Первый учебный день с писчими перьями, а не лопатами в руках начался для меня с того, что чуть не опоздала. Будильник (магомеханический, с боем, обычно шустро удиравший от меня по комнате на своих двух ножках, пока я, сонная, за ним гонялась, чтобы обезвредить) исправно затрезвонил. Подозреваю, он пробудил не только живых, но и мертвых на академическом погосте. Но я была выше всего этого. И глуше. И утомленнее, а потому равнодушнее…

Наверное, если бы не бабуля, я бы продрыхла до обеда. Но она, хоть и экзорцистка, но и в некромантии кое-что понимала. Так что я восстала из кровати, нацепила очки и точно зомби принялась одеваться, постепенно пробуждаясь.

На ходу заплела косу, сунула в сумку учебники, перья, чернила и, конечно, папку с проектом. В столовую я даже не зашла — некогда — и поспешила в главный корпус.

Маго-юридический факультет располагался на втором этаже восточного крыла, в той его части, где окна выходили на парк. Широкие коридоры, массивные, из дуба двери с латунными табличками, на которых значилось: «Правоведение», «Магическое законодательство», «Основы договорного права».

Я нашла нужную аудиторию и проскользнула внутрь за минуту до звонка. Лекцию по магическому законодательству Срединного королевства читал профессор Беллами, который был близок с бабулей по духу. В том плане, что тоже призрак. Голос у магистра, хоть и покинувшего собственное тело, но не стены академии, был монотонный, как гудение пчелиного роя, прерываемого порой длинными паузами. Так что во время них половина курса нещадно зевала и боролась не столько с маго-юридической премудростью, сколько с желанием дать храпака.

К слову, моя группа оказалась по большей части из аристократов. И некоторые лица я видела впервые, хотя всех, скрепленных бульбовой порукой, успела запомнить за прошедшую неделю.

Похоже, здесь собрались те, кто знал, что можно, и что нельзя, и как можно, когда нельзя. Да уж… законники, одним словом. Кто отработал, кто уклонился, но все испытание посадкой прошли.

Об этом нам на перемене, после окончания первой лекции, и сообщил куратор, который явился в аудиторию, когда из оной не успели испариться ни преподаватель, истаяв в воздухе, ни студенты, по-простому удрав.

— Рад поздравить свою группу с прохождением обязательной отработки, — возвестил наставник с той самой интонацией, которая подразумевала, что вся цель первой недели плантаторства состояла не в том, чтобы сплоить первокурсников, а дабы разделить их на умных и трудолюбивых. Первым, схитрившим и получившим лекарский отвод, предстояло теперь потрудиться на благо академии, но уже не в поле, а в библиотеке, столовой, лазарете… А вторым — поучиться искать лазейки в правилах и трактовке законов. Все же это их будущая специальность!

В общем, опечалились этим радостным поздравлением все. Но в еще большее уныние привела новость о выборе старосты, имя которого нужно было озвучить куратору к концу дня.

С этой тяжкой ношей новых знаний мы и отправились на второе занятие. Было оно по теории магических договоров. Профессор Линдхольм, молодая женщина с короткой стрижкой и острым взглядом, сразу дала понять: мы с ней точно узнаем, почем фунт лиха, ибо и на него будем составлять смету с договором.

Профессор задавала вопросы, на которые нельзя было отвечать общими заученными фразами: нужно было думать, анализировать, сопоставлять. Но, к удивлению, хоть мои одногруппники и тушевались, отвечали достаточно полно и по существу. Что ж, не знаю, сколь они одарены магически, но умом, похоже, никто не обделен. Или дураки просто отсеялись еще на вступительных экзаменах.

— Студентка Бэтфлейм, — профессор Линдхольм вызвала меня, едва на очередной ее вопрос я подняла руку. — Ваше мнение о статье тридцать четыре, пункт семь: каковы максимальные проценты по кредиту, которые можно считать законными без признаков кабальности?

Я встала, поправила очки и выдала не задумываясь:

— Все зависит от того, кто берет кредит и на какие цели. Для физических немагических лиц, не связанных с предпринимательской деятельностью, законным считается процент, не превышающий двукратную ставку рефинансирования королевского банка. Для одаренных — до трехкратной. Но есть нюанс.

Профессор Линдхольм приподняла бровь.

— Какой же?

— Даже если процент формально вписывается в рамки закона, но заемщик оказался в ситуации, когда он не мог отказаться от условий кредитора из-за тяжелых жизненных обстоятельств — например, болезнь близкого родственника, угроза потери жилья, необходимость срочного лечения — суд может признать такой договор кабальным и снизить процент, — выпалила как на духу. Ибо совсем недавно, перед поступлением, составляла досудебное прошение о пересмотре ставок в деле моего отца.

Ибо попался один ушлый стряпчий, который вставил в договор не фиксированную, а прогрессивную ставку. Потому в этом вопросе я если и плавала, то как рыба в воде.

Чародейка удивленно приподняла брови. Но, видимо, ничего археологическое было ее натуре не чуждо. Так что леди Линдхольм решила: ответ может и хорош, но копнуть глубже — и в теорию, и в глубину моих знаний — стоит. Потому уточнила:

— А не подскажете ли, Бэтфлейм, как часто суд на деле идет навстречу заемщику, если тот может доказать, что кредитор воспользовался его беспомощным состоянием?

— Судя по изученным мной прецедентам, вероятность положительного решения около восьмидесяти процентов, если ходатайство составляет юрист, и около десяти — если не дипломированный специалист.

«И я в этот процент вписалась», — вспомнила пришедшее две недели назад извещение о досудебном решении… Но даже с ним долг в пять тысяч золотых оказался неподъемным.

Да, до того, как пойти на эту аферу, я пыталась решить все по закону, продлить период выплаты хоть на несколько лет, но… увы, честно не получилось.

Леди Линдхольм посмотрела на меня долгим взглядом и произнесла:

— Что ж, леди Бэтфлейм, вы меня приятно удивили. Обычно первокурсники знают теорию, но не изучают реальные процессы.

— Спасибо, — ответила я, садясь на место.

Сосед слева — Натат Висрий-Тумлин — из мелких обедневших дворян, род которого испокон веков служил короне верой и пульсаром, покосился на меня с уважением. Соседка справа — Габриана Пуфф — дочка барона-тряпичника, титул которому был пожалован лишь за то, что тот поставлял сукно королевскому двору, — недовольно поморщилась.

М-да… успех, как известно, лучший способ завести и друзей, и врагов. А у меня, похоже, появятся вскоре не только первые, но и вторые. Что ж, в этом свете можно сказать, что все идет по плану и согласно учебному расписанию.

А оное гласило: третья пара у нашей группы — практикум по магической юриспруденции, которую, как и первые два занятия, вел светлый преподаватель. Во всяком случае, от всех магистров сегодня было чуточку белее, что ли. А тени вокруг их фигур — едва заметно, но меньше, чем должны бы.

Впрочем, мне по большому счету — без разницы, какие у нас преподаватели: черные, белые, да хоть пятьдесят оттенков серого — я не была привередливой в масти магии. Главное, чтоб о наличии оной меня саму не спрашивали. Но с последним не свезло…

Правда, на практикум, к которому я приготовила кучу накопителей и артефактов, ни один не понадобился. Все оказалось куда проще.

Нас разбили на пары и дали вводные: спор между аристократами из-за наследства, в котором фигурировал фамильяр. И попросили составить ходатайство, заверив его печатью силы.

Моей напарницей и оказалась девица Пуфф. Она так долго подыскивала аргументы, что я, глянув на часы, висевшие над доской, и поняв, что с ее скоростью мы в оговоренный магистром срок не уложимся, схватила перо и заскрипела им по бумаге. Так что сделала всю работу за нас обеих минут за десять и успела ровно в срок.

Пуфф, сначала недовольно косившаяся на меня, пока я строчила, пробежала исписанный лист глазами и, поджав губы, выдавила из себя:

— Спасибо.

Что ж, она хоть и медлительная снобка, но не дура, раз смогла пересилить свою неприязнь ко мне и не портить окончательно отношения с той, кто может еще не раз выручить. Могу поспорить, когда эта мысль окончательно до нее дойдет, она еще и подружиться попытается.

— Заверяй, — голосом «сделай хоть что-то» отозвалась я.

Ну, девица и наложила магическую печать на лист, как иные — проклятие.

Так незаметно пролетела первая половина дня, и наступила большая перемена. А с ней — и выборы старосты. На оную роль пытались выдвинуть многих, в том числе и меня, но я шустро задвинула себя обратно. Как итог, этот почетный гроб выпало тащить Максимилиану Фартису. Парню из бюджетников, но, как я успела заметить по первым лекциям, отнюдь не глупому и ответственному.

А после студенты дружным неудержимым весенним потоком хлынули в коридор, разлились по нему и устремились в протоки, которые все как один вели в тихую заводь столовой. Я, как и все, собрала учебники, с толпой вышла было за порог аудитории и… тут же вернулась.

И причиной тому был не забытый на парте учебник, а обнаруженный неподалеку от входа малефик, к встрече с которым я оказалась решительно не готова.

Потому что не знала, что сказать после того, как вылетела два дня назад из его комнаты, точно хвостатая комета. И пылало у меня тогда все — и шея, и копчик, вернее, чуть южнее оного.

Вот и сейчас ощутила, как припекает ниже затылка. Пыталась себя убедить, что я лишь пыталась выбраться из бабулиной ловушки, как могла, — и только. Что проклятийник для меня ничего не значит и не стоит отвлекаться на такую ерунду, как чувства, когда на кону жизнь отца…

Меж тем аудитория окончательно опустела. Я осталась одна и прислонилась спиной к стене, рядом с дверью. Глубоко вдохнула. Медленно выдохнула. На миг прикрыла глаза и сжала кулаки до кровавых лунок на ладонях.

— Ты не имеешь права на ошибку, Ани, не имеешь, — тихо прошептала сама себе и добавила категорично: — Никаких встреч с малефиком. Только с ректором!

И после этих слов ощутила, как меня возмущенно тронула тьма! Глянула вниз. Ну точно, обвила мою лодыжку, паразитка, просочившись через стену.

А это значило, что по ту сторону кладки, в коридоре, возможно прислонившись точно так же, как и я, стоит Себ. И мы — спина к спине, разделенные стеной и связанные его своевольной силой…

— По делу встретиться, а не по любви! — не знаю зачем, шикнула я на наглый мрак. Словно он мог вообще что-то понять или вовсе… являлся поклонником романов о запретной (уставом академии, а не каким другим безобразием!) любви меж адептками и ректорами всех мастей. Этими книгами, к слову, который год подряд зачитывались многие девушки, дамы, и, видимо, темные силы.

Сказала — и почувствовала себя идиоткой, которая изо всех сил борется сама с собой, чтобы не наделать еще больших глупостей. Таких, например, как выйти в коридор.

Мрак меж тем начал истаивать. Неужели малефик решил уйти?

Только успела об этом подумать, как бесшумно отворилась дверь в аудиторию, и я увидела Себа, мрачного и неумолимо надвигавшегося, как сама неотвратимость.

Кажется, он отчетливо понял, что я сказала уже ему «нет» без слов. Но этот проклятийник был не из тех, кто привык сдаваться… Хотя после того, как малефик принял бой с дубанутыми на всю крону деревьями, со сломанной ногой и в одиночку поломал во взбесившейся роще все стволы, ветки и планы по нашему умерщвлению, я сразу поняла: там, где у других заканчиваются силы, терпение и жизнь, у этого темного только начинается упорство.

Впрочем, и я тоже была упрямой, а потому, посмотрев глаза в глаза Себу, твердо произнесла, расставляя все точки над литерами:

— Случившееся между нами — это ошибка.

— Тогда ошибок было много, — возразил малефик. остановившись от меня в нескольких шагах. — Какую именно ты имела в виду? Письмо, что ты обронила, кусты жимолости, рощу, лазарет, мою комнату…

— Девушки часто ошибаются… — возразила я, стараясь из последних сил быть стервой. Потому что этот разговор могла выдержать только она. А внутри все рвалось и билось вдребезги. Сгорало дотла… — Главное — вовремя вспомнить о главном.

— И что для тебя главное, Ани? Или кто?

Я могла солгать. Назвать любое мужское имя, сказать, что мне нравится другой… и это было бы самым логичным, но… Себу я лгать не хотела. Не ему, хотя бы ради того, что мы друг к другу чувствовали. Хотя бы эту правду малефик заслужил. И она сорвалась с губ легко:

— Мой фонд. Сейчас он для меня важнее всего, и я… — чуть не сказала «не имею права», но вовремя спохватилась, — …не хочу размениваться на ерунду.

— Значит, ерунда… — вдохнул Себ и после томительно-долгого мгновения добавил: — Жаль.

И, развернувшись, ушел. А я смотрела на закрывшуюся за мужской спиной дверь, и мне хотелось крикнуть изо всех сил: «Жаль?! И только?» А еще запустить чем-нибудь потяжелее. А потом запустила руки в волосы, сжала те у корней и заплакала без единой слезы. Потому что внутри меня что-то словно надломилось. И виноваты были мы оба: я и только я… И самоубеждение, что я сделала все правильно, не помогло.

Вот только отчего-то было ощущение, что и малефик тоже отнюдь не столь спокоен, как пытался казаться. Хотя, наверняка, это всего лишь мои домыслы и вообще бред какой-то.

Но если с самодиагнозом, что слегка чокнулась, я уже начала мириться, то с бабулиным подозрительным молчанием — нет. А ведь эта сводня два дня назад целую лекцию прочитала мне о том, что стоит присмотреться к темному.

Об этом я вслух и сказала, пытаясь хоть так вынудить Бру заговорить.

— А о чем тут болтать-то? — недовольно фыркнула ба, когда я попеняла ей на безмолвие. — И так дело ясное, что дело темное. И, может, мне и впрямь лезть не следует. Вон сколько лет я считала, что моя дочь совершила ошибку, а оказалось, что это я не права… — И, помолчав, добавила: — Не думала, что у них все так…

Вымолвила — и снова затихла. И мне даже показалось, что ба за свою смерть так не переживала, как сейчас за жизни дочери и зятя.

А я же, шумно выдохнув, отправилась спасать оные, как и планировала: к ректору.

Тот обитал в восточной башне и, по непроверенным (но достоверным, информаторы божились!) сплетням, мог управлять погодой одним движением бровей. Если глава академии пребывал в хорошем настроении — над всеми студентами светило солнце. Если в плохом — лил дождь, хлестал град, сыпались шишки… Это уже образно. Хотя кто этого ректора знает. Вдруг с него станется устроить нетрадиционные осадки, противоречащие устоявшимся погодным ценностям?

Сегодня погода была переменчивой: видимо, ректор то зверел, то был застенчивым. Хотя про последнее я, наверное, погорячилась, и, скорее всего, мужик просто остывал, чтоб не громыхнуть.

И лучше бы мне выбрать для визита погодку получше, но… время не ждало. Так что оставалось уповать только на собственные обаяние и силу убеждения и вдыхать аромат кофе и воска, который витал в приемной, пока я сидела на стуле и терпеливо ждала, когда глава академии освободится.

Компанию мне в этом нелегком деле составляла секретарь — Марта Нордлесс. Суровая, чопорная, с прической «волосок к волоску», в строгом сером платье под горло. Идеальные манжеты. Безукоризненное поведение. Убойный взгляд.

Ее стол стоял у двери в кабинет, и за ним, выпрямив спину, словно проглотила кочергу, восседала эта секрецербер.

Наконец из дверей, что вели в кабинет ректора, вышел какой-то преподаватель, и привратница ректорской обители поднялась с места:

— Ждите, сейчас доложу о вас лорду Торвальду Фрейру.

Как будто я могла заниматься чем-то другим, кроме как ждать.

Правда, поначалу эта дама и вовсе пыталась меня на ректорский порог не пустить, но я напирала, что у меня дело важное, ничуть не личное (так, кажется, сегодня это уже где-то было), а общее, всей академии! Как итог — секрецербер этот бой проиграла. Но весь ее вид давал понять, что насчет войны вопрос еще не решен.

И вот леди Марта явила себя в приемной и с интонацией придворного церемониймейстера, не иначе, провозгласила:

— Заходите. И не задерживайтесь. У ректора плотный график.

Ну я и вошла, раз пригласили. Неважно, что почти пинком под зад. Но пригласили же!

Кабинет главы академии был внушительным: вдоль стен — стеллажи с книгами и артефактами. На полках — мерцающие кристаллы, застывшие молнии в стеклянных колбах, чучела бестий (надеюсь, чучела). В углу — настоящий магобарометр, стрелка которого замерла на отметке «переменно». Рядом с ним — глобус, на котором океаны шумели волнами, а по пустыням сновали ветра.

Посреди всего этого великолепия стоял огромный письменный стол из черного дуба, за которым и восседал его ректорейшество: мужчина идеального возраста для девушки, дамы и бабушки разом. Ибо ему уже уверенно за тридцать, но сомнительно, что сорок. Потому встречаясь с юницей двадцати лет, в глазах ее подруг он отпадный, для тридцатилетних барышень такой выглядит надежным, а для дам полвека плюс — еще о-го-го какой!

Добавить к этому белые длинные волосы, которые ниспадали на плечи, светло-карие глаза с холодным проницательным взглядом и исходившую от него светлую, искрившуюся, точно морозный ледник силу, — и все, образ идеального властителя женских сердец готов.

Правда, на деле ректор властвовал в основном над сметами, расчетами и студентами… Они атаковали его, видимо, куда активнее девиц. Или попытки последних стоически отбивала секрецербер. Интересно, а она втайне не влюблена в своего босса? Если нет — обидно. Такой романтический канон простаивает…

Впрочем, все эти мысли разом вылетели у меня из головы, когда в кабинете прозвучало:

— Студентка Бэтфлейм. Марта сказала, у вас важное дело. Я слушаю.

— Господин Торвальд, я хотела бы попросить у вас разрешения на использование заброшенного флигеля за парком. В качестве здания для фонда помощи фамильярам…

И если ректор решил, что я ограничусь одной фразой, то он сильно ошибся… Это было только вступительное слово к целой речи. И та была не хуже, чем у иных защита диплома (от хищников и комиссии разом!)

И да, я не ограничилась фразами! Еще и показами! Сначала продемонстрировала план здания, потом схемы размещения, расчеты доходов и расходов. Говорила о том, что фонд поможет не только бедным студентам, у которых фамильяры болеют, но и академии: потому что здоровые фамильяры — это меньше проблем для преподавателей. Говорила о членских взносах, о закрытом клубе для аристократов, о том, что все это будет сделано законно, прозрачно и под контролем ректора. А главное — это поможет оказывать магозверям оперативную помощь в случае чрезвычайных происшествий. Чтобы не повторилась их гибель, как в том году…

Ректор слушал. Внимательно. Но на его лице не было и тени заинтересованности.

— Анита, — сказал он, когда я закончила, — вы первокурсница. У вас нет ни опыта, ни рекомендаций, ничего… — он замялся, подбирая слово. — Вы даже не гражданка королевства…

— У меня есть желание, — ответила я.

— Этого мало.

Но я не сдавалась.

— Желание доказать: возможно все, нужно только работать, стараться…

— Стараться? — хмыкнул ректор, меня перебив. — Знаете, когда студенты в академии начинают стараться и прилежно учиться? Когда перед ними маячит отчисление! Вот тогда я вижу в них рвение и энтузиазм. Во всех остальных случаях чаще всего порыв быстро угасает…

Ощутила, как внутри закипает злость. Не на него — на себя. Потому что я знала, что уговорить его будет трудно. Но не представляла — насколько именно трудно.

— Господин ректор, — смирив злость, произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, — понимаю ваши сомнения. Первокурсница, да еще из другой страны... Вы имеете право не верить мне. Но я могу дать вам слово чести, хотите — могу поклясться даром… только поверьте, если не мне, то в меня.

Я блефовала. Отчаянно. Ибо глава академии — это не мастер кистей. Его бабулиным кольцом не проведешь, но… мне просто некуда было отступать.

— Знаете, Анита, сколько раз я уже верил… Давал шансы… И их принимали как должное. А обещание исправить ситуацию, наверстать, подтянуть так и оставалось пустым звуком.

«В отличие от громких фамилий тех, кому этот второй шанс давался. Да, есть те, кому не отказывают», — закончила я за ректора.

В этот миг я понимала боль лорда, задача которого — выпустить из стен академии настоящих магов, а не тех, кто занимает их места. И для него я тоже была, похоже, одной из таких, занимательных. Он видел во мне сейчас пустышку. Избалованную девочку-аристократку, из тех сливок общества, которые всегда всплывают на поверхность, но вежливость советует именовать их именно сливками.

Но я принять его отказ и не подумала.

Светлейший лорд набрал уже было воздуха в грудь, и по его выражению лица я поняла: сейчас грянет буря, которая вынесет меня из этого кабинета. Это был провал. Я не смогла убедить главу академии и в отчаянии выдохнула:

— Вы отлично знаете, как тяжело управлять. Создавать… А теперь помножьте это на два, потому что вы — девушка, к тому же из знатной семьи. Ибо и вам указывали, кого принять, на что закрыть глаза… Возможно, даже угрожали.

— Вы забываетесь, студентка! — прогремело в кабинете.

И, вторя этому грозовому тону, на улице ливануло. Кажется, я задела кого-то за живое.

Но и меня уже было не остановить:

— У меня было все это же самое, что и у вас: на что закрыть глаза, кого принимать в доме, с кем дружить… С детства. А еще постоянные напоминания: не перечить мужчинам, признавать их главенство, быть кроткой. Ставили в пример брата, который способен на серьезные дела… Поэтому я и поступила сюда, чтобы доказать отцу, что сама на что-то способна… Но просто учиться мне мало. Я хочу большего. И фонд для меня — это не блажь. Это моя цель.

— Готовы идти к ней даже по головам? — уточнил ректор.

— Готова их даже отсечь, если дадите топор, — выдохнула я, глядя глаза в глаза сиятельному лорду.

— Вы и правда настолько решительны?

— Вы не представляете насколько, — отчеканила я. — Если я провалюсь — я уйду из академии. Если нет — вы получите лучший проект за всю историю ТАЛИСМАНа. И, возможно, — я сделала паузу, — вернете вашу веру в то, что кто-то и вправду достоин второго шанса.

— Продолжайте, — спустя томительно-долгую минуту произнес ректор.

— Мой фонд — это не только про помощь, это про живой пример. В стенах академии учатся тысячи студентов. И, когда они выйдут отсюда с дипломами в реальный мир, им придется доказывать, что они чего-то стоят. Не на словах — на деле. Так дайте мне шанс показать здесь, на своем примере, что это возможно.

Пауза. Еще одна. Долгая. Ректор смотрел на меня в упор, а я не отводила взгляд.

— Хорошо. Я дам вам флигель. Посмотрим, чего вы на самом деле стоите, Анита…

Здесь любая на моем месте должна была бы рассыпаться в благодарностях, но… я лишь поправила очки.

— Что еще? — приподнял брови ректор.

— Разрешение на телепортацию рабочих, наем нескольких дополнительных служащих…

Список вышел хоть и небольшим, но наглым. Я все же вмешивалась в уклад академии.

Лорд после оглашения… как это на юридическом?.. текста мелким шрифтом… долго молчал. Так долго, что я уже начала прикидывать, не перегнула ли я палку.

Потом нажал на артефакт, лежавший на его столе, и почти тотчас дверь за моей спиной открылась, явив на пороге секрецербера.

— Марта, приготовьте приказ о разрешении студентке Бэтфлейм использовать заброшенный флигель под ее проект. И передайте в хозяйственный отдел — пусть помогут с уборкой и первичным ремонтом.

— Лорд Торвальд, — Марта не дрогнула, — вы уверены?

— Я не уверен ни в чем, — ответил ректор, потирая переносицу. — Но любопытство порой сильнее здравого смысла.

Вот это слова истинного чародея. Ибо девиз любого уважающего себя одаренного гласит: а что будет, если жахнуть этим заклинанием по этой колбе… в принципе, так и происходят самые великие прорывы и в магической науке, и в стенах, окнах, дверях, штанах… — во всем, что под ударную волну попадет.

А сейчас, чую, попаду и я под раздачу. Ибо вид поджатых губ ректорского секретаря не сулил ничего хорошего…

Но куда я денусь? Тем более теперь, когда разрешение на фамильярный вандализм во флигеле официально получено. Главное, его оформить в приказ и завизировать оный у ректора.

Этим Марта и занялась, скрипя пером. Потом от души приложила к листу печать, а после отправилась за подписью главы академии и, вернувшись из его кабинета, протянула мне лист. Я взяла его, скользнула взглядом по тексту — и замерла, увидев под автографом сиятельного лорда второй. Размашистый. С закорючками. С нажимом на последней букве.

Точно такой же, как на акте покупки бракованной бумаги на мануфактуре!

Я подняла глаза на Марту Нордлесс. Она смотрела на меня с легким недоумением, граничащим с раздражением от надоедливого комара.

— Спасибо, — сказала я. — Я вас не подведу.

«Чтоб вас всех, ходящих и просящих!» — читалось напутствие во взгляде секрецербера.

Из приемной я вышла, чувствуя, что держу лицо из последних сил. Еще немного — и я его уроню.

Автор «Сплетника» — Марта Нордлесс!

Воображение тут же нарисовало, как она подает ректору утреннюю газету, а меж ее страниц — «Сплетник», который портит сиятельному лорду все удовольствие от чашки вкушаемого кофе. А после — гнев главы академии и вежливое секретарское «студенты, видимо, шалят».

Это явно была месть. Изощренная и потому исключительно женская. Интересно только за что? За разбитое сердце? За лучшие годы, которые она отдала послужному трудовому свитку и благу академии?