Выбравшись из общежития, поправила ремешок моей многострадальной сумки и попыталась определить, откуда идет сигнал. Пошла было в сторону главного корпуса академии, но жжение кристалла вдруг стало чуть меньше. Так, значит, нужно обратно.

Опытом проб и ошибок, ориентируясь на силу сигнала, я и добралась до мужского общежития. На миг замерла. Не-е-ет… Правда, туда? Что ты там забыла, бабуля?

Впрочем, кое-какие догадки появились. Вот только чтобы убедиться в них, нужно было пройти испытание огнедышащим вахтером, у которого, судя по амбре, горели и трубы, и душа…

С этим щупленьким мужичком с красноватыми глазками удалось найти общий язык по сходной цене, и я обменяла пропуск по весьма выгодному для совести курсу: всего один серебряный!

Жаль только, что при этом в моем кошельке денег осталось ровно на еще одну взятку телепортисту. И ни грошом больше. На что я буду жить дальше, не представляла. В общем, мои дела были плохи. Но если не дала бы сребра, то у бабули бы они были еще хуже.

И вообще, призвала на свою голову — отвечай! А еще радуйся, что местный страж мужской добродетели не столь рьяно относится к своим обязанностям и, похоже, считает, что, если ушлая девица на вверенной ему территории кого обесчестит… Ну, что ж, всякое случается.

Интересно, этот вахтер такой же бессменный здесь, как и у нас Модеста, или у него есть напарник?

Впрочем, я надеялась, что мне этого выяснять не придется. И я вообще здесь буду в первый и последний раз. Вот только найду ба…

К слову, она оказалась в комнате на третьем этаже. Дверь той была даже открыта…

Толкнув ее, я вошла… И замерла.

Бабуля в своей огненной ипостаси чинно сидела рядом с углом кровати, а ее лапа была в магическом силке.

В общем, порядочный песец в образцово-аккуратной, аж до аскетизма, комнате. Ее убранство ни одним корешком стоящих на полках ровными рядами старых учебников, ни полинялой наволочкой на подушке не говорило о том, что у ее хозяина есть поболее, чем пара медных грошей за душой. И тем не менее я была уверена, что именно здесь, несмотря на всю эту чистоту, явно что-то нечисто!

— И как это понимать? — уточнила я у призрачной.

— Ну нужно же мне было разузнать о том, кто к моей внучке клинья подбивает, — ничуть не смутилась Бру.

— И что узнала?

— Ну… судя по числу книг и порядку — он таки порядочный зануда и педант. Судя по тому, что большинство из них — фолианты по дипломатии, протоколам и словари, — он будущий атташе. Судя по обстановке — бедняк. Судя по числу охранок — параноик, — припечатала ба, дернув лапой, отчего магический силок натянулся. — У него здесь ловушки на любой выбор: на духов, фамильяров, сумеречников… Даже на демонов есть! — восхищенно закончила бабуля.

— И на людей? — уточнила я.

— Так ты в одной из них, — как о незначительной ерунде заявила призрачная.

Вот не была бы она уже усопшей — убила бы! И только потом глянула на пол, где тьма уже привычно так обвила мою ногу.

А Бру меж тем оптимистично закончила:

— Давай, помоги мне выбраться, а потом я — тебе…

Правда, сказать было куда проще, чем сделать: чтобы разорвать силки, пришлось достать артефакт-рассекатель, который резал плетения чар. Те поддавались отвратительно плохо. Но я все же справилась.

А после занялась уже самоспасением. Вот только все то время, пока мы с ба перебирали всевозможные артефакты и амулеты из моего арсенала, пытаясь избавиться от тьмы на моей лодыжке, которая была точно кандалы, я не могла отделаться от подозрений, что как-то все слишком гладко, чисто и бедно… Как будто и не было того Себастьяна в городе, богато одетого и садившегося в самоходную повозку…

А еще эта дверь в комнату, которая была не закрыта. Это у такого-то параноика — и нараспашку?

И в разгар сразу двух эпохальных битв: вопросов в моей голове друг с другом и резака с плетением за мою же ногу — в коридоре послышались шаги… Уверенные, четкие, стремительные. Они приблизились к двери комнаты. Створка распахнулась, и я увидела малефика с пульсаром наперевес на пороге.

Благо за миг до этого бабуля успела истаять и, кажется, даже просочилась из комнаты через стену на улицу.

— Ани? — выдохнул он, словно ожидал увидеть здесь как минимум взвод умертвий с саблями наголо, а не одну живую меня. — Что ты здесь делаешь?

— Тебе сюрприз, — выпалила я.

— Он удался, — сдавленно произнес Себ, словно простудился, и протянул мне руку, помогая подняться. А следом развеял и ловушку, державшую ногу.

А я наконец познала все бабулино коварство. Заманить меня! В мужскую комнату! Приковать, чтоб не удрала раньше времени! Так подставить родную внучку! Я тебе устрою! Дай только выбраться!!! Ну и фамильяр на мою голову!!!

Впрочем, у меня и кроме мести проблем было выше крышки гроба. И самая главная возвышалась сейчас, пристально глядя на меня.

— Да не очень… Просто хотела… — Мысли в мозгу лихорадочно крутились, я искала оправдание этой идиотской ситуации и не нашла ничего лучше, чем: — Тебя еще раз увидеть перед выходными. У меня очень много дел и… И я вправду не могу подарить тебе свидание, но кое-что другое — да…

Мы стояли почти вплотную. Так близко, что нос щекотал аромат вереска, дуба и готовой вот-вот разразиться грозы… И как же эти запахи меня дурманили. Буквально сводили с ума. Так, что ноги подгибались.

Стоило бы сделать шаг назад, чтобы быть хоть чуточку дальше от этого сумасшедшего искушения, каким являлся этот малефик. Весь целиком. От макушки до теней, что растекались под его ногами.

Да, непременно нужно было бежать подальше от этой магической мощи, физической силы, от собственных глупых мыслей. Но отчего-то захотелось… остаться!

— И что же? — спросил проклятийник, и голос его стал ниже, а хрипотца — еще ощутимее.

И я ответила. Привстав на цыпочки, положив ладони на мужские плечи и коснувшись губами губ…

И снова я — инициатор. Да что ж такое-то! Теперь малефик точно посчитает меня совратительницей и вообще похитительницей чести…

Хотя так обычно говорят про мужчин. Тогда будем считать, что мы с малефиком поменялись традиционными ролями. Он — невинная леди-фиалка, я — гнусный искуситель. Вот!

Вся эта ерунда залезла мне в голову в первые секунды поцелуя, который поначалу был легким, осторожным. Словно Себ не верил, что я снова на это отважилась. Но едва он это осознал, как сильные руки скользнули на мою талию, прижимая к напряженному мужскому телу, а потом по-хозяйски зарылись в волосы.

Ощущения стали полнее, глубже, ярче…

Только бы не потерять голову. Только бы не потерять голову, только бы… Себ прикусил мою нижнюю губу, чуть отстранился и выдохнул:

— Ани!

Все. Потеряла!

В тот самый миг, когда широкие, чуть шершавые мужские ладони начали свое обратное движение по платью, вернувшись на поясницу. Задержались там ненадолго, а потом продолжили скольжение вниз. Оное сопровождалось падением нравов и поднятием подола на возмутительную высоту середины бедра. Чтобы сквозь скомканную ткань сжать ягодицы…

Причем так, что я перестала ощущать пол под собою. Буквально. Ибо меня приподняли над ним. Так, зависнув, вцепившись пальцами в сильные мужские плечи (и отнюдь не от страха!), я вдруг поняла, что на роль невинной фиалки малефик никак не тянет. Хотя бы потому, что из этого образа кое-что выбивается. Вернее, выпирается. Чуть пониже ремня. И я это что-то хорошо чувствую. А еще подозреваю — это не дуло огнестрела.

Кажется, еще немного, и я потеряю не только голову, но и невинность. А это в мои планы не входило… ведь так?

Вот только как теперь остановиться? И не только малефику, а нам обоим. Ибо наше рваное дыхание — одно на двоих, сумасшествие — одно на двоих, и сердце, кажется, тоже. Иначе почему грохот пульса в моих ушах колотит в унисон биению жилки на висках темного?

Пальцы сами собой сжались еще сильнее. Ногти через ткань батиста впились в кожу, наверняка оставляя на той царапины. И ответом этому действу стал глухой стон проклятийника, который еще сильнее сжал мои бедра, чтобы спустя один томительно-сладкий миг отпустить. Я скользнула по напряженному телу Себа и не удержалась, чтобы не прижаться посильнее грудью к его груди.

— Останови меня, Ани… Потому что я этого сделать уже не в силах.

Вот что за народ эти мужчины! Как будто у меня самой силы были! Нет, они, конечно, имелись, но исключительно на разврат, а не сопротивление оному. Так что прерваться казалось просто физически невозможным. Но, когда рука Себа скользнула-таки под подол и я ощутила его пальцы на своем бедре, тень испуга скользнула мне в душу… Все же, какой бы смелой я ни была, кое к чему оказалась не готова. Например, расстаться с наивностью в вопросах невинности. Я перехватила запястье малефика, остановив его.

И не удержалась, посмотрела на наши руки. На свои тонкие пальцы, которые сейчас казались особенно светлыми на фоне смуглой мужской кожи. На перевитое жилами, со следами старых то ли шрамов, то ли ожогов, и вязью рун, с выступающими венами, оголенное из-за закатанных до локтей рукавов предплечье.

У малефика руки были сильные, надежные… Такие, которые точно удержат и защитят. Которым хочется довериться.

Себ замер, тяжело и шумно дыша. А я подняла взор и, когда посмотрела в лицо малефика, увидела затуманенный, расфокусированный взгляд. Пальцы на запястье разжались сами собой.

Язык сам, без моего ведома, облизнул пересохшие губы. И Себ повторил это движение, проведя пальцем по моим губам так, словно это было для него пыткой. Сладкой и неумолимой.

— Иди, пока я могу тебя отпустить… — рваный хриплый голос нарушил тишину комнаты, в которой посреди яркого дня, при открытых шторах, стало темно, точно ночью в склепе.

Тьма такому заявлению возмутилась. Всколыхнулась, заворочалась в углах. А я, вдруг осознав, что и вправду — если сейчас не дам деру, то останусь здесь, причем по доброй воле, сорвалась с места и вылетела в коридор, на миг ощутив, как что-то кольнуло затылок.

Промчалась по лестнице, стрелой пронеслась мимо вахтера и продолжила гонку с самой собой уже на улице. Остановилась лишь у библиотеки. И не потому, что успокоилась. Просто разом ноги, сердце и легкие решили, что они сейчас сдохнут.

— Как же ты быстро бегаешь-то от своего счастья, — раздался голос ба рядом.

Я резко обернулась на него, но призрачная благоразумно не стала принимать зримый облик, ограничившись полтергейстом: ветка сирени рядом со мной задергалась, вещая голосом родственницы.

И, глядя на это фиолетовое соцветие, я высказала ему все, что думаю о своднях, ловушках и хитрых старушках. Ох, как я негодовала, один раз даже на крик сорвалась!

Усовестилась ли ба? Как бы не так!

— Неблагодарная. Я для тебя старалась! Твоя мама не послушалась меня, поставила на чернеющей репутации нашей семьи это белое пятно! А ведь сколько приличных темных кандидатов в женихи у нее было…

Та-а-ак, а вот эту главу семейной саги для меня выдрали из текстового блока, не иначе. Мама о таком не рассказывала. Хотя что-то подсказывало, что «приличные темные кандидаты» было не у матушки, а у бабушки. И, судя по тому, как Бру активна со мной, со своей дочерью она была еще деятельнее…

Да уж... Зная матушкин характер и ее органическое неприятие всего насильно навязываемого, если бы она не влюбилась в папу, она бы вышла замуж за него хотя бы в пику Брунгильде. Так сказать, назло маме отморож… выберу светлого!

Благо все случилось по любви, а через год к ней прибавилась и я. Хотелось надеяться, что и моя семья будет такой же счастливой, полной взаимопонимания, уважения, добра и тепла, как у родителей. Ну а чтобы она не разрушилась, папу надо было спасать.

Этим я и занялась: под возмущенный крик ба я сломала ветку сирени и с той в руках пошла в общежитие, чтобы переодеться, взять вещи и отправиться в телепортационную башню.

Та встретила меня все той же норовистой лестницей, которая сегодня была особенно вредной, словно наверстывала выданное сверх меры благодушие, так что высота каждой ступеньки была разной, отчего парочка студентов, что поднималась впереди меня, то и дело спотыкалась, ругалась и трижды даже валялась… Благо падали магики не на меня.

Телепортист же, в отличие от капризной лестницы, сегодня был особенно благосклонен. А взятка сребром (последним!) и вовсе привела его в отличное расположение.

Я положила монету на регистрационный журнал переходов, когда другие протягивали магистру квитки с разрешениями на выход в город. Телепортист, увидев серебро меж своих записей, быстро захлопнул гроссбух и, приветливо улыбнувшись, кивнул мне на место для переноса. Я уже привычно встала меж двух колонн, зажав в руках жетон, по которому расход магии а перенос из столицы в академию брала на себя принимающая сторона, и отдельно за возвращение платить не требовалось. Пентаграмма под ногами вспыхнула мягким янтарным светом, перемещая меня в столичную телепортационную башню.

Когда мы вышли из той на улицу, из кулона на моей шее раздалось:

— А как город-то изменился за ту дюжину лет, что я здесь не была…

— Главное, ты маме об этом не говори. И вообще лучше ничего не произноси, — отозвалась я.

С призрачной мы условились, что она отправляется со мной только при условии, что не выдаст себя ничем. Ни случайным словом, ни шорохом, ни своей рыжей призрачной визуализацией. Иначе у матушки будет о-о-очень много вопросов.

И, хотя я знала неугомонный и своевольный характер ба и вполне отдавала себе отчет, что отчебучить она может все что угодно, не смогла сказать «нет» на ее просьбу увидеть дочь. Но, чтобы экзорцистка живая не учуяла дух усопшей, решено было, что ба пересидит весь визит в зачарованном кулоне. Сила, заключенная в нем, была немалой, так что вполне могла скрыть призрачные эманации.

— А я и не собиралась, — донесся приглушенный голос Бру. — Знаешь ли, удовольствие ниже среднего, когда дочь выставляет из дома. Но с Марисы станется, не разобравшись, меня и из этого мира выставить.

— Бабуля... — мученически простонала я.

— Молчу-молчу, — заверила та. Правда, хватило ее ровно на пять минут.

Меж тем я шла, жмурясь от весеннего солнца. Столица жила своей обычной жизнью: спешили куда-то люди, гремели самоходные экипажи, а из уличной пекарни «Три колоса», где я, будучи школьницей, любила перехватить булочку, доносился аромат свежего хлеба, корицы и горячих сплетен, которыми обменивались покупательницы. Все как всегда. На прежних местах. И родительский дом тоже.

Он находился на тихой улочке, в тени старых каштанов, которые уже распустили свои белые «свечки». Не самый богатый район. Но уютный.

Я на миг замерла у калитки, глядя на стены, которые помнили мое детство, двери — мои первые шаги, а подоконники — папины травы, которые он сушил для успокоительных настоек. Ибо экзорцизм — дело нервное, здесь без стога валерианы так же тяжело, как без ритуального клинка.

А крыльцо помнило мой отъезд в университет: традиционно в центре столицы высших учебных заведений не было — все на окраинах и выселках от города, ибо магическая академия — все равно что одно большое разрывное проклятие, с учетом числа необученных магов в ее стенах, которые со своей силой могут и не совладать, и разнести все окрест так, что никакой купол не спасет.

А простые университеты, для бездарей вроде меня, из солидарности не стали строить. Чтобы магикам не так обидно было. Потому и вышло, что мне тоже пришлось уехать, как поступила на лингвистический. Но я всегда старалась приезжать на выходные. И мама традиционно меня ждала и встречала.

Правда после ареста дом мы продали, чтобы погасить длоги, но новый покупатель позволил нам пожить в нем до середины лета. А дальше… Мы с мамой не загадывали.

Вот и сегодня она уже была в прихожей — на этот раз еще сильнее похудевшая, но с живыми, горячими глазами. Она раскинула руки и обняла меня. Крепко-крепко. Прижала к груди, и я ощутила, как ее сердце бьется: быстро, нервно, заполошно. И от этого уже у меня перехватило дыхание.

— Анита! — Матушка расцеловала меня в обе щеки.

— Мамуля, — я обняла ее в ответ, чувствуя, как в горле встает ком, — как ты?

— Все хорошо, — она лгала. — А ты? Как учеба? Преподаватели не обижают? Похудела-то как!

— Все замечательно, — я тоже врала с самой искренней улыбкой. — Декан нахваливает. Говорит, мои переводы лучшие!

— Я так и знала! — Мама просияла. Да, порой выбивая вселенцев (правда, казалось, что вместе с ними и дух из их носителя), Мариса Кавацевич была грозна. Но сейчас, дома, она держалась по-иному. Даже ее тьма, что обычно растекалась под мамиными ногами, словно съежилась до невыразительной, почти обычной тени. Как же папин арест матушку подкосил… Мне захотелось ее обнять в ответ, защитить… А мама меж тем добавила: — Ты у меня умница. Пойдем на кухню, я приготовила твои любимые клецки.

Я послушно двинулась за ней, чувствуя на груди тепло кулона, в котором бабуля осуждающе и грозно (зная Бру, иначе просто быть не могло) молчала. Правда, не знаю, что ее возмущало больше: то, как мама превратилась в бледную тень самой себя прежней, или то, что она, Брунгильда Тросо, экзорцист в шестом поколении, пряталась от собственной дочери, как какой-то воришка от стражника.

— Мам, — спросила я, усаживаясь за кухонный стол, на котором уже стояла тарелка, полная супа с клецками, — у тебя сердце... как?

— Нормально, — она махнула рукой. — Лекарь сказал, главное — не нервничать.

— Вот ты и не переживай…

— Это как умирающему сказать: ты не подыхай, или роженице, из которой дитя вот-вот появится, — потерпи, — фыркнула мама.

— Все будет хорошо, — выдохнула я и положила свою руку поверх ее.

Мама посмотрела на меня с печалью человека, который готовился принять неизбежное.

У меня в горле встал ком. И суп я ела через силу, лишь бы порадовать матушку. Она старалась, сметану, зелень добавила вон… А потом рассказала ей выдуманную историю о том, как лингвисты спорят о тонах рассветного наречия. Мама слушала, смеялась в нужных местах, и я чувствовала, как ложь въедается в меня.

Бабуля же молчала: держала и данное слово, и просто все свои слова при себе. Хотя, как по мне, лучше бы заговорила. Может, так удалось бы избавиться от щемящего чувства в душе… Правда, взамен я бы обзавелась головной болью, но это был бы неплохой обмен.

Правда, даже когда я поднялась в свою комнату и легла в постель, единственное, на что расщедрилась бабуля, было:

— Не думала я, что все так…

И вновь затихла. А утром мы поехали с мамой на свидание к отцу.

Прингорская тюрьма находилась на восточной окраине столицы, за старой городской стеной. Ее величали не иначе как «Живым погостом», и это название было, мягко говоря, преуменьшением.

Мы прошли через первый пропускной пункт — массивные ворота из черного металла, несмотря на их немалый вес, даже не скрипнули. Стражники в тяжелых доспехах изучали наши документы так долго, будто надеялись найти в них что-то запрещенное или хотя бы странное. Да хоть упоминание нор и котиков или радуги. Но канцеляристские строки текста разрешения на свидание несли в себе сухость, строгость и страдания для читателя.

Второй пункт оказался проверкой личных вещей. У меня забрали сумку, оставили только кулон как украшение. Стражник поднес его к артефакту, который загорелся зеленым, похоже не признав в камушке опасное орудие для побега. Затем нас с мамой пропустили дальше.

Третий пункт представлял собой длинный коридор, выложенный серым камнем, со следящими и сканирующими заклинаниями, которые тянулись под потолком вдоль стен по обе стороны. Казалось, под мерным светом этих плетений меня не то что раздели, а просветили по слоям: кожа-мышцы-кровь с лимфой… в общем, до костного мозга как минимум!

И наконец мы вошли в нее — комнату для свиданий.

Небольшое помещение со столом во всю длину от стены до стены. Тот посередине оказался разделен металлической решеткой. С одной стороны от нее — дверь из нашего коридора, с другой — из арестантского. И, знамо, надсмотрщик за всеми приговорами — как обязательная часть этого дивного интерьера.

По ту сторону железных прутьев уже сидел отец, который похудел, побледнел, приболел — и какие там еще есть паршивые слова на «п» и все остальные литеры алфавита? А еще его свет, который всегда окружал его ореолом, почти потух.

А вот седины в волосах прибавилось. Хотя казалось бы: куда еще-то? Он и так белый, как лунь, был.

Но глаза — папины глаза, добрые, светлые, были все теми же.

— Мариса... — он выдохнул, вскочил, прижал ладони к решетке. — Анита...

— Сидеть! — рявкнул надсмотрщик на отца, словно тот был собакой.

Папа нехотя опустился на скамью. Такие правила.

Мама села напротив, положила свои руки на стол. Касаться заключенных тоже было нельзя: вдруг что передашь? Тепло поддержки или амулет… Кто что…

Так что оставалось лишь смотреть. И говорить. Всего четверть часа. Малость, когда хочется сказать так много.

Но маме и папе, казалось, и слов не нужно. Они сидели, просто глядя друг на друга. Я стояла сбоку, чувствуя себя лишней.

— Ани, — отец перевел взгляд на меня, — как учеба?

— Отлично, — соврала я и выдала уже озвученное маме про похвалу декана.

— Я горжусь тобой, — отец улыбнулся. — Гордился и всегда буду го…

Надсадный кашель помешал ему договорить. Мама рванулась было к мужу, но окрик охранника остановил ее, не дав даже привстать.

Мама заплакала. Тихо, без звука, только плечи вздрагивали.

— Не надо, Мариса, не сожалей. — Папа вздохнул. — Мы все не вечны… Я просто чуть раньше тебя.

Моя мама не умела прятать горечь, глотать обиды. Смелая, решительная, сильная… Раньше казалось, что ее ничто не может сломать. Как же я ошибалась.

— Но ты будешь жить, Мариса! Слышишь! Будешь! И я ни о чем не жалею! — продолжил отец твердо. — Слышишь меня? Ради меня. Ради нашей дочери. Обещай мне! Поклянись, что будешь радоваться, смеяться, не вспоминай меня в ежедневной суете, когда все, чем я был, станет тленом. Я не хочу мешать течению твоей жизни, — он запнулся, и я видела, каких усилий ему стоило продолжать, побороть чувства и сдавившую грудь чахотку. — Мариса, я люблю тебя. Глубоко и нежно. И единственное, чего хочу, — чтобы ты была счастлива. Чтобы ты жила…

— Как ты можешь?! — вскрикнула мама. По ее щекам текли слезы. Без единого всхлипа. Просто лились, и она их даже не замечала.

— А я люблю тебя. — Папа посмотрел на нее с такой нежностью, что у меня сердце разрывалось. — Поэтому и прошу. Если я не вернусь с каторги... не хорони себя. Ты слишком яркая, чтобы гаснуть под вдовьим покрывалом.

Мама уткнулась лицом в свои ладони и зарыдала. Я стояла рядом, сжимая кулон, и чувствовала, как он нагревается все сильнее.

— Все будет хорошо, — выдохнул отец.

И Мариса взорвалась:

— Хорошо… Что — хорошо? — в отчаянии выкрикнула она и ударила кулаками по столу.

— Говорит он «хорошо»! Но лжет отвратительно! — ба все же не выдержала.

И тут же с отцом произошла перемена. Его глаз дернулся, спина выпрямилась, пальцы вцепились в столешницу так, что костяшки побелели, а по дереву пошла трещина — все же отец был силен… Недаром его фам — белый медведь.

У меня же вдруг нестерпимо зачесался затылок. Да так, что я не удержалась и запустила пятерню в волосы, чтобы унять зуд.

— А эта здесь что делает? — меж тем проревел отец.

Кажется, тот же вопрос возник и у надзирателя, только папа озвучил первым. Ну а призрачная решила — была не была — и выплыла из кулона со словами:

— Затем, чтобы поддержать любимого зятя, — отчеканила она, и охранник, отлипший было от стены, снова к той прислонился: родственники на свидание допускались как живые, так и мертвые.

Правда, «поддержать» в исполнении ба было с оттенком угрозы: дескать, дорогой родственничек, только посмей умереть, не дожив до сотни, я тебе устрою…

— И что вы можете, МАМА? — процедил отец.

— Как минимум последовать за тобой в небесные кущи и испортить все посмертие.

— Вас туда не пустят, — мстительно припечатал папа, у которого все мысли о наставлениях супруге вытеснила теща.

— Ха! Еще как. Я недавно сотню лет небесных кущ в карты выиграла…

«Ну не выиграла, а поставила на кон, и, кажется, не свои, а напарника», — мысленно поправила я призрачную, впрочем, не вмешиваясь в ее мотивирующую речь.

— Так что до тебя, праведника, доберусь! И испорчу тебе все посмертие!

Кажется, это подействовало. Во всяком случае, отец перестал думать помирать, и даже кашель вроде как уменьшился. Да и мама враз приободрилась. Ну, если за оную бодрость считать красные, налитые кровью глаза. И что-то мне подсказывает — это не только от слез.

Хотя, по мне, лучше пусть родители дружно ненавидят, чем вот так оба угасают, разделенные решеткой.

А Бру меж тем держала речь, оборону и всех в напряжении разом. В общем, была в своей стихии.

— Зятек, — бабуля склонила свою пушистую огненную голову. — Я всегда считала, что ты не пара моей дочери. Но сейчас поняла... — она помолчала, и в ее голосе впервые не было едкой насмешки. — …что лучшего мужа не могла ей и желать, — закончила она, на миг замолчала и добавила: — Но подохнешь в тюрьме или на каторге — я свои слова заберу.

— Спасибо, — тихо отозвался папа.

— Не благодари. — Ба махнула хвостом. — Я все равно считаю, что светлые — это несерьезно. Но ты... ты исключение. Так что держись. Мы все вместе что-нибудь придумаем. И пусть моя дочь взяла твою фамилию, чего я ей так и не простила, мы все по духу Тросо. А Тросо…

— …сражаются даже мертвыми! — хором подхватили мы девиз бабулиного рода, которым она в свое время успела всем Кавацевичам плешь проесть.

На том ба удовлетворенно хмыкнула и исчезла, втянувшись в кристалл. А мама посмотрела на меня расширенными глазами.

— Поверить не могу, что ты ее сюда притащила.

— Я тоже, — честно призналась родителям, а потом, точно так же, как вчера бабуля, когда я орала на нее за подставу с Себом, ни капли не раскаиваясь в содеянном, добавила: — Но ведь помогло!

И тут же тихо-тихо, едва различимо так, чтобы мама и папа не услышали, рядом с ухом раздалось: «Моя внучка!»

А меж тем свидание подходило к концу, о чем оповестил надзиратель, сообщив, что у нас еще есть пара минут. А для родителей это была маленькая вечность. Без слов. Только долгий взгляд этого жестоко-короткого свидания. И обещание друг другу жить и ждать новой встречи.

Из тюрьмы я вышла в противоречивых чувствах. И, сославшись на то, что у меня еще есть дела в столице, попрощалась с мамой, пообещав прийти к вечеру домой. А сама же направилась к мастеру за макетом проекта.

Правда, денег не было в кармане ни гроша, так что пришлось прогуляться пешком. Тридцать кварталов.

От художника я вышла, сжимая в руках готовую папку для ректора. Она была великолепна: пергамент высшего сорта, золотое тиснение, иллюстрации, которые двигались и превращались в объемные изображения. Мастер превзошел сам себя.

Вот только уносила я у разноглазого мага не только его работу, но и кое-какую информацию… А все потому, что, уже уходя, вдруг вспомнила о «Сплетнике», и, порывшись в сумке, достала найденный в отделе некромантии буклет, и решила кое-что уточнить, не сильно-то веря в успех. Но вдруг… Художник же не только с холстами дело имеет…

— Скажите, — спросила я, протягивая одно из первых изданий этого пасквиля, — вы не знаете случайно, где продают такую бумагу?

Разноглазый взял буклет, покрутил, поднес к свету и задумчиво протянул:

— Любопытно... Эта бумага уже лет пять как не выпускается. Тиснение, похоже, бракованное, отлито в столичной мануфактуре — вон вензель города проступает с краю…

— А ее адрес не подскажете?..

Мастер подсказал. И даже схему начертил. Вот по ней-то я и ориентировалась, плутая в заводском районе, где один ангар тянулся чуть ли не на целый квартал.

Ближе к вечеру я все же нашла нужный цех. Там я представилась молодой журналисткой, которая пишет о редких изданиях, и в доказательство одного из оных представила «Сплетник».

Мастер-бумагодел — уже немолодой мужчина, проработавший на мануфактуре почти полвека — с охотой отвечал на вопросы.

В ходе моего исследовательского интервью подтвердилось, что у моего листа, на котором отпечатан «Сплетник», и вправду была особенность тиснения: небольшой брак. Незнающему человеку даже и не понять, что было не так. Но маг-технолог ту партию на отгрузку не пустил, чтобы не порочить репутацию мануфактуры.

Как итог — списанную бумагу продали по уценке академии «ТАЛИСМАН».

— Значит, напрямую с мануфактуры отправили? — оживилась я. Вот это удача! — А нет акта, кто принял партию? Или выкинули уже?

— Вы, барышня, за кого нас держите! У нас для налоговиков все документы по сотне лет хранятся. Вдруг проверка какая хочет подловить? А мы в харизму им как — на! Держите все бумаги! — покручивая усы, раскидистые, пышные, как у хруща, ответил мастер.

А спустя четверть часа моих просьб, молящих взглядов и душещипательных историй даже пошел в архив и отыскал-таки заветный акт.

Правда, подпись на нем была такой размашисто-закорючистой, что фамилии убейся — не прочтешь. Но я этот автограф запомнила и душевно распрощалась с мастером, чтобы поспешить в вечерних весенних сумерках, одуряюще пахнувших сиренью, домой.

Ужин с мамой и ба прошел в удивительном тепле и тишине. Мы втроем сидели на кухне, пили чай с мятой, а бабуля (прячась в кулоне, но иногда высовывая из того свой огненный нос) рассказывала истории о том, как ее загробное житье-битье… по рогам демонов и тех, кто с Брунгильдой не согласен. Мариса смеялась — сквозь слезы порой, но смеялась.

— Мам, — сказала я, когда уже собиралась ложиться спать, а та сидела на краю моей постели. — Все будет хорошо. Папа вернется.

— Хотелось бы в это верить, но… нужно быть реалистами.

— Твой реализм попахивает пессимизмом, — фыркнула призрачная. — И вообще, я с вами, значит, всем кредиторам…

— Песец, — вставила я, ибо ба наверняка продолжила бы куда нецензурнее.

— Да, всем вам! — согласилась Бру.

Мы с мамой заснули в обнимку, как в детстве. А ба бдела рядом всю ночь. Причем молча! Что особенно ценно.

А на следующий день пришлось отправляться в столичную телепортационную башню. Благо за вход в ту взяток не брали. Только за выход, в лучших традициях тайной канцелярии.

Академия встретила меня привычной суетой, запахом цветущей жимолости, акации и сирени. Где-то в дендрарии орали вороны, в оранжереях — студенты-старшекурсники, успевшие уже нарваться у дисциплинарников на отработку.

Я же, вернувшись в комнату, достала календарик и зачеркнула прожитые дни.

До суда оставалось ровно три недели.