Наступало время колоссальных потрясений для Европы, которые сильно отразятся и на Российской империи. Приходилось готовиться ко многим значимым событиям, наше участие в которых было неминуемо. Венгерский поход должен был состояться летом и осенью. Если характер нашего участия я обозначил на последнем совещании у императора, то его исполнение не было утверждено государем, и действия начальников и командиров войск, назначенных в Венгерский поход, оставались под вопросом. Меня одолевала текучка разных дел, которые росли, как снежный ком, на глазах.

Прибыл капитан Володин.

— Здравия желаю, ваше сиятельство.

— Здравствуйте, Арсений Владимирович. Что у вас?

— Согласно вашему распоряжению, мы подняли все материалы, которые смогли найти на графиню Орлову Ольгу Александровну. Их не так много, но кое-что интересное обнаружили. Родилась в Петербурге. Отец — Жеребцов Александр, камергер, очень известный масон. Мать — младшая княжна Лопухина. Почти всё детство и юность провела в Италии из-за слабого здоровья. Была обручена с герцогом Монтебело, но свадьба расстроилась — причины неизвестны. В 1826 году вышла замуж за графа Орлова.

Капитан помолчал, собираясь с мыслями.

— Подозреваю, что графиня, под влиянием авторитета отца как видного масона и влияния её матушки, имеет обширные связи с масонскими кругами, особенно итальянскими. Умна, обладает волевым характером и большим влиянием на мужа. Имеет обширные связи в высших эшелонах власти, вплоть до императорской семьи. Граф Нессельроде — частый гость в имении, также князь Толстой, семейство Пущиных и многие другие. Помогла Герцену получить разрешение на выезд из России. Оказывает всемерную поддержку Козрое Дузи — весьма востребованному художнику. Частым гостем графини является поверенный итальянского посольства Антонио Филети, граф Силато. Он — масон ложи «Молодая Италия». Сведения, впрочем, не проверены, ваше сиятельство.

Володин перевёл дух.

— Достоверно известно прилюдное высказывание графини по поводу просьбы императрицы сделать её сына Николая товарищем для игр великого князя Михаила. Графиня заявила, что не намерена превращать своего сына в шута и лакея.

— Это точно, Арсений Владимирович? Впрочем, неважно. У вас есть возможность донести эту информацию до императрицы?

— Да, Пётр Алексеевич. Есть графиня Львова — ближайшая фрейлина её величества. Ольга Александровна не раз нелестно отзывалась об умственных способностях графини Львовой. А замечания и мнение графини Орловой имеют в свете очень веское значение. Правда, в последнее время графиня намеренно отстранилась от него — свет её изрядно утомил. Побывать у неё в Стрельне много труднее, чем в императорском дворце. По некоторым суждениям, между императрицей и графиней произошло охлаждение. Точной причины мы не знаем.

— Благодарю вас, Арсений Владимирович, за отлично проделанную работу. — Я помолчал, обдумывая услышанное. — Постарайтесь как можно быстрее донести до императрицы эту пикантную подробность. Добавьте ещё что-нибудь в таком роде: императрица постарела, потеряла хватку… ну и какую-нибудь занимательную историю про любовницу его величества — Елизавету Покровскую. Не мне вас учить, капитан. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Не нравится мне этот дружный кружок по интересам.

— Пётр Алексеевич, есть необходимость поставить в известность, его высокопревосходительство Бенкендорфа?

— Нет, Арсений Владимирович, я сам доведу до него все наши действия.

Я попросил приёма у Бенкендорфа. Была необходимость уже сейчас готовить почву для формирования у него и у императрицы негативного отношения к графине Орловой.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

Бенкендорф кивнул в ответ.

— Александр Христофорович, вы просили поставить вас в известность при получении новых сведений об итальянских масонах.

— Вам стало известно что-то новое? — заинтересовался Бенкендорф.

— Так точно. Наш агент доподлинно знает, что из России неоднократно поступали средства в фонд масонской ложи «Молодая Италия» — за три года не меньше сорока тысяч рублей. Имён и фамилий он не знает, но сумма точная. Не могу утверждать с полной уверенностью, но мне кажется, это графиня Ольга Александровна Орлова.

Бенкендорф нахмурился, услышав имя той, кого я подозревал.

— Граф Орлов также связан с масонами?

— Точных доказательств нет, но… — я посмотрел на Бенкендорфа. — Считаю необходимым более плотно заняться разработкой этой особы.

Бенкендорф надолго задумался.

— Пётр Алексеевич, вы знаете, какое место занимает граф Орлов при дворе его императорского величества? И его супруга — до недавнего времени?

— Так точно. — Я решил опередить его. — Я отдал распоряжение начать наблюдение за графиней Орловой по своей инициативе и всю ответственность несу сам. — Бенкендорф уже открыл было рот, но я продолжил: — Уже есть некоторые сведения, и достаточно серьёзные, чтобы задуматься.

— И что же за сведения, Пётр Алексеевич?

Я коротко изложил заранее подготовленную информацию, косвенно указывающую на связь графини с масонской ложей. А в конце выложил явную дезу — но правдоподобную.

— Графиня во всеуслышание заявила о своём негативном отношении к княгине Ливен, называя её шпионскую деятельность мерзкой и подлой, тем более за деньги. — Я выдержал паузу. — Александр Христофорович, поймите меня правильно, но столь демонстративное раскрытие деятельности Дарьи Христофоровны — очень важной и нужной для нас — просто не лезет ни в какие рамки. Она выдала Дарью Христофоровны с головой при этом выставляя её деятельность в таком негативе. Наверняка об этом извещены все её знакомые, послы почти всей Европы. Непонятно: это глупость или намеренное предательство?

Я внимательно следил за реакцией Бенкендорфа. По тому, как его желваки застыли, а губы сжались в тонкую полоску, я понял: мои слова глубоко запали ему в душу. И можно было не сомневаться, во что выльется информация, которую я только что слил Бенкендорфу.

— Александр Христофорович, если вы считаете наблюдение за Орловыми лишним, мы можем его прекратить.

— Отчего же, князь. Работайте, — тихо произнёс Бенкендорф. — Не хватало нам ещё этой заразы — масонов.

Основное «добро» получено. Остаётся спокойно и толково обложить графиню Орлову. Как относиться к графу Орлову? Будем посмотреть. Со слов знающих эту семью бдительных граждан, граф полностью доверяет своей супруге, как и она ему. Живут каждый своей жизнью, не мешая друг другу. Оставалось ждать результаты моих заготовок запущенных по определенным информационным каналам.

Зимний дворец. Покои императрицы.

Императрица Александра Фёдоровна сидела у окна с книгой в руках, но взгляд её был устремлён в окно. В дверь тихо постучали, и на пороге появилась графиня Львова — ближайшая фрейлина её величества.

— Ваше императорское величество, позволите ли войти? — спросила Львова, склонившись в почтительном реверансе.

— Входи, Софья Дмитриевна, — кивнула императрица, откладывая книгу. — Что-то случилось? У тебя встревоженный вид.

Графиня Львова приблизилась и, выдержав паузу, тихо произнесла:

— Ваше величество, я сочла своим долгом доложить вам об одном разговоре, который до меня дошёл. Речь идёт о графине Орловой.

Императрица слегка изменилась в лице, но голос остался ровным:

— Говори, Софья Дмитриевна.

— Если помните, ваше величество, отказ графини Орловой на вашу просьбу прислать её сына Николая для совместных игр с великим князем Михаилом Николаевичем. Тогда, в присутствии нескольких дам, графиня Орлова позволила себе… — фрейлина запнулась, подбирая слова, — весьма неподобающее высказывание. Оно касалось вас, ваше величество, и вашей просьбы.

Императрица нахмурилась, но промолчала, давая фрейлине возможность продолжить.

— Графиня Орлова, — Львова понизила голос почти до шёпота, — заявила во всеуслышание, что не намерена делать из своего сына ни лакея, ни шута.

Повисла тяжёлая тишина. Императрица медленно поднялась с кресла и подошла к окну. Львова замерла, не смея нарушить молчание.

— Лакея и шута… — повторила Александра Фёдоровна с ледяным спокойствием. — Так она сказала?

— Слово в слово, ваше величество. При дамах. При посторонних. Я сочла своим долгом…

— Вы поступили правильно, Софья Дмитриевна, — перебила императрица, не оборачиваясь. — Можете идти.

Львова сделала шаг к двери, но остановилась.

— Ваше величество, быть может, стоит…

— Я сказала — можете идти, — повторила императрица тихо, но с таким холодом в голосе, что фрейлина мгновенно скрылась за дверью.

Александра Фёдоровна осталась одна. Её пальцы, лежавшие на подоконнике, слегка дрожали.

— Лакея и шута… — прошептала она. — Что ж, княгиня, вы сами выбрали свою участь.

Императрица Александра Фёдоровна долго стояла у окна. Слова фрейлины вонзились под сердце — не столько обидой, сколько ледяным презрением.

— Лакея и шута… Она назвала моего сына — великого князя — поводом для унижения своего отпрыска. Чем же мы так провинились перед тобой, Ольга Александровна?

Она прошлась по комнате, машинально поправляя складки платья. Обида переросла в холодную, расчётливую злость. Графиня Орлова долго позволяла себе слишком многое. Пора напомнить ей, где чьё место.

— Велите доложить государю, — сказала она вышедшей из соседней комнаты камер-фрау. — Скажите, что я прошу его зайти ко мне, когда он освободится.

Час спустя в покои императрицы вошёл Николай I. Он был в мундире, при орденах — видимо, только что вернулся с какой-то встречи.

— Ты хотела видеть меня, моя радость? — спросил он, целуя её руку. Но, взглянув в лицо супруги, нахмурился. — Что случилось? Ты чем-то расстроена.

— Присядь, Николай, — Александра Фёдоровна указала на кресло у камина. — Мне нужно сказать тебе нечто неприятное.

Император молча опустился в кресло, ожидая.

— Сегодня ко мне пришла Софья Дмитриевна Львова. Она передала слова, сказанные во всеуслышание графиней Орловой.

Николай Павлович выпрямился.

— Что позволила себе сказать Ольга Александровна?

— Она заявила, — голос императрицы дрогнул, но тут же окреп, — что не намерена делать из своего сына Николая ни лакея, ни шута. В ответ на мою просьбу позволить мальчику играть с нашим Михаилом.

Император побледнел. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

— Она так сказала? — переспросил он тихо, но в этом шёпоте слышалась буря.

— Слово в слово, государь. При дамах. При посторонних. — Александра Фёдоровна помолчала. — Я не ищу твоей защиты, Николай, но я хочу знать: до каких пор мы будем терпеть эту женщину? Она давно ведёт себя так, будто мы ей чем-то обязаны. А как она отзывалась о графине Львовой? Об остальных?

— Помню, — глухо сказал император. — Всё помню.

Он поднялся, прошёлся по комнате. Остановился у камина, глядя на пляшущие языки пламени.

— Ты знаешь, чем обязан мне Алексей Федорович. Я помиловал его брата. Он поклялся мне в верности. Но его жена… — Николай повернулся к супруге. — Его жена перешла все границы.

— Я не прошу тебя наказывать графа, — мягко сказала императрица. — Я прошу лишь одного: пусть она знает, что её слова не остались незамеченными. И что отныне её место — не у трона, а у дверей.

Николай Павлович долго молчал. Потом подошёл к жене, взял её руки в свои.

— Ты права, моя радость. — Он поцеловал её ладони. — Я поговорю с Бенкендорфом. Пусть он примет меры. А графиня… пусть живёт в своей Стрельне. Чем дальше от двора — тем лучше.

— Спасибо, — тихо сказала императрица.

— Не благодари, — усмехнулся император, но усмешка вышла невесёлой. — Она даже не представляет, кого она посмела оскорбить.

Он обнял жену и поцеловал в лоб.

— Не волнуйся. Я всё устрою.

Зимний дворец. Кабинет императора.

На следующий день после разговора с супругой Николай Павлович вызвал Бенкендорфа.

Шеф жандармов вошёл бесшумно, как всегда, и замер у порога, ожидая, когда государь заговорит.

— Александр Христофорович, — Николай I не поднял головы от бумаг, но голос его звучал холодно, — что вам известно о графине Орловой?

Бенкендорф выдержал паузу.

— Ольга Александровна — особа весьма влиятельная, ваше величество. Умна, волевая, имеет обширные связи при дворе и за его пределами. — Он помолчал. — В последнее время, впрочем, она позволяет себе некоторые… вольности.

— Какие именно? — император поднял глаза.

— Публичные высказывания, не соответствующие её положению. Негативные отзывы о некоторых приближённых к трону. И, как мне стало известно, — Бенкендорф сделал шаг вперёд, — неуважительные суждения о вашей августейшей супруге.

Николай Павлович резко отложил перо.

Он встал, прошёлся по кабинету. Император остановился напротив Бенкендорфа. — Лакея и шута, Александр Христофорович. Она не намерена делать из своего сына лакея и шута для великого князя Михаила Николаевича.

Бенкендорф побледнел. Даже он, видавший многое, не ожидал такой дерзости.

— Ваше величество, если эти слова действительно были сказаны…

— Были, — отрезал Николай. — При свидетелях. — Он вернулся к столу, сел. — Я не намерен устраивать публичного скандала. Граф Орлов остаётся при своих должностях. Но графиня… пусть удалится в Стрельню. На время. Скажем, «по состоянию здоровья». И передайте ей, что отныне её появления при дворе нежелательны. До особого распоряжения.

— Слушаюсь, ваше величество, — Бенкендорф склонил голову. — Всё будет исполнено.

— И ещё, Александр Христофорович. — Голос императора стал тише, но оттого не менее опасен. — Присмотрите за ней. Мне нужны сведения о всех её контактах. Кто бывает в Стрельне, с кем переписывается. Если она позволит себе что-то ещё… — Он не закончил, но Бенкендорф понял.

— Воля вашего величества будет исполнена.

— Ступайте.

Стрельня. Усадьба графа Орлова. Два дня спустя.

Графиня Орлова сидела в гостиной, разбирая утреннюю почту. Настроение было превосходным — портрет удался на славу, Козрое Дузи обещал закончить его через неделю.

В дверь постучали, и вошёл дворецкий с серебряным подносом.

— Ваше сиятельство, прибыл нарочный из Петербурга. Просили передать срочно.

— Читайте, — лениво бросила графиня.

Дворецкий развернул пакет, пробежал глазами текст и вдруг побледнел.

— Ваше сиятельство… я не смею…

Ольга Александровна подняла голову, заметив его смятение.

— Дайте сюда.

Она выхватила бумагу, прочла. Лицо её застыло, потом медленно наливалось краской.

— Это всё? — спросила она ледяным тоном.

— Так точно, ваше сиятельство. Более ничего.

— Ступайте.

Дворецкий исчез мгновенно.

Графиня осталась одна. Бумага дрожала в её руках.

«Высочайшее повеление: графине Орловой временно воздержаться от посещения двора по состоянию здоровья. До особого распоряжения».

Ни подписи. Ни печати. Только сухая казённая фраза.

— Вот как… — прошептала она.

Она хотела разорвать бумагу, но сдержалась. Аккуратно сложила, положила на столик.

— Хорошо, — сказала она уже спокойно, но глаза её горели холодным огнём. — Поиграем в вашу игру, ваше величество. Посмотрим, кто устанет первым.

Она позвонила в колокольчик. Вошёл дворецкий.

— Передайте графу, что я жду его к обеду. И велите заложить карету — завтра утром я еду в город.

— Но, ваше сиятельство, повеление…

— Я сказала — в город, — отрезала графиня. — По личным делам. Дворца я не посещаю. Или вы хотите учить меня, как исполнять высочайшие повеления?

Дворецкий поклонился и вышел.

— Я сказала правду, и за эту правду меня наказывают. Что ж, тем хуже для них.

Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.

— Посмотрим, Александра Фёдоровна, кто будет смеяться последним.

Граф Алексей Фёдорович Орлов вошёл в гостиную стремительно, не снимая шинели. Он только что вернулся из Петербурга, где ему передали содержание высочайшего повеления — неофициально. Лицо его было мрачнее тучи.

Ольга Александровна стояла у камина, держа в руках уже остывшую чашку чая. Увидев мужа, она медленно поставила её на каминную полку.

— Ты уже знаешь? — спросила она спокойно, но в глазах застыла настороженность.

— Знаю, — глухо ответил Орлов, сбрасывая шинель на ближайший стул. — Весь Петербург уже знает. — Он подошёл к жене вплотную. — Ольга, что ты наделала?

— Я сказала правду, — графиня не отвела взгляда. — Вслух. При свидетелях. Правду, о которой все молчат, но думают.

— Правду⁈ — граф повысил голос, но тут же осёкся, бросил взгляд на дверь. — О какой правде ты говоришь? О том, что сына императрицы назвали… — Он не договорил.

— Да, я это сказала. И не отрекаюсь. Ты сам знаешь, Алексей: наша семья — не прислуга при дворе. Николай наш единственный сын и я не желаю чтобы он был игрушкой для великого князя.

— Игрушкой? — Орлов усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ольга, речь шла о детских играх! О том, чтобы мальчики росли вместе, дружили! А ты из этого сделала…

— Что сделала? — графиня вдруг повысила голос. — Я защитила честь своей семьи. Своей крови. Я не позволю, чтобы моего сына воспитывали как шута при дворе!

Граф отвернулся.

— Ты понимаешь, что теперь… — Сказал он тихо. — Меня не тронут. Я дал клятву императору, и он её помнит. Но ты… — он обернулся, — ты теперь persona non grata. До особого распоряжения. Это значит — навсегда.

— Ничего не навсегда, — отрезала графиня. — Времена меняются, Алексей. Император не вечен, а императрица… у неё короткая память на благодеяния, но долгая на обиды.

— Ты говоришь опасные вещи, — тихо сказал Орлов.

— Я говорю то, что думаю, — ответила она. — Этого мне никто не запретит. Даже они.

Граф долго молчал. Потом подошёл к жене, взял её за руку.

— Ольга, я люблю тебя. Ты это знаешь. Но иногда твоя прямота… — он вздохнул, — она нам дорого обходится.

— Я не умею по-другому, — она высвободила руку. — И не научусь.

Орлов помолчал, затем произнёс:

— Завтра я буду просить аудиенции у императора. Попробую смягчить его гнев.

— Не надо, — графиня покачала головой. — Не унижайся. Он принял решение — значит, так тому и быть. Мы переждём. Свет не без добрых людей.

— Ты надеешься на кого-то?

— Я всегда надеюсь только на себя, — усмехнулась графиня. — А теперь ступай, Алексей. Мне нужно подумать.

Граф хотел сказать что-то ещё, но махнул рукой и вышел.

Ольга Александровна осталась одна. Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение.

— Что же, — произнесла она негромко, — поиграем, ваше величество. Посмотрим, чья возьмёт. Никто не вечен и ничто не вечно.