон кропил его св. водою; <…> Никон произнес речь, призывал на них благословение Божие и всех святых. Трубецкой <главнокомандующий>, с воеводами, поклоняясь патриарху в землю, также отвечал речью <…>, обещал от лица всего войска “слушаться учительных словес государя патриарха”» [113, кн.2, с. 126].

Отправляясь в апреле 1654 г. в польский поход сам, царь Алексей Михайлович оставил Никона правителем государства; можно представить себе недовольство знатнейших бояр – Рюриковичей и Гедиминовичей – обязанных являться к нему – сыну простого крестьянина – с докладами. Павел Алеппский писал: «Прежде обыкновенно вельможи входили к патриарху без доклада через привратника; если он знал о посещении вельможи, то спешил к нему навстречу и после ухода провожал его до наружных дверей. Никон же заставляет вельмож долго ждать, пока не позволит войти, и они входят к нему со страхом и трепетом, и, стоя изложив перед ним свои дела, удаляются, тогда как он все сидит на своем месте. <…> Если случалось, что не все министры собирались в совет к тому времени, когда раздавался звон колокольчика, приглашавший их войти в палаты патриарха, то опоздавшим долго приходилось ждать, иногда на сильном холоде, пока патриарх не давал им особаго приказа войти; это мы видели собственными глазами, потому что в отсутствие государя наш господин <то есть патр. Антиохийский Макарий> ежедневно ходил к патриарху осведомляться о здоровье государя и узнавать новости. В этих случаях, пока наш господин оставался у патриарха, министры стояли и дожидались вне патриарших палат. Когда же он позволял им войти, то обращался к иконам и тихо прочитывал "Достойно есть", в то время, как министры кланялись ему в землю все вместе. Затем каждый из них подходил и кланялся патриарху отдельно и получал от него благословение. <…> Министры докладывали ему о текущих делах, и патриарх о всяком деле давал каждому свой ответ и приказывал, как поступить. Сколько мы могли заметить, бояре и сановники не столько боятся своего царя, сколько патриарха, и в некоторых случаях последняго боятся даже гораздо больше»; цит. по [1, с. 343–344]. Под некоторыми постановлениями времен польской войны помечено: «Великий государь святейший патриарх указал быть по боярскому приговору». «Начиная с 1655 года, этот титул неизменно появляется в переписке Алексея со своею семьею, государь никогда не упускает случая сделать комплимент по адресу великого государя, московского патриарха» [89, с. 90]. Никон однажды позволил себе говорить при царе длинную проповедь и «почти час держал царя перед собою на ногах со сложенными руками. Этот факт ошеломляюще подействовал на Павла Алеппскаго: один как будто был рабом, а другой его господином» [89, с. 91].

Никон был неспособен к уступкам, даже когда видел растущую неприязнь к себе московских бояр. Считая, что поступает вполне правильно, он приказал силой отобрать из всех частных московских домов иконы латинского письма и выскоблить на них лики святых, или выколоть глаза. В таком виде эти иконы носили по улицам Москвы, громко позоря их бывших хозяев; москвичи были поражены; враги патриарха называли его иконоборцем; этому его делу приписали начавшуюся вскоре (в июле 1654 г.) в Москве и Казани моровую язву, перешедшую затем и в соседние губернии. Слухи, что патриарх – иконоборец, достигли и бывших тогда в Москве иностранцев; они объясняли его уход с кафедры в 1658 г. «тем, что патриарх хотел преобразовать церковь и уничтожить иконы, против которых он и проповедовал открыто, но <…> все сановники были против него» [41, с. 301].

Такие рассуждения – результат непонимания русской ситуации; Никон не был, конечно, иконоборцем, но его ненависть к иконам западного письма была составной частью его неприязни к западным культурным влияниям вообще и отнюдь не была скоропреходящей причудой; в воспоминаниях Павла Алеппского читаем под 1655 г.: «Теперь, когда царь находился уже в Москве и присутствовал в церкви, патриарх <Никон> смело повел речь против новых икон и пространно доказывал, что писать иконы по франкским образцам беззаконно. При этом, указывая на некоторые новые иконы, вынесенные к аналою, ссылался на нашего владыку патриарха <Макария Антиохийского> во свидетельство того, что иконы те написаны не по греческим, а по франкским образцам. Затем оба патриарха <Макарий Антиохийский и Гавриил Сербский> предали анафеме <…> всех, кто впредь будет писать или держать у себя в доме франкские иконы. При этом Никон брал одну за другой подносимые ему новые иконы и, каждую показывая народу, бросал на железный пол <Успенского собора; см. илл.3> с такой силой, что иконы разбивались, и, наконец, велел их сжечь. Тогда царь, человек в высшей степени набожный и богобоязненный, слушавший в смиренном молчании проповедь патриарха, тихим голосом сказал ему: "нет, батюшка, не вели их жечь, а лучше прикажи зарыть в землю". Так и было сделано. Каждый раз, как Никон брал в руки какую-либо из незаконных икон, он приговаривал: эта икона взята из дома такого-то <…>. Он хотел пристыдить их всенародно»; цит. по [1, с. 423–424]. Замечательна легкость, с которой Никон умножал число своих врагов и ожесточал их; это было его потребностью, он не мог жить без этого! Замечательно и то, что эту антизападную демонстрацию патр. Никон устроил не когда-нибудь, а именно в Неделю Православия (когда с максимальной торжественностью перечисляются, проклинаются и осуждаются все когда-либо бывшие еретики), включив таким образом «неправильных» иконописцев в этот ряд осужденных. Замечательно и то, что прот. Аввакум (сам ругавший западные иконы), ненавидевший, как и все вожди старообрядчества, Никона, обвинял его (вполне безосновательно) даже в введении на Руси новых «фряжских» икон; этот его несправедливый упрек Никону – не единственный. На илл.3 не случайно, конечно, Никон изображен в митре греческого фасона.

Нелюбовь Никона к иконам западного письма (как и к западным обычаям и одежде, которые тогда начали распространяться среди русских) была вполне органичной частью его мiровоззрения. Не менее энергично, чем с пьянством и подделкой денег, «Никон боролся с возможным проникновением иноверных влияний и секуляризационных идей в среду русскаго народа, продолжая политику изоляции масс русскаго населения от иностранцев, уже начатую боголюбцами и Вонифатьевым» [25, с. 160], что вполне естественно при его теократической ориентации. Замечательно такое совпадение взглядов по этому вопросу Никона и борцов против «его» реформ!

4.10.1652 иностранцам-иноверцам было запрещено жить в Москве и предписано выселиться в особую слободу на Яузе. Им было запрещено носить русское платье (как писал Олеарий, именно по инициативе Никона, не желавшего по неведению благословлять «недостойных иностранцев», внешне не отличающихся, благодаря русской одежде, от русских [42, с. 338]) и иметь в своих домах русскую прислугу (даже если они обещали соблюдать русские посты). «Затем <Никон> приказал срыть две евангелические церкви. Пасторам этих церквей было отведено место для постройки домов за городом и для этой цели были выделены земельные участки. Строить храмы было запрещено. <…> Место, куда выселялись иностранцы, получило название Немецкой слободы» [139, с. 114]. В результате несколько иноверцев – офицеров, специалистов и купцов – перешли в православие, что было многообещающим признаком будущих успехов такой политики патриарха и царя. В 1654 г. Олеарий написал: «В особенности много у царя высших военных офицеров, частью оставивших свою религию и перекрестившихся; они и в мирное время получают большое вознаграждение» [42, с. 377]. Именно перекрестившихся (! – замечательна точность наблюдений Олеария), так как до 1667 г. «обливанцев» перекрещивали, в том числе и при патриаршестве Никона, не любившего все западное, и, в частности, крещение обливанием, вероятно, не меньше, чем патр. Филарет и прот. Аввакум. Неприязнь Никона к западной культуре доходила (если верить Лигариду) до полного неприятия им латыни. «По свидетельству Паисия Лигарида, Никон отказался слушать его речь на латинском языке, заявив, что латынь – это “проклятый язык язычников”» [88, с. 350]. Впрочем, верить Лигариду не обязательно, а слушать речь на латыни Никон отказался, вероятно, потому, что латыни не знал. «За черту Москвы были высланы также армяне, татары, а их церкви и мечети в городе разрушены» [230, с. 180].

Немецкая слобода под Москвой была впервые устроена при Иване Грозном (возможно, в том же месте, что и при патр. Никоне) для пленных ливонцев, и по его же приказу была в 1578 г. «разгромлена» [143, с. 54], а два ее храма разрушены.

«В марте 1653 г. произошел конфликт патриарха с двоюродным дядей царя Никитой Ивановичем Романовым. <…> Шведский <…>комиссар Иоганн де Родес писал, что “10-го марта вечером патриарх послал к нему <Н. И. Романову> и приказал сказать, что он будто бы слышал, что у него должно быть очень много немецких платьев, так что не мог бы он послать их ему на осмотр; каковые прислал ему царь вместе с ящиками с редкими длинными париками и шпагами, которые также были наполнены всевозможными платьями (ибо господин <т. е. Н. И. Романов> был покровителем иностранцев, и сам очень любил это платье и часто, когда хотел развлечься, среди прочих заказывал его для своих приближенных и для себя; он также выторговал у английских купцов платье, которое носил сам король Англии). 11-го числа в полдень патриарх приказал на своем дворе совершенно открыто развести костер, положить туда упомянутые ящики вместе с одеждой и сжечь все дотла”. Все эти меры должны были вызвать полное одобрение ревнителей благочестия» [84, с. 114–115], как и вышеописанная борьба против пьянства и западных икон. Смелость, решительность и независимость действий Никона – поразительны!

Если считать всю (так называемую «Никонову») реформу русского богослужения результатом проникновения в Россию неких сил или идеологий с Запада (в том числе проникновения посредством приезжих иерархов-греков), то необходимо признать, что сам-то (лично) Никон был решительным противником этого проникновения и участвовал в нем (призывая учителей-греков) невольно, по недоумению, ослепленный сияющими перспективами всеобъемлющей теократии и вселенской патриархии. Как «полагает Каптерев, Никон был весьма далек от исходных, глубинных сил движения за реформирование церкви» [162, с. 73]. Существует, однако, и противоположное, на мой взгляд вполне безосновательное мнение ([161, с. 48, 148 и др. ]).

«В Москве свирепствовала страшная смертность. Зараза уничтожила большую часть жителей во многих городах. <…> По смерти зачумленных сжигали их платья и постели; дворы, где случалась смертность, оставляли на морозе, а через две недели велели топить можжевельником и полынью» [113, кн. 2, с. 128]. О количестве умерших от заразы см. [5, т.10]. Например, в Туле умерло 1808 человек, осталось 760 мужчин, в Москве умерло, вероятно, не менее 70 % жителей [139, с. 151]. Никон, занятый продовольствием и снабжением войск, должен был бороться и со страшной эпидемией, притом в двух качествах: как правитель – заботиться о народе, а как патриарх – о замещении мест приходских священников взамен умиравших во множестве. Он действовал твердо и, в общем, в соответствии с уровнем знаний того времени, правильно. Он рассылал приказы от имени царицы и младенца царевича Алексея ограждать зараженные места заставами, зажигать костры, возвращать в Москву сбежавших жителей, разносивших заразу, не допускать распространения вредных суеверий. Он оберегал царскую семью, перевозя ее в незараженные местности и поселяя в монастырях – Сергиевом, затем Калязинском, затем в Вязьме. Там вся она (никто не заболел) и сам Никон встретили царя, возвращающегося из польского похода. Никон «вернулся в столицу только 3 февраля 1655 г. Взору его предстала ужасная картина» [139, с. 156]. Он составил «Поучение о моровой язве», напечатанное в 1656 г.; в нем он объясняет появление эпидемии грехами народа и властей, в частности, в соответствии со своим постоянным теократическим убеждением, «умалением иереов»; цит. по [45, с. 33]; последнее, несомненно, – намек на «Уложение» ([52, с. 137]). И даже такая смелость, почти невероятная в России, не вызвала видимого охлаждения между ним и царем.

Никон назывался в своем титуле «великий государь», как некогда именовался патр. Филарет; впервые Никона так титуловали послы Хмельницкого (см. с. 152) и затем сам царь Алексей Михайлович в манифесте о войне с Польшей. В отсутствие царя Никон даже вел переписку по государственным делам с иностранными православными дворами: Грузией, Молдавией, Валахией. Иоганн де Родес писал 9.12.1654: «Патриарх московский днем и ночью всем внушает и о том же говорит публично, как Москва благодаря его молитве и совету получила от Польши все, что хотела, и как она к тому же спасла верных ее религии из их бедственного положения. <…> Никон, как и Алексей Михайлович, присвоил себе титул “всея Великия и Малыя России”, хотя в отношении Украины он был чисто номинальным» [139, с. 142]. «Между же оными <то есть царем и патриархом> любовь тако велика бысть, яко едва когда и на малое время в Российском царстве между Царей и Святейших Патриархов бяше» [43, с. 36]. «Страна управляется “лишь двумя: царем и патриархом”, “любовь царя и царицы к нему неописуема”, утверждал Павел Алеппский. Находившийся в то время в Москве Павел Потоцкий впоследствии напишет в своей книге о Московии, что царь без ведома патриарха не осмеливается ни созывать сенат, ни объявлять войну, ни налагать пошлины» [139, с. 200].

Следует, впрочем, оговориться, что нечто похожее в русской истории уже было; я имею в виду период от смерти царя Федора Иоанновича 7.1.1598 до избрания на царство Бориса Федоровича Годунова 17.2.1598, когда «от ее <царицы Ирины, в иночестве Александры> имени издавались указы, посылались грамоты, к ней шли отписки с мест. Реальная власть в Москве находилась у патриарха Иова (“по государыни царицы…указу патриарх Иев Московский и всея Руси писал в Смоленск”)» [143, с. 215].

В июле 1659 г. оставивший патриарший трон Никон в своем письме царю из Новоиерусалимского монастыря упрекал государя в том, что в Москве на патриаршем подворье опечатаны его бумаги и, в том числе, переписка. «”Ты, великий государь, – писал он, – <…> прислал свое милостивое прощение; теперь же, слышу, поступаешь со мной не как с прощенным, а как с последним злодеем. Ты повелел взять мои вещи, оставшиеся в кельи, и письма, в которых много тайного, чего не следует знать мирянам. <…;> много ваших государевых тайн было у меня; кроме того многие, требуя прощения своих грехов, написывали их собственноручно и, запечатавши, подавали мне, потому что я, как святитель, имел власть, по благодати Божией, разрешать им грехи, которые разрешать и ведать никому не подобало, да и тебе великому государю. Удивляюсь, как ты дошел до такого дерзновения: <…> захотел ведать грехи и тайны бывшего пастыря, и не только сам, да еще и попустил мирским людям. <…> Все это делается, как мы слышали, лишь для того, чтобы у нас не осталось писания руки твоей, где ты называл нас великим государем. От тебя, великий государь, положено было этому начало. Так писал ты во всех твоих государевых грамотах; так писано было и в отписках всех полков к тебе и во всяких делах. Этого невозможно уничтожить”. Письмо это не понравилось государю» [113, кн.2, с. 186–188]. Смелость этого письма поразительна, доводы неопровержимы, а ясность и стиль великолепны, и при этом Никон, прекрасно зная характер царя, был полностью прав – и психологически, как оскорбленный человек, и канонически, как священник-духовник.

Никон был уверен в том, что царь Алексей Михайлович приказал сделать это, чтобы изъять свои письма к нему, в которых царь собственной рукой писал ему, именуя: «великий государь патриарх». Очень вероятно, что Никон не ошибся. Царь Алексей Михайлович в это время уже обдумывал возможности обвинить Никона в противоканонических проступках и тем оправдать избрание нового патриарха, с каковой целью и созвал собор русских и греческих иерархов в июле следующего года (см. с. 170). К этому собору он и желал, естественно, лишить Никона оправдывающих того документов, в первую очередь, конечно, собственноручных высокоуважительных дружеских царских писем. Яркая черта его характера! Не исключено и то, что в этих письмах могли быть и еще какие-то неудобные для царя эпизоды (дело еп. Павла Коломенского?), доверенные «собинному» другу, оглашение которых на соборе было недопустимо. Если бы царь Алексей Михайлович был очень аккуратен и трудолюбив, он, конечно, просмотрел бы все эти письма своими собственными глазами, а не доверил бы это «мирским людям», что дополнительно оскорбило бывшего патриарха. Отмечу, что царь, прекрасно зная церковные правила, понимал, конечно, что нельзя просматривать исповедальные письма, полученные духовником (священником или епископом), а если не понимал, то мог и обязан был узнать об этом от своего духовника, или от любого священника – знатока этих правил; их в Москве было достаточно. Он, однако, «дошел до такого дерзновения», повинуясь сильнейшему, вероятно, желанию оскорбить и унизить, а затем и соборно осудить бывшего патриарха, этим оправдав собственные действия.

Никон позволил себе (и царь Алексей Михайлович позволил ему) высказаться (в предисловии к служебнику, изданному в 1655 г.) о своем месте в Российском государстве так: Бог даровал России два великих дара – царя и «великаго государя» патриарха; они оба «председательствоваста» на московском соборе 1654 г., по окончании которого они оба повелели собрать в Москву древние книги, для чего послали свои грамоты к цареградскому патриарху, затем созвали новый собор и т. д. (Замечательно выражение «председательствоваста» – глагол в двойственном числе. Если бы стояло «председательствовали» – множественное число, то тогдашний русский читатель подумал бы, что на соборе были и еще «председатели» – третий, четвертый, и т. д.).

И в заключение: «<…>да возрадуются вси живущии под державою их, <…> яко да под единем их государским повелением вси повсюду православнии народи живуще <…>»; цит. по [1, с. 345] и т. п. Обе программы, включающие неслыханную ранее в России, так сказать единую претензию царя и патриарха, выражены в этом документе ясно и недвусмысленно: «вси повсюду православнии народи» да объединятся под единым управлением московского царя и московского патриарха. Это столь полное (как, несомненно, казалось Никону, и, вероятно, и царю Алексею Михайловичу – если не считать его коварным обманщиком) единство их целей и действий имело, однако, единственную опору – любовь и доверие к патриарху царя; всему этому оставалось существовать не более трех лет.

Нрав Никона и его враждебность к «Уложению» 1649 г. сделали его врагами большинство московских бояр. Во-первых, естественно, подорвать его фавор и свергнуть иго поставили себе целью ближайшие родственники царя: Стрешневы (по матери), Милославские (по первой жене), в том числе сама царица Марья Ильинишна, старшая сестра Ирина Михайловна (крестная мать царевича, затем царя Федора Алексеевича), свояк (и бывший воспитатель царя во время его несовершеннолетия) – Борис Иванович Морозов и все Морозовы; Милославские и Морозовы любили прот. Аввакума и покровительствовали ему. Их союзниками в борьбе против Никона были влиятельнейшие бояре: идеолог и автор «Уложения» кн. Никита Иванович Одоевский, кн. Алексей Трубецкой, Ю. Долгоруков, Салтыков, кн. И. А. Воротынский, Репнины. Семен Стрешнев, издеваясь над патриаршим благословением, обучил своего пуделя (по кличке Никон) складывать лапки крест-накрест. («Тишайший» царь Алексей Михайлович не нашел в себе решимости пресечь это собачье кощунство своего дяди по матери). Об этом Никон писал: «И мы, слышаще такое бесчиние и пребеззаконие, прокляхом его <т. е. С. Стрешнева> и от христианства отлучихом его. И царское величество ни во что вмени и держит его у себя, якоже и первее, в чести» цит. по [208, с. 51]. Напротив, почитателями талантов Никона и сторонниками его политики были царевна Татьяна Михайловна, Ф. М. Ртищев, А. Матвеев, А. Л. Ордин-Нащокин.

Враги Никона, естественно, стремились, используя его горячность и «неполитичность», поссорить его с царем; постоянно притесняемое и унижаемое им духовенство, дрожащее при воспоминании о Павле Коломенском (см. с. 189), мечтало о том же; все московские боголюбцы ожесточились против него из-за реформы книг и обрядов, проводимой им так, как только он и умел действовать – жестоко и бескомпромиссно. Учитывая привязанность массы народа и большинства духовенства к привычным древним обрядам, реформаторы должны были вооружиться осторожностью, искусной тактикой и – главное – научными знаниями, и, по пословице, семь раз отмерять прежде, чем резать; всего этого и в помине не было, но резали по самому живому месту быстро и решительно, очень быстро и плохо измерив. Яркий пример такой быстроты и решительности – «Память» 1653 г. (см. с. 177).

После неудачи шведского похода, начатого по совету Никона, царь (которому бояре, конечно, подсказывали, что виновник неудачи – Никон) заметно охладел к нему. Своими глазами увидев в этом походе в 1656 г. жизнь в прибалтийских городах, а в 1654–1655 гг. жизнь в Польше, «в 1657 г. Алексей Михайлович поручил своим агентам за границей привезти в Россию вещи, которые было трудно увязать с идеалом благочестивого быта православного христианина. В списке этих вещей значились оптические приборы, гобелены, мебель, музыкальные шкатулки, кружева, столовые приборы, певчие птицы и кареты. Нетрудно представить, как патриарх мог отнестись к подобным пристрастиям государя» [139, с. 201]; то есть резко отрицательно. Следовательно, в 1657 г. царь уже пренебрег его мнением – признак приближающейся размолвки.

Когда в 1653 г. Никон издал «Память» о поклонах и перстосложении, с которой началась реформа, все бывшие его друзья из московского духовенства решительно воспротивились. На соборе 1654 г. Никон осудил И. Неронова, и тот был сослан; в начале 1657 г. бояре добились возвращения его (уже иеромонаха Григория) из ссылки и свидания его с царем. После этого свидания, на котором старец Григорий высказал царю все, что говорили о власти Никона не только в Москве, но и по всей России, и после нескольких незначительных размолвок с патриархом, царь стал избегать встреч с Никоном, избегая (вероятно, по мягкости своего характера – внешней, или, скорее, показной) и решительного разговора с бывшим «собинным» другом. Никон ответил жестами обиды, вероятно, вполне искренней и граничившей с отчаянием; ведь с утратой любви царя к нему рушилось и все дело его жизни – попытка построения теократии в России или во всеправославной империи; он прекрасно понимал это. Вероятно, уже тогда он думал об оставлении патриаршей кафедры – либо чтобы «отрясти прах града, не принявшаго его, от ног своих», либо чтобы постращать царя и вернуть его прежние сентименты; либо имел в виду оба эти варианта одновременно.

Такая недосказанность и такое неопределенное положение не могли длиться очень долго, и окончились в 1658 г. При подготовке встречи (6 июля) грузинского царевича Теймураза заспорили царский и патриарший «церемониймейстеры» – окольничий Богдан Хитрово и кн. Димитрий Мещерский – и Хитрово ударил Мещерского палкой по лбу. Вероятно, Хитрово, зная об охлаждении между царем и патриархом, чувствовал и демонстрировал свою безнаказанность. Царь не разобрал, несмотря на просьбу патриарха, происшествия немедленно, как следовало, и не наказал виновного, но обещал Никону поговорить об этом деле при личной встрече; ее не последовало. В ближайшие праздничные выходы 8 июля (день Казанской иконы) и 10 июля (день положения Ризы Господней) царь отсутствовал на утрени; после утрени 10 июля посланный им боярин Юрий Ромодановский заявил Никону: «Царское величество на тебя гневен, потому и к заутрени не пришел, не велел его ждать и к литургии. Ты пренебрег царское величество и пишешься великим государем, а у нас один великий государь – царь. Царское величество почтил тебя, как отца и пастыря, но ты не уразумел. И ныне царское величество повелел сказать тебе, чтобы впредь ты не писался и не назывался великим государем, и почитать тебя впредь не будет»; цит. по [2, c.145]. Неясно, насколько неожиданно это было для Никона, но реагировал он не так, как действуют по заранее продуманному плану, а, скорее, повинуясь острому чувству незаслуженной обиды; возможно, было то и другое – план и обида. Во всяком случае, результат его действий был прямо противоположен тому, который он мог бы планировать и которого мог бы желать. С другой стороны, я думаю, что, вопреки мнению многих историков (напр., митр. Макария), покорность и уступки не спасли бы положения Никона; вероятно, он, прекрасно зная характер царя, понимал, что, если тот решил удалить его от дел, то выполнит это намерение независимо от уступок и покорности. Впрочем, ни покоряться, ни уступать Никон не хотел и не умел. Преданный ему боярин Никита Зюзин советовал ему, «чтобы от такого дерзновения престал и великаго государя не прогневил, а буде пойдет <то есть оставит патриаршество> неразсудно и неразмысля дерзко, то впредь, хотя бы и захотел возвратиться, будет невозможно; за такое дерзновение надо опасаться великаго государева гнева»; цит. по [1, с. 352]. Никон, вероятно, колеблясь, стал что-то писать, но затем порвал написанное.

Несколько лет спустя Зюзин за свою любовь к Никону и попытку помочь ему вернуть патриаршую кафедру перенес, вместе с помогавшими ему слугами, жестокие пытки (от которых один из слуг умер) и ссылку; на пытке он был «роздеван, и руки в петлю кладены, и к огню приношен и держан» [139, с. 220]; его жена Мария «возопи и рече: ох! и абие умре» [43, с. 53] от горя и страха за мужа. «Он был лишен боярского чина и сослан в Казань. Все его вотчины и поместья были отписаны на государя» [139, с. 220]. Позднейших сведений о Зюзине мы не имеем; вероятно, умер в ссылке. Каково озлобление «тишайшего» царя!

К литургии в Успенском соборе Никон приказал принести в алтарь свое простое монашеское облачение и простую поповскую дорожную «клюшку». Совершив литургию и причастившись, он, не открывая царских врат, написал царю письмо, и, по окончании литургии, плача, волнуясь и сбиваясь, сказал с амвона народу краткое слово. В нем он винил в происшедшем себя, и сказал, в частности: «От сего времени не буду вам патриарх». Народ волновался и шумел. Прервав свою сбивчивую речь, Никон стал разоблачаться и хотел одеть простую монашескую рясу, но его сторонники помешали ему; многие из сослужащего духовенства, вероятно, были рады его самоустранению и с нетерпением ожидали продолжения действа, особенно надеясь на промахи и ошибки, которые неизбежно должен был совершить человек в таком необычайном нервном возбуждении. По приказу царя (которого быстро оповещали о происходящем) перед патриархом закрыли двери собора; он в изнеможении сел на ступеньки кафедры. Царь прислал кн. Алексея Никитича Трубецкого с вопросом: «Для чего патриаршество оставляет, не посоветовав с великим государем, и чтобы он патриаршества не оставлял и был по-прежнему». Никон вручил Трубецкому письмо царю, и добавил устно: «Оставил я патриаршество собою, а о том и прежь сего великому государю бил челом и извещал, что мне больше трех лет на патриаршестве не быть». Трубецкой быстро возвратился с нераспечатанным письмом и просьбой не оставлять патриаршества. Никон отвечал: «Уже я слова своего не переменю, да и давно у меня о том обещание, что патриархом мне не быть», и пошел к выходу из собора, оказавшемуся открытым. Вышел, прошел мимо своих патриарших палат к Спасским воротам; они были заперты. Сел под воротами и сидел, пока не пришло распоряжение открыть их и выпустить странника. Никон пешком добрел до своего Иверского подворья и через три дня, не получив вестей от царя, уехал в свой Новоиерусалимский монастырь. Туда царь послал того же кн. Трубецкого за точным ответом: почему Никон покинул кафедру и Москву. Как говорил впоследствии Трубецкой, Никон ответил, виня себя, а не царя, и добавил, что «впредь патриархом быть не хочет. А только де похочу быть патриархом, проклят буду и анафема»; цит. по [2, c.147]; он просил оставить ему три его монастыря. Эта его просьба была выполнена; вероятно, в эти тяжелые дни он еще рассчитывал, что любовь и привязанность к нему царя вернут ему кафедру; эти расчеты, если они были, оказались неверными.

Никон жил в Воскресенском монастыре; «царь, возможно, боясь, что избранный в это время новый патриарх окажется врагом обрядовых новшеств, не решился немедленно созвать собор, который должен был бы избрать преемника Никону» [25, с. 201]; началось междупатриаршество. Затем еще при его жизни (+1681) были избраны в патриархи Иоасаф II (1667–1672), Питирим (1672–1673) и Иоаким (1674–1690).

«Николай Витсен, известный бургомистр амстердамский и географ, пользовавшийся поддержкой и покровительством Петра Великаго, еще в молодых годах посетил Росссию <…и виделся и разговаривал> с опальным в это время патриархом Никоном. <…> Поездка <Витсена из Москвы в Новый Иерусалим> совершена была тайком и инкогнито <;…> Витсен заранее испросил позволение у патриарха и отправился к нему вдвоем с другим голландцем, оба под видом купцов <;…> “Он разспрашивал нас об очень многом. Между прочим, говорил о нашей войне и задал вопрос, как отпускают посланника. Когда мы отвечали: плохо, он сказал: Вот видите, таковы дела с тех пор, как меня там уже нет, и как уже не спрашивают моего благословения. Теперь они со всеми ссорятся. <…> После этого он попросил нас, чтобы мы теперь же посадили привезенные нами <ему в подарок голландские> семена и ростки. Мы изъявили свою готовность. Я также принял участие в этой работе, которая происходила в его присутствии, при чем он выражал нам свое одобрение и даже сам занялся садовничьею работою”… Как сад патриарха, так и садовые рабочие его очень не понравились Витсену. “Глупость и неумелость их много заставили нас смеяться”. <…> Монастырь окружен был деревянной стеною с несколькими деревянными бастионами. В стенах, однако, не было отверстий для пушек и ружей, “чтобы монахи через эти отверстия не таскали водки в монастырь”. Вообще Никон очень строго следил за тем, чтобы монахи не напивались. <…> “Он редко бывает болен”. <…> Патриарх жаловался на то, что против него возводят ложные обвинения, будто, например, он не молится за царя. <…> Он неоднократно говорил Витсену: “Царю теперь приходится плохо, потому что ему не достает моего благословения”» [281, с. 874–879].

Неудача шведского похода, советы многочисленных врагов Никона царю и твердость патриарха в финансово-алкогольной проблеме были, несомненно, всего лишь вспомогательными причинами крушения его карьеры. Главная причина – он сделал свою часть работы по программе царя, и после этого был ему не нужен, а его властные амбиции царю мешали (после того, как царь их полностью использовал, «встроив» в свою программу). Во время междупатриаршества «место Никона теперь фактически занимает царь, все больше и больше вмешиваясь в окормление русскаго православия. <…> Управление церковью уже не только фактически, но и официально переходит под присмотр царя и его приближенных. <…> Близкий родственник царя, его дядя по матери, боярин Семен Лукьянович Стрешнев по поручению государя строго присматривает за церковными делами и за спиной иерархов руководит деятельностью соборов. В его лице <…> появляется зловещий прообраз будущей фигуры обер-прокурора, ставшего со времени Петра полновластным контролером Русской Церкви» [25, с. 200]. Боярин С. Л. Стрешнев – тот самый, что вместе со своей собакой кощунственно издевался над патриаршим благословением; какой образец для будущих обер-прокуроров! Характер легко-управляемых патриархов Иоасафа II и Питирима отражал, как в капле воды, характер всего покорившегося царю русского духовенства; непокорившаяся его часть или была уничтожена, или разбежалась по окраинам и глухим лесам России.

«Те группы бюрократии, на которые опирался Никон для разгрома боголюбцев, в 1657–1658 годах объединились теперь с царем против самого Никона. Церковь вышла из конфликта ослабленной и тем самым открыла дорогу для секуляризации страны сверху правящей бюрократией, без участия общества. С уходом Никона начинается эпоха бюрократической секуляризации – наступления бюрократического государства на народную Церковь и, параллельно – эпоха крепостничества, эпоха наступления государственной бюрократии на общество» [136, с. 167–168].

Вряд ли было бы результативно задаваться вопросом: как продолжалась бы борьба за обряд, если бы Никон остался на патриаршем престоле. Можно, однако, быть уверенным, что не так, как в реальности; таких безобразий, как собор 1666–1667 гг., вероятно, при нем не было бы. Вероятно, не был бы сослан в Сибирь Ю. Крижанич. В 1662 г. Никон пророчески писал Лигариду: «приближается тиранское разорение Церкви» [230, № 23, с. 188]. Что и осуществилось при Петре.

Замечательно, что уход с кафедры патр. Никона не вызвал всенародного беспокойства или недовольства, как было при отъезде из Москвы в Троице-Сергиев монастырь царя Петра в 1689 г. Пригрозив подобным уходом из Москвы, добилась победы в конфликте 1682 г. царевна Софья. Вероятно, добился своих целей и Иван Грозный, переехав из Москвы в Александровскую слободу и пригрозив переездом в Вологду. «Различие в отношении к светской и к духовной власти выступает при этом чрезвычайно рельефно: в известном смысле царь оказывается более сакральной фигурой, чем патриарх, – постольку, поскольку он является царем по природе, а не в силу своего поставления на престол» [88, с. 189].

«В феврале, 1660 года, в Москве собран был собор, который положил не только избрать другого патриарха, но лишить Никона чести архиерейства и священства. Государь смутился утвердить такой приговор и поручил просмотреть его греческим архиереям, случайно бывшим в Москве. Греки, сообразивши, что против Никона вооружены сильные мира сего, не только одобрили приговор русских духовных, но еще нашли, в подтверждение справедливости этого приговора, какое-то сомнительного свойства объяснение правил Номоканона. Тогда энергически поднялся за Никона <…> Епифаний Славинецкий. Он <…> ясно доказал несостоятельность применения указанных греками мест к приговору над Никоном. <…> Доказательства Славинецкаго показались так сильны, что царь остался в недоумении» [113, кн.2, с. 189]. Кроме того, архим. «Игнатий Иовлевич говорил, что, не выслушав голоса самого патриарха, почему удалился он с кафедры и желает ли оставить ее навсегда, нельзя составлять определения об отрешении его от управления Церковью; к тому же русские епископы не вправе судить своего архипастыря без участия восточных патриархов» [145, с. 581]. В мае собор, не прислушавшись к «доказательствам Славинецкого» и архим. Игнатия приговорил «избрать нового патриарха, а Никону “не обладати ничем ни монастыри, ни вотчинами, а жити ему и питатися в монастыре, где великий государь… укажет и святейший новопоставленный патриарх благословит”» [139, с. 210]. Исполнением этого приговора царь решил повременить, но не отказался от своего замысла и, призвав в Москву патриархов – греков (и истратив на их приезд огромные деньги), осуществил его в 1666–1667 гг. после неудачной попытки 1662 г. (см. с. 297–326).

В 2006 г. в С-Петербурге умерла пожилая дама, девичья фамилия которой – Никонова. Никоновы – ее предки (и она сама в детстве) – жили в Белозерске, не очень далеко от Ферапонтова монастыря, в котором за 260 лет до этого жил ссыльный патриарх Никон. Бабушка этой пожилой дамы сообщила в 1936 г. маленькой внучке, что ее (внучки) дед и отец – потомки ссыльного патриарха по прямой мужской линии. Очень вероятно, что это – правда, и он, живя в Ферапонтове, стал родоначальником этой семьи. Отец и четверо дядей этой пожилой дамы были, по ее воспоминаниям, очень высокими и, по сохранившимся фотографиям, которые она мне показала, очень красивыми мужчинами. Характер этой пожилой дамы очень похож на характер патр. Никона, как мы его знаем: очень прямая, независимая, резкая, властная, самолюбивая, она всегда была уверена (без сомнений) в своей правоте, очень (в прошлом) успешна в науке и карьере, слышала только себя, перессорилась со всеми своими родственниками и друзьями, осталась в старости (имея сестру, сына и внучку) абсолютно одинокой, критиковала абсолютно все, что видела вокруг, и, никого не боясь, планировала возбудить в суде дела против родственников, знакомых и чиновных инстанций. При таком характере, патр. Никон имел в течение 6 лет еще и огромную реальную власть в России; его современникам и, тем более, подчиненным и, тем более, противникам не позавидуешь.