Проснулась я от ощущения чужого взгляда. Он гладил меня, ласкал, нежил… так что и глаза открывать не хотелось, но пришлось.

Воспоминания о вчерашнем вечере вывалились на меня гурьбой, и последним было, как мы с малефиком танцуем и… судя по обстановке, дотанцевали мы прямо до постели. Причем не моей. Я узнала эту строгую, аскетичную обстановку.

— Как я здесь оказалась? — строила я сиплым ото сна голосом, глядя на проклятийника, сидевшего в кресле. В той же самой одежде, что и вчера, между прочим. Да и я тоже лежала хоть и под одеялом, но в платье.

— Прости, но я решил не штурмовать с тобой на руках замок женского общежития с драконистой вахтершей на входе и принес к себе… — просто ответил темный как само собой разумеющееся.

А я подумала: на что только не идут парни, чтобы затащить девушку в постель.

Правда, та была узкой, жесткой и на одного. Так что сам малефик, похоже, провел ночь в кресле. Вернее, ее жалкий остаток.

— Который сейчас час? — спросила, щурясь на циферблат. Тот показывал что-то неприличное, расплывавшееся, но никак не точное время.

— Держи, — произнес темный, вставая точно кот — единым слитным движением — и доставая из кармана мои очки, чтобы надеть те на меня. Осторожно, нежно…

Наши лица замерли напротив друг друга.

Что-то внизу живота начало сворачиваться в тугой узел, по телу прокатилась волна дрожи.

Чувства наслаивались на физические ощущения. Предвкушение. Прохлада одеяла. Желание. Горячее мужское дыхание, касавшееся моих губ…

Неужели все случится здесь, сейчас? В том, что я хотела именно этого, больше не осталось сомнений.

Моя кожа остро реагировала на Себа, даже сейчас, когда он меня не касался. Рот помнил его поцелуи и ждал новых. И, кажется, кто-то готов был их подарить, но… тут мой взгляд упал на часы.

И те показывали без пятнадцати десять!

От этого открытия я так резво качнулась вперед, что губы проклятийника мазнули мой висок. Сколько-сколько?

Мне же нужно во флигель! Работники придут в десять! Целительница, смотрительницы, администратор…

— Анита, — выдохнул потрясенный моей прытью малефик, но я уже скакала резвой козочкой, которую и перелом всех четырех копыт не остановит, по комнате.

— Я опаздываю! — выпалила я, крутясь и пытаясь сообразить, куда демоны подевали мои туфли?

— Ты все успеешь, — возразил проклятийник, протянув мне гадские черевички, которые оказались под кроватью.

Я резво натянула их и выскочила прочь, услышав позади:

— Увидимся в фонде!

А дальше были забег до моей комнаты, чтобы переодеться, взять договора, банковские шкатулки, чековую книжку, папку с работами мастера кистей, чтобы показать ее гостям на сегодняшнем открытии. Я запихнула это все в сумку, туда же зачем-то отправились и артефакты, которые сняла наконец с ног (они отчего-то оказались полностью заряжены, хотя точно помнила: вчера, в середине праздника, они слились в ноль). Сверху них запихнула зачем-то пару платьев, косметику… благо торба была зачарованной и ее объем это позволял.

Кажется, я так нервничала, что готова была утрамбовать в ее недра всю комнату.

— Ани! Остановись! — цыкнула на себя же и, перекинув ремень через плечо, поспешила уже во флигель.

А там меня уже ждали. Найриша и ее взвод, который она встретила в телепортационной, проводила в фонд и уже успела показать каждому его комнату для проживания. Так что осталось еще раз проговорить условия труда, оплаты и испытательный срок.

А после с подругой мы начали вводить горничных в курс дела. Повар и фамониар же отправились осматривать свои владения, к ним я обещала подойти позже.

Сегодня задача слуг была лишь приносить чай и печенья первым членам клуба, изысков не требовалось. А вот протереть весь фарфор, который вчера доставили вместе с мебелью, — да, а еще проветрить комнаты для светских бесед, проверить, все ли там в порядке, расставить цветы из оранжереи, за которыми вызвалась сходить Найриша, и сделать еще тысячу и одну мелочь для создания уюта. Благо дамы, хоть и не самые молодые, но уже опытные, были пусть и слабыми, но бытовыми магами, так что я верила: у них все получится.

И с этой мыслью спустилась сначала на кухню, где повар вовсю орудовал кастрюлями и сковородками, которые принес собой в саквояже. А продукты были уже доставлены — об этом позаботилась подруга, сделав заказ из кухни столовой от своего имени.

Я сделала себе мысленную пометку, что за это тоже нужно будет отдать Найрише деньги, и отправилась в целильню для магозверей, вход для посетителей в которую был с другой стороны здания.

Там уже вовсю распаковывала свои вещи фамониар, леди Иртас. Эта женщина с седыми волосами, уложенными в элегантную прическу, заставляла полочки настойками, мазями, кремами, стерильными пакетами для перевязки, амулетами…

В жизни она еще больше напоминала бабулю. Такая же деятельная и категоричная.

Не заметила, как пролетело время, и сначала во флигельпришла прорицательница, а после и Торн, с которыми я в новеньком после ремонта кабинете главы фонда подписала договоры и получила заветные чеки.

Оставшись наконец одна, я смогла выдохнуть и… Дрожащей рукой положить их в шкатулки. Два — на счет фонда. И один — на личный. Так что теперь на нем было ровно пять тысяч золотых.

Нервно сглотнув, окунула писчее перо в чернильницу и вывела имя отца как получателя уже в своей чековой книжке. И вновь открыла крышку личной шкатулки, чтобы отправить сумму на счет отцу, с которого она тут же разлетится по папиным кредиторам.

Всего одно движение — и отец будет свободен… На миг замерла, не веря, что делаю это. А потом резко опустила крышку и выдохнула. Сняла очки и потерла переносицу, прислушиваясь к себе, пытаясь ощутить ликование, восторг… но их не было. Только тихое облегчение, над которым довлело чувство долга. Не за отца. За фонд.

Теперь я была обязана сделать так, чтобы мое детище принесло прибыль, окупив ею и вложенные во флигель затраты, и мой заем для отца, о котором никто не знал. Что ж, здравствуй, двойная бухгалтерия, как ты есть! Если я не хочу оказаться на месте отца, буду блефовать и изворачиваться до последнего, лавируя между рисками, затратами и вложениями.

А для этого нужно, чтобы членами клуба стало как можно большее число местных аристократов. Так что за дело, Анита, за дело…

И только я хотела за оное взяться, как в дверь кабинета постучали.

— Войдите! — отозвалась я.

Створка приоткрылась, и через щель протиснулась корзина с едой.

А затем и сам ее носитель. Малефик собственной персоной.

— Зная твою любовь к самоистязаниям, я подумал, что истязать себя пирожками с малиной куда вернее, чем голодом.

Ну, мы и истязались… а еще немного целовались. Потому что сегодня я позволила себе эту непростительную слабость: любить и быть любимой. Ведь завтра ничего этого может уже не быть. Ни темного, ни пирожков, ни радости, ни меня… Я шла по лезвию и могла оступиться в любой момент.

Страшно ли мне было? За себя — уже не так. Но все же… Если это случится, я хочу хотя бы помнить сегодняшний день, вкус малины и мужских губ, тихую радость, которая согревала сердце.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивалось. И пирожки, и отведенное уединению время. А после пришлось работать как проклятым до самого вечера, чтобы в назначенный час флигель сиял. И все это время малефик был рядом. Помогал, поддерживал, верил в меня и мне… И от этого было и радостно, и совестно, что я не могу открыть ему о себе всей правды. Даже сейчас.

Но с мятежным сердцем я решила, что договорюсь позже. Пока надо было с гостями, которые начали собираться на лужайке перед центральным входом в клуб. На той, к слову, уже играл струнный квартет — тот же, что и вчера. Музыканты не сознались, кто именно их ангажировал, заплатив наперед, но пришли вовремя.

Так что торжественная мелодия наличествовала. А еще были красная лента, ножницы, сияющие радостью лица.

В гостевом зале, куда впускали только членов клуба, было особенно торжественно: бархатные диваны, камин, ковры. Приоткрыла дверь, чтобы просто любопытствующие могли заглянуть внутрь — но не войти.

— Лекарское крыло — для всех, чьим фамильярам нужна помощь, — объясняла я гостям, проводя экскурсии. Их пришлось делать едва ли не дюжину: народу собралось прилично. — Элитный клуб — для тех, кто поддерживает фонд.

Первыми, после того как фонд был торжественно открыт, в залу вошли те, кто уже внес взносы. Лорд Торн, леди Хейл, барон Стоун. Сильвия Морони, которая всучила мне чек на пятьсот золотых со словами: «А договор члена клуба я подпишу потом». Патрик и Нариша — уже не как попечители, а как члены.

А за ними потянулись и другие, внося членские взносы…

Аристократы заходили, растекались по залам и кабинетам, пробуя на вкус десерты, а на зуб — острые шуточки. Это была их стихия неспешных суаре и приемов. А я лишь создала для оных место…

Все это продолжалось до позднего вечера. И, когда последние члены клуба наконец покинули флигель, я, Себастьян, Патрик и Нариша смогли выдохнуть с облегчением. А потом действительно порадоваться и отпраздновать нашу победу! Ибо это именно она и была! Собранные за один день членские взносы покрыли половину вложенных инвестиций. От этой мысли даже долговая петля на моей шее, кажется, чуточку ослабла.

А ведь это только за один месяц!

Мы сидели в малом бирюзовом зале, который Патруша отчего-то полюбил больше всего, дескать, здесь всеми оттенками лазури играет утонченный вкус.

Правда, как по мне, все комнаты, оформленные им, были замечательны. И сейчас сам творец развалился в кресле, задрав ноги на пуфик, демонстрируя всем частичную наготу и легкий эротизм. За оные отвечала дырка на пятке чулка. Большая. Но, кажется, эстету было на нее наплевать, а вот на пустой бокал в руках — нет. На него Патруша взирал с грустью.

Нариша же сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на луну. Себастьян стоял у камина, прислонившись плечом к полке, и смотрел на меня. Я — на диване, перед которым стоял журнальный столик с договорами, пустая чернильница и тарелка с единственным оставшимся пирожным.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты сделала это, — мечтательно вздохнув, протянула подруга, глядя в открытое окно на полуночное небо.

— Мы сделали, — поправила я. — Без вас ничего бы этого не получилось.

Мне в этот миг невыносимо захотелось рассказать всю правду. И Себастьяну. И друзьям. Потому что, говоря ложь, я в своих глазах теряла их доверие. Но если озвучу правду — я потеряю их самих… И свою свободу тоже.

— Но инициатор, вдохновитель и движущая сила всего этого — ты. Я бы, к примеру, один на такое не смог бы решиться… — заметил Патруша, вращая пальцем в дыре в успевшем за день запылиться чулке.

«Все ты сможешь. Главное — подобрать правильный стимул», — мысленно возразила я и пожелала другу никогда не оказаться на моем месте. А вслух произнесла:

— Ну, тогда за успех!

Нариша сползла с подоконника, налила себе еще пунша — грушевого, с корицей и капелькой магии, от которой напиток искрился в темноте.

— За успех, — поддержала она.

— За успех, — повторил Патрик.

— За силу духа, которая сильнее отчаяния, — добавил Себастьян.

— За нас, — выдохнула я, поймав на себе долгий внимательный взгляд малефика.

Мы чокнулись. Пунш оказался теплым, сладким, с легкой горчинкой — как этот вечер, как этот день, как вся моя авантюра.

— Знаете, — сказала Нариша, глядя в потолок, — когда я согласилась стать попечителем, я думала, что это будет скучно. Бумажки, подписи, заседания. А тут такое… — она обвела рукой флигель, нас, луну за окном. — Такое, что маме расскажу — не поверит.

— Мои родители тоже не поверят, — подхватил Патрик. — Они до сих пор считают, что я трачу время на ерунду. А я теперь — официальный попечитель благотворительного фонда при академии магии!

— Ты еще и официальный кутюрье при фонде, — поправила я, и тут в дверь центрального входа кто-то неистово замолотил…

На миг мы замерли, переглянулись. Кто-то из членов клуба? В полночь? Мы же только открылись…

Себастьян отправился узнать, кого нелегкая принесла, а я подхватилась следом. За мной — и Нариша. Последним — Патруша, который так и не нашел свои башмаки и потопал без них.

Когда малефик открыл дверь, стоявшая за ней девушка не сразу среагировала и точно ударила бы темного по лицу занесенным для очередного стука кулаком, если бы Себ не уклонился.

Но это ерунда по сравнению с тем, кого студентка прижимала к груди второй рукой. Того самого василиска, что я видела вчера на ритуале призыва… Маленький, чешуйчатый, почти дохлый. Он дышал тяжело, с хрипом, и его чешуя словно помертвела вместе с самим зверем.

— Я… он… помогите… Вы же можете… Фонд… — она бормотала несвязно и отчаянно, кажется, сама толком не понимая, что говорит. Да и осознавала все происходящее с трудом. Вот, даже двери перепутала…

Но, пока я это все осмысливала, малефик действовал. Схватил тушку фама из девичьих рук и побежал к фамониару через весь флигель: мимо гостевой залы, мимо кухни, мимо спален для персонала — к лекарскому кабинету, рядом с которым была и личная комната лекаря магозверей.

Себ очутился у ее дверей первым и ударил. Да так, что створка распахнулась почти сразу же.

Судя по виду, леди Иртас до этого спала. Но очутилась на пороге едва ли не раньше, чем очнулась. То ли удар был таким звучным, то ли привычка реагировать на любую тревогу и бежать на помощь въелась в фамониара аж до мозга костей.

Так что нам предстала целительница магозверей во всей своей немолодой, но решительной красе. А еще — в бигуди, и в короткой — по колено — ночнушке, из-под которой выглядывали задорные розовые кружева панталон, и в пушистых шерстяных гольфах с изображением куриных лап, нырявших под эти самые кружева.

— Что стряслось? — выдохнула она.

Вместо слов Себ протянул ей умирающего зверя. И тут же эта уже немолодая леди рыкнула не хуже тигра:

— В операционную, быстро!

Меньше минуты — и василиск уже лежал на столе, а фамониар натягивала поверх ночнушки зеленую хламиду.

— На стол, быстро. Свет включайте. Наберите теплой воды. Принесите чистые полотенца — там, в шкафу. Откройте стерильный пакет: у него резаная рана, надо шить…

И тут откуда-то из угла донеслись всхлипы и подвывания:

— У-у-у-у…

Это в нервном припадке заголосила хозяйка фамильяра.

— И вывести ее. Истерикам здесь не место! — рявкнула зверецелительница.

Мы с Себом тотчас подхватили девицу с обеих сторон и вывели на улицу уже через положенный задний вход. Нариша осталась ее поддерживать. Хотя, судя по мелькавшим и все приближавшимся огням, помощников в деле ее утешения скоро будет множество: к флигелю спешили и студенты, и преподаватели.

Как же быстро новости разносятся по академии! Это сейчас не операция будет у леди Иртас, а показательное выступление…

Но Себастьян не дал любопытствующим прорваться внутрь. А вот профессора Мортиса, бестиолога, все же пустил. А после этого на всякий случай запер дверь изнутри так, чтобы точно никто не прошел. Так что в целительской остались я, Себ, Патруша и два специалиста по тварям.

Найриша оказалась снаружи…

Хотя и без нее места оказалось мало.

— Могу помочь, — начал было профессор, подходя к операционному столу.

— Вайрис, не мешай! — рыкнула целительница, не отрываясь от работы.

«Ого, а эти двое что, знакомы?» — пронеслось в мозгу. Но мысль промелькнула, и тотчас ее вытеснил голос Патруши:

— Прямо как в том году, — обреченно выдохнул он, имея в виду случай гибели двух легендарных зверей, о которых писал «Сплетник» и судачила вся академия.

Нет, только не это. Если сейчас фам погибнет, то мой фонд погибнет с ним. Ведь в его стенах не смогли спасти даже первого пациента. Зачем такой благотворительный балаган нужен? Слухи создают репутацию, и они же ее в момент и губят.

И плевать, что леди Иртас знала свое дело… Кажется, даже она была не в силах сейчас помочь. Бестиолог же скорее наблюдал, чем активно участвовал… Впрочем, как и все мы…

Меж тем василиск лежал на кушетке, его тельце почти не двигалось. Чешуя истаивала, обнажая рыхлую ноздреватую кожу, глаза закатились.

Иртас колдовала над ним с ланцетом и нитями силы — но дух словно стремился прочь из магозверя.

— Надо бы его в эфир заточить, дать тетке время, она еще может справиться, — услышала я над ухом голос бабули. — А ну-ка, внучка, подсоби старушке. Помоги обрести физическую форму…

Времени спрашивать, что затеяла, не было. Только довериться ей. Я метнулась через коридор в свой кабинет, схватила сумку, вытрясла из нее амулеты, которые вчера были моими кандалами на ногах, и, недолго думая, нацепила их на руки. От запястий до локтей. Благо под широкими рукавами не видно, и пульсаром вернулась в операционную, услышав:

— Словно из него забрали способность к регенерации, которая у ящеров всегда высокая, а у василисков — и подавно, — в отчаянии бормотала фамониар. А ведь недавно она была такой уверенной, решительной… Кажется, с подобным целитель столкнулась впервые. — Но как? Кто? И дух вытекает из тела так, что не остановить…

Ответов на эти вопросы я не знала, но зато знала, что могу сделать. И активировала амулеты. В следующий миг из моего кулона выпрыгнул песец, чтобы тотчас впиться зубами в тушку василиска. В первый миг все опешили.

Во второй кто-то попытался шикнуть на огненную.

М-да… Когда ба сказала, что может заточить в теле зверя его дух, я не думала, что заточить — это зубами!

Хотя она столько этих самых духов-вселенцев выбила из носителей — ей ли не знать, как можно загнать обратно...

А Бру меж тем, не разжимая клыков, прорычала так, что я, стоявшая рядом с целителем, едва разобрала:

— Фшей пфыстрее…

А вот леди Иртас, в первую секунду опешившая, поняла все отлично и, бросив острый, как бритва, взгляд на бестиолога, заработала нитями силы с удвоенной скоростью…

Не знаю, сколько это продолжалось. Ба держала, фамониар — шила. Мы все замерли… Но спустя какое-то время веки василиска дрогнули, и на нас посмотрели желтые, отчего-то с квадратиками зрачков, как у сороки, глаза. Сейчас зверь был так слаб, что никого заморозить не мог.

А его чешуя меж тем начала возвращаться: на боках, на спине, на хвосте. Хотя голова была по-прежнему лысой.

Ба же, убедившись, что дело сделано, уселась на хвост рядом со мной. Ибо была одна маленькая проблема. Выход из кулона мы отработали, а вот уход и отключение артефактов, отвечавших за призрачную осязаемость, — нет. Так что да, ба могла бы занырнуть в кулон. Вот только ее «каркас» бы все равно остался… а отключать все артефакты на глазах изумленной публики было как-то не комильфо. Посему я просто двинулась к закрытой входной двери и, отперев засов, вышла на улицу, чтобы сказать всего два слова:

— Он жив!..

Ба проскользнула мимо меня через порог и потрусила в лесную чащу. Песец пришел, сделал свое дело и удалился…

Хозяйка василиска меж тем упала на колени прямо в мокрую от росы траву и заплакала.

Спустя час, не меньше, все разошлись.

Первыми исчезли магистры, поняв, что пока все живы: и студенты, и их звери, и чьи-то нервы. Значит, никого не надо больше спасать и можно поспать…

Потом — просто любопытные зеваки.

Последними — первокурсница, державшая в пеленке уже весьма шустрого василиска. Причем ящеренок оказался активным настолько, что успел даже сбежать с операционного стола, испуганно проползти по полу, ища укрытие, и тяпнуть Патрушу за босую пятку. Не иначе, чешуйчатый был поборником нравственности, и обнаженки не терпел, и зацензурил ее, как мог.

А, когда его поймали и понесли прочь, что-то еще долго верещал на своем ящерячьем. Похоже, возмущаясь падением нравов, дырами в морали и мужских чулках.

Когда все и всё наконец успокоилось, время на часах было два по полуночи…

Какой все же насыщенный получился день. Если в академии большинство таких — стоит пожалеть преподавателей. И ректора — в особенности.

С такими мыслями мы и разошлись по комнатам. До порога общежития меня вновь провожал Себастьян. Мы с ним стояли, обнявшись, прижимаясь лбами, я обещала, что сегодня точно высплюсь. Ведь завтра еще один выходной. А потом мы прогуляемся по городу…

И именно в этот момент кулон на моей груди взорвался. Я прижала руку к платью, на котором расходилось кровяное пятно…

— Ани?! — выдохнул малефик, хватая меня за плечи.