Окрестности Картаха. Столица аварского хана Хайбулы.

Командир формируемого Горского туземного полка Лермонтов Михаил Юрьевич сидел в штабной палатке с полковым писарем, младшим урядником Воробьёвым Александром — в недавнем прошлом Санькой Малым.

— Что там у нас на сегодня, Саня?

— Так ничего хорошего, — вздохнул писарь. — Народ валит как дурной. В первой черкесской сотне у Азамата уже давно сотню набрали, а народ всё идёт, ругаются, требуют зачисления. У аварцев то же самое. Но хуже всего в чеченской и татарской сотнях. Там народ сидит и не расходится. Зелимхан их и уговаривал, и грозился — а им всё нипочём. Говорят: не уйдём, пока не возьмёте в полк. С ними мулла хаджи Усман говорил — да всё без толку.

В палатку вошёл офицер в форме драгунского штабс-ротмистра.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, штабс-ротмистр Якубов. Представляюсь по случаю назначения на должность начальника штаба Горского туземного полка.

Лермонтов внимательно посмотрел на своего будущего начальника штаба.

— Вы очень вовремя… как вас?

— Мурат Шалиевич, ваше высокоблагородие.

— Оставим сложности. Между собой — по-простому. Командир полка, войсковой старшина Лермонтов Михаил Юрьевич. Можно просто «командир» или Михаил Юрьевич. Присаживайся, Мурат. Дел у нас выше головы. Основное — с первых дней приучать личный состав к дисциплине и соблюдению санитарных правил. Не хватало нам, чтобы личный состав… обосрался. Или того хуже. — Лермонтов усмехнулся. — Ты из каких будешь?

— Я кабардинец, командир.

— Где служил?

— В Воронежском драгунском полку, заместителем командира эскадрона.

— Не жалко? Получается, с понижением. Да и не звучит — туземный полк?

— Ну что вы, командир, — горячо возразил Якубов. — Я не раз начальство приступом брал, чтобы в этот полк перевестись.

— Ну, добро. Принимай должность и без раскачки — в дело. Командир первой сотни, Азамат Баташев, в курсе наших дел и правил. Если что непонятно — спрашивай, не стесняйся. — Лермонтов кивнул в сторону писаря. — Это твой первый и пока единственный подчинённый. Полковой писарь, младший урядник Воробьёв Александр.

— Понял, командир.

— Без канители, Мурат. Время не ждёт. Чует моя задница — дёрнут нас без подготовки.

— С чего такие мысли, командир? — удивился Якубов.

— Да не сомневайся, всё будет как я сказал. — Лермонтов повернулся к писарю: — Саня, определи начальника штаба и помоги на первых порах.

— Слушаюсь, командир.

— Давайте работать, а не исполнять. Не дай бог что не так…

— Обижаешь, командир, — улыбнулся Саня. — Сделаем всё как полагается.

— А какая полковая форма, командир? — спросил Мурат.

— А нет пока полковой формы, — развёл руками Лермонтов. — Черкеска, бешмет, сапоги. Только без праздничной радуги: тёмная черкеска, светлый бешмет. Папаха — какая есть.

Замом по тылу Егор Лукич посоветовал старшего урядника Бузыкина Антипа Карповича, старшину Романовской сотни Семёновского полка.

— Как клещ, Михаил Юрьевич. Что к Бузыкину попало — то считай пропало. — Егор Лукич покачал головой.

Бузыкину присвоили чин вахмистра, и все взвыли. Те, кто должен был по должности обеспечивать снабжение полка. Чиновники военного ведомства вздрагивали, когда перед ними появлялся вахмистр Бузыкин. Он без жалости и сострадания выжимал всё, что положено, и намекал о скорой встрече, если что не так.

Сам Егор Лукич почёсывал голову, когда Бузыкин буквально частой гребёнкой прошёлся по бригадным закромам. Анисим в сердцах сказал: «Егор Лукич, угомони ты этого лиходея, не то я сам укорочу ему ручонки».

Всеми правдами и неправдами полк обеспечил себя большим фургоном, полевой кухней на сотню и двумя палатками. Бузыкин выгреб из вещевого имущества бригады всё лишнее и ненужное, по его мнению. Получил продовольственное и фуражное довольствие. Бойцы полка в основном приходили со своим конём или лошадью, снаряжением и оружием. Правда, качество вооружения желало быть лучшим, но со временем надеялись его обновить.

С самого утра и до позднего вечера не утихала работа по формированию полка. Мурат совместно с Азаматом и другими сотниками постоянно беседовали с бойцами, разъясняя политику командования и необходимость выполнять все приказы и распоряжения командиров. При формировании младшего командного состава приходилось учитывать множество особенностей менталитета, традиций и обычаев разных народов.

Михаил узнал многое, о чём раньше даже не подозревал. Хотя основная масса бойцов была мусульманами, существовала большая разница между черкесами, чеченцами, карачаевцами, ногайцами, кумыками и другими. Потихоньку всё утряслось, улеглось, а иногда и придавливалось — жёстко и без обсуждений. Основная масса принимала правила поведения и совместного проживания, понимая необходимость дисциплины и выполнения распоряжений командиров. В свободное время никто не мешал сотням жить по своим правилам и обычаям, если только они не вступали в противоречие с уставом службы.

Предстояла ещё большая работа, но контуры Горского полка уже чётко проявились. Всем желающим поступить на службу было обещано зачисление в следующем году.

Главный оружейник полка, старший урядник Мохов Юрий Прохорович, потихоньку перевооружал тех, у кого оружие было совсем уж древним. Командиры и младший комсостав сотен получили по два пистолета из старых запасов бригады, что вызвало нездоровую зависть у остальных. Михаил пообещал выдать всем новые пистолеты, но постепенно, так как они должны приобретаться бойцами самостоятельно. Пришлось долго объяснять систему кредита и оплату рассрочкой.

Бригада поделилась лошадьми, которых выделили Кондрат Филимонович и Хайбула из своих табунов. На каждую сотню дали по десять лошадей. Распределяли их внутренние советы сотен.

Конечно, периодически возникали мелкие бытовые проблемы и неурядицы, но серьёзных и неразрешимых не было. Бойцы просто не могли нарадоваться обильному и вкусному питанию. Многие и дома так не ели: каждый день — каша или густой суп два раза в день, мясо и лепёшки. Структура подразделений была такой же, как у казаков, и звания те же. Все получили погоны зелёного цвета.

Из-за пистолетов вышла замятня. На каждую сотню выделили по двадцать пистолетов из бригадных запасов — бывших в употреблении, но в хорошем состоянии.

— Для горца оружие — первейшее дело, — вздохнул Антип Карпович, глядя на молодого чеченца из сотни Зелимхана. — Оно и понятно: желание заиметь хоть один пистолет, как у наших, вот он и не сдержался.

Зелимхан сидел в штабной палатке, хмуро глядя на своего бойца.

— Как ты мог, Ильяс? Ты украл у своих братьев.

Ильяс молчал, опустив голову.

— Они просто лежали, ничьи, Зелимхан, — простодушно прошептал он. — Я подумал, что можно взять один. Клянусь Аллахом, я и в мыслях не держал воровать.

— Иди в сотню, — вздохнул Мурат. — Потом будем решать, что с тобой делать.

— Что скажешь, Зелимхан? — спросил Михаил. — Какой из него воин?

— Хороший воин, командир, — ответил Зелимхан. — Джигитовка хорошо, шашкой хорошо бьётся. Стреляет плохо. Ружьё старое, пистолета нет. Он из моего аула.

— Ручаешься за него? — Зелимхан замялся. — Отвечаешь за него, что подобное не повторится? — переспросил Михаил иначе.

— Конечно, обещаю, — твёрдо сказал Зелимхан. — Не будет так делать.

— Ладно, оставим. Но накажи его.

— Наряд лишний давать буду, — заверил Зелимхан. — На кухня поставлю работать.

Сотни были собраны, и Михаил приказал ежедневно выезжать на тренировки: отрабатывать строевые приёмы в движении, решать простые тактические задачи. Сразу на первый план выдвинулись черкесы Азамата и, на удивление, чечено-ингушская сотня Зелимхана. За ними — аварская сотня. Хуже всех дела шли в татарской сотне Ульмаса Дербиева, который успел послужить в милиции и имел чин вахмистра. Отставание в учёбе его сотни задевало его самолюбие, и он нервничал, обучая своих подчинённых.

Но тут открылся преподавательский талант есаула Якубова. Начальник штаба оказался не только отличным наездником и рубакой, но и хорошим учителем. Мурат знал не только черкесский, но и аварский, мог изъясняться на чеченском и на татарском — языке крымских татар, который лишь отдалённо напоминал татарский казанцев. Вот таким перцовым миксом приходилось командовать Михаилу Юрьевичу.

Бойцы втягивались в процесс обучения, сотники становились настоящими командирами, которые активно учились вместе со своими подчинёнными. Никто не оспаривал авторитет командира Лермонтова и начальника штаба Якубова, ибо они сразу показали всем, что являются едва ли не лучшими наездниками полка. А показательное выступление Михаила — владение шашкой и стрельба из пистолета — убрали последние сомнения у особо упёртых, считавших, что они хорошо владеют холодным оружием.

Михаил, сам принимавший самое активное участие в обучении бойцов, не уставал повторять, что умение воевать спасает им жизнь, а умение воевать правильно даёт больше шансов выжить в бою. Исподволь внушалось, что они — бойцы особого полка, братья по оружию, и закон «один за всех, и все за одного» стирает все границы — религиозные, традиционные, общинные. Не имеет значения, русский ты, чеченец или другой национальности. Ты вступил в полк — значит, ты наш. По-другому не будет. Или ты принимаешь неписаные законы полка, или уходи, если не приемлешь.

Поначалу многие настороженно относились к тому, что им говорили командиры, но постепенно стена недоверия пала. К тому же многие законы и традиции полка перекликались с традициями и обычаями горских народов: ты — часть сообщества, и его интересы превыше твоих личных.

После месяца интенсивных тренировок не было ни одного случая добровольного ухода из полка. Наоборот, пришлось принять особо упёртых добровольцев, согласных быть поначалу ездовыми и состоять в десятке тыловой службы.

Наступил день принятия присяги. Михаил сам составил короткий текст. На общем построении, в присутствии полкового муллы, на Коране была принята присяга на верность императору России и Горскому туземному полку, бойцами которого они стали. На церемонии присутствовали аварский хан Хайбула, мулла Картаха и несколько старейшин из близлежащих селений.

После принятия присяги последовал небольшой полковой праздник. Бойцы после праздничного ужина от души веселились. Выступление командира и писаря Воробьёва и Азамата, просто поразило всех без исключения. Многие пытались перетанцевать их, но после долгих споров пришли к решению поручить Сане, начальнику штаба есаулу Якубову и нескольким лучшим танцорам полка разработать лезгинку Горского туземного полка. Вечерами все с энтузиазмом придумывали музыку с участием двух гармонистов на горских гармониках и двух лучших барабанщиков. Есаул Якубов занялся подготовкой трёх горнистов и к готовым сигналам добавил свои, полковые.

Полк начал формироваться как полноценная кавалерийская часть. Михаил не переставал буквально с силой насаждать соблюдение санитарных правил при разбивке лагеря и употреблении только кипячёной воды. Если на Кавказе вода была чистой, то в других местах — под большим вопросом.

Продовольствие закупалось у селян за звонкую монету. Михаил формировал полк не только на средства, выделенные Кавказским наместником, но и на деньги, оставленные Петром Алексеевичем. Сделали большой заказ в Пластуновку и в селения Дауда на поставку дроблёнки и сушёного мяса.

— Командир, никак в поход пойдём? — поинтересовался зампотыл Бузыкин.

— Пойдём, Антип Карпович, к бабке не ходи, — усмехнулся Михаил.

— Понял. — Бузыкин кивнул. — Я тут ещё два фургона прикупил, командир. Вот на них и разместим продовольствие. Бойцов приодел — тех, кто совсем в худое был одет. Котелки получили на всех, с обувью вопрос решили. Только ружья у многих дрянь.

— Командир, — вмешался Мурат, — мы же решили, что вооружать будем по казачьему образцу. По пластунской бригаде собрали почти сотню старых ружей пластунского образца. Раздадим по двадцать пять ружей в сотню — лучшим стрелкам. — Он помолчал. — Мне бы одно… Я смотрю, у вас всё своё. У Сани знатный комплект.

— Будет тебе, Мурат, ружьё нового образца, — пообещал Михаил.

Зелимхан Дакаев, сотник третьей чечено-ингушской сотни, сидел у костра в расположении своей сотни. Странные мысли теснились в его голове.

Прошло три месяца с тех пор, как он решился поступить в Горский полк. Это решение тяжело далось Зелимхану. Ему казалось, что этим поступком он предаёт дело, которому отдал пять лет своей жизни, — дело борьбы за независимость горцев Северо-Кавказского имамата, чеченцев и других горских народов. Но неудачная попытка убийства Шайтана Ивана перевернула все его представления о жизни. Отповедь хаджи Расула сорвала с его глаз повязку, с которой Зелимхан жил последние годы. Нет, он видел, он начал понимать, что всё идёт не так, как он представлял своё место среди борцов за правое дело.

Особенно его поразил поступок Аслана, который остался верен своему господину даже после его смерти. Он готов был умереть за него, хотя мог спокойно оставить тело и спастись достойным образом. Что это было — личная преданность Шайтану Ивану или верность тому, за что он боролся против непримиримых?

Обучаясь со своей сотней военному делу так, как положено в армии, Зелимхан стал понимать, насколько слаба и бессильна даже храбрая и стойкая армия горцев. В конечном итоге их ждёт поражение. Хаджи Расул прав: что такое свобода? От чего свобода? Освобождаясь от одного, попадаешь в зависимость к другому. Мы живём среди людей, среди других народов, других государств. Мы всегда зависимы от кого-то. Нам остаётся только быть с теми, кто уважает наши обычаи, веру и нас самих. Или нас заставляют склонить голову те, кто сильнее. По-другому жить не получится.

Зелимхан сделал свой выбор. А какой он — покажет жизнь.