— Я прихожу каждый день. — Её тёмные красные глаза, залитые чёрными кругами, смотрели мимо него — на могилы мужа и дочери. — Хотя бы ненадолго.

Если вдовели, многие португальские женщины старой закалки носили траур семь лет или до конца жизни. Особенно среди пожилых это было традицией, которой, судя по всему, придерживалась мать Синди: её платье, чулки, туфли и даже сумочка были чёрными. Джоэл огляделся в поисках её машины, — но на стоянке стояла только его. Неужели она пришла пешком со стороны улицы? И зачем, тем более в такую погоду?

— Они вернули вас, — произнесла она со вздохом.

— Они?

Вместо ответа она извлекла из сумочки чётки. — Вот почему вы здесь.

— Был убит мой друг.

Она посмотрела на него полными скорби глазами, но не ответила.

— Я вернулся посмотреть, чем могу помочь, — продолжил он. — Я хотел навестить могилу вашей дочери, потому что хотел поговорить с Синди. Хотел сказать ей, что мне жаль.

— Синди не здесь. — Она смотрела на ряды камней. — Никого из них нет.

— Знаю, но...

— Это было ужасное время.

— Никто из причастных уже не был прежним.

— Вы сделали всё, что могли, — сказала она, — пальцы нервно бегут по бусинам — туда и обратно. — Мы всегда верили в это. Мой муж, до последнего дня, верил, что вы честный, порядочный человек, которому по-настоящему было дело до нашей дочери и до того, что с ней сделали.

Джоэлу стоило огромного труда сдержать слёзы. — Спасибо, госпожа Меллу.

— Вы говорили правду, но люди хотят слышать правду лишь до определённого момента. Потом, как и всякая правда, она… мутнеет… заражается… и люди теряют к ней интерес. Они предпочитают ложь.

Снег всё падал вокруг них — живой и невесомый.

— Это была ужасная вещь — то, что они сделали с нашей девочкой. И ужасная вещь — то, что они сделали с остальными из нас после. Вы говорили правду — такой, какой вы её знали — о том, кто причинил вред нашей дочери и почему. И люди смеялись. — Её нижняя губа дрогнула. — Смеялись. Они смеются над Богом — почему мы должны ожидать, что с нами будет иначе? Хвост Люцифера медленно обвивается вокруг них, его крылья смыкаются над их глазами, — а они и не замечают. Им не до того — они слишком заняты смехом.

— Да, мэм.

— Группа людей забрала мою дочь, привязала её к алтарю в католическом храме, вскрыла её и играла с тем, что нашла внутри. Замазала стены и статуи сатанинскими символами и молитвами, осквернила всё святое в этом здании кровью и тем, что было внутри моей малышки. Они вынули глаза у неё из головы... красивые глаза моей девочки... и надругались над её телом. — Её руки дрожали, пальцы продолжали перебирать чётки, — но слёз не было. — Они совершали дело Дьявола, когда убивали мою Синтию, господин Уокер. Дело Дьявола — именно так, как вы написали. И люди смеялись. Смеются до сих пор, даже спустя все эти годы.

— Где был Бог той ночью, госпожа Меллу? — произнёс Джоэл, прежде чем успел остановить слова. — Где был Бог, пока они убивали вашего дорогого ребёнка?

Где Он был, когда та чёрная машина забрала нас?

— Той ночью в этой церкви был Дьявол, — сказала она. — Но и Бог был тоже — держал Синтию в своих объятиях и плакал вместе с ней. Плакал за всех нас, господин Уокер, за всех нас. Пока мы смеёмся — Он плачет.

— Но Он — Бог. Почему Он ничего не сделал?

— Он сделал, — ответила она. — Он утешил мою девочку, забрал у неё весь страх и всю боль даже посреди чистого зла и любил её так, как она никогда и не думала, что возможно. Не только той ночью, но — вечно. Что может быть сильнее? Бог — не герой боевика, господин Уокер. Он нечто гораздо большее — настолько большее, что мы не в состоянии даже начать это понять. Там нет ненависти, нет насилия, гнева или осуждения. Только любовь. Любовь, превосходящая всё, что мы способны представить. Всё остальное — слабости, грехи и отговорки людей.

Джоэл вытер снег с лица дрожащей рукой. — Внутри меня есть эти вещи, госпожа Меллу... насилие и гнев... ярость.

— Вы думаете, мне незнакомы эти вещи?

— Нет, мэм. Но и мне причинили боль — и тем, кого я люблю. Не те же люди, что причинили боль вашей семье, — но такие же злые. Вот почему я здесь. Я хотел сказать Синди, что мне жаль, — и попросить у неё разрешения причинить боль этим людям. У меня больше нет выбора — это вопрос выживания, но мне нужно... нужно, чтобы она сказала, что это допустимо... даже если это только в моей голове.

— Почему вы ждёте этого разрешения от неё?

— Потому что она была хорошей. Она была особенной. Именно поэтому они её выбрали.

— И что заставляет вас думать, что это разрешение её даровать?

— Я знаю, что несправедливо даже просить об этом, но я тоже не герой боевика, госпожа Меллу. Я просто несовершенный и сломленный мужчина, муж, провинциальный журналист.

— Вы — испуганный ребёнок, пытающийся найти дорогу в темноте. — Она продолжала перебирать чётки. — Все мы такие.

— Они пытаются убить меня, госпожа Меллу.

— Вы писали в своей книге, что судмедэксперт установил: Синди боролась с нападавшими из последних сил, сопротивлялась до конца, пока они не убили её.

— Это правда.

— Тогда боритесь, господин Уокер. Из последних сил.

Это было не благословение Синди — но достаточно.

— Они вернули вас сюда, — сказала она ему, взгляд блуждал по его синякам, кровоподтёкам, отёкшему лицу и следам крови на куртке. — Они вернули вас сюда, чтобы убить.

— Кто?

Она посмотрела на деревья вдоль гребня над надгробиями.

Джоэл последовал за её взглядом.

Между деревьями что-то двигалось — но он не мог понять: что именно, и есть ли там что-то вообще. Небольшие тёмные формы, казалось ему, — медленно перемещающиеся сквозь занавеси снега, почти различимые, — потом исчезающие. Или это игра света? Как те существа прежде, — и всё же на этот раз что-то отличалось. Они казались ему странно знакомыми. Он уже видел их — не только в квартире Лонни и в коттедже Пита Фернандеса.

Джоэл видел их во снах.

Он обернулся к госпоже Меллу. Её не было. Он стоял на кладбище один — только что выпавший снег вокруг нетронут, кроме его собственных следов.

Глубокая тишина заполняла холодный воздух.

Спотыкаясь, он подошёл ближе к семейному надгробию Меллу, опустился на колени и принялся торопливо стирать остатки снега с его лица.

Перед ним открылось имя матери Синди с датами жизни.

Она умерла более двух лет назад.

Глава двадцать третья

Глаз. Он моргает. Медленно. Смотрит на него. Смотрит сквозь странный замочную скважину в форме пирамиды. Тает... расплывается... скважина исчезает постепенно, пока не растворяется совсем, открывая два тёмных глаза и женское лицо. Она стоит и смотрит на него, украшенная необычным, но поразительным украшением, разбросанным по лицу, как паутина, — всё чёрное и связанное воедино, единое целое. Пока она подходит ближе, тонкие цепочки и мелкие камни, кружки и треугольники и сложные крылья бабочек над каждым глазом приобретают всё более чёткие очертания.

Её глаза, густо обведённые чёрной подводкой и тенями, лишь усиливают дикую экзотичность. Её красота так же поразительна, как и внезапное появление в комнате, — она лишает его дыхания и уверенности. В этой женщине есть нечто одновременно притягательное и пугающее — нечто не совсем... правильное.

Голоса... их так много, они кружатся вокруг него на разных уровнях громкости. Человеческие голоса — и всё же они звучат механически и монотонно, будто зачитывают заранее подготовленный текст. Один мужской голос звучит громче прочих. Звучит так, будто мужчина проглотил битое стекло или горящие угли, — слова слишком хриплые и искажённые, чтобы разобрать их. Голос окружает его — словно отовсюду и ниоткуда, — смешиваясь с остальными…

На самом краю слышимости хрипящий голос наконец становится достаточно разборчивым, чтобы понять хотя бы отрывки.

«Сексуальное насилие первостепенно, поскольку оно сламывает субъекта и вызывает диссоциацию. Как только субъект запрограммирован забывать такие злоупотребления, его можно легче программировать забывать и другие вещи тоже…»

И вот он уже бежит. Бежит изо всех сил через открытое поле — солнце светит в спину, а над деревьями впереди собираются тёмные тучи. Освободившись от странной тёмной комнаты и женщины, он чувствует запах воздуха и тепло солнца, ощущает, как трава щекочет ноги. Кажется, за ним никто не гонится, — но он бежит, как будто гонятся.

«О чём мы говорим — это разновидность структурной диссоциации, когда оккультное встраивается в уравнение, чтобы вызвать компартментализацию  мозга. В ходе этого процесса должны совершаться сатанинские ритуалы, чтобы к субъектам и их альтерам могли быть прикреплены конкретные демоны».

К тому моменту, когда он добегает до деревьев, солнечный свет остался позади — там, в поле. Здесь, сразу за опушкой, темнее, холоднее и страшно — потому что этот лес недружелюбный. Это лес смерти, лес из сказок, которые читала ему мать.

«Раздробление личности вызывает компартментализацию памяти — травмы, слишком ужасной, чтобы осознать или переработать. Результатом является диссоциативное расстройство идентичности».

Дезориентированный и одинокий, он блуждает среди деревьев.

«Всё это сводилось — и всегда сводилось — к тому, чтобы обуздать силу тьмы».

Откуда доносятся голоса?

«Нашей тьмы... и их…»

И вот наступает тишина... слишком глубокая, чтобы происходящее было реальным.

Лес никогда не бывает таким тихим.

Если только рядом нет хищника...

Жуткие вопли разрывают тишину. Крики — детские крики — гонят его бежать снова, всё глубже в лес, пока нога не цепляется за что-то, и он взмывает вперёд, теряя землю под ногами и несясь по воздуху, пока лес мелькает вокруг смазанным пятном — а крики стихают, вновь поглощённые жуткой тишиной.

Он падает тяжело — на живот и грудь, выбивая из себя воздух. Лёжа на земле и корчась в поисках дыхания, он видит остальных — они стоят между деревьями впереди.

Лонни. Сэл. Дорси. Стоят в ряд, глядя на него с пустыми лицами. Четвёртый, наполовину скрытый деревьями, — тоже здесь.

Они обнажены — все, обнажены, — но почему?

Он ползёт к ним, но лес словно смывается. Как краска, смытая с холста под дождём, всё это соскальзывает в небытие и превращается в длинный узкий переулок — тёмный, грязный и опасный. Откуда-то сверху капает вода — с ржавых пожарных лестниц и побитых водосточных труб, — смешиваясь со стекающим грязным дождём.

Пока остальные идут по переулку, он ползёт за ними на животе.

Переулок выходит на длинную улицу — тёмную и грязную; ночью горят костры в бочках, разбрасывая искры и освещая разваливающиеся вокруг condemned-здания. Зона боевых действий, — думает он, — апокалиптическая.

Справа — большой участок, огороженный сеткой-рабицей, но рассмотреть подробности за ней не удаётся. За ней что-то движется — непонятно что.

Вокруг разбредаются другие — дети, — рассыпанные по улице и участкам, все в ужасающей грязи и запустении, одетые в грязные лохмотья, выглядящие так, словно прожили в этих ужасных условиях очень долго.

Сидя в заражённой луже под падающим дождём, грустная маленькая девочка, которую он не узнаёт, отводит грязь и дождевую воду с лица такими же мокрыми и грязными ладошками.  — Никто не придёт, ведь правда? — спрашивает она — большие карие глаза медленно моргают на него, глаза, в которых некогда жили невинность и прелесть.

Он продолжает ползти — и хотя хочет встать, не может. Едва хватает сил тащиться по скользкому и слизистому цементу, залитому дождевой водой, мусором и обломками.

— Никто даже не ищет, — говорит маленькая замарашка.  — Ведь так?

— Что я здесь делаю? — задыхается он.  — Что мы все здесь делаем?

Девочка прикрывает левый глаз рукой, а указательный палец другой прижимает к губам.  — Тс-с-с.

Он ползёт ещё через лужу под непрекращающимся дождём. Повсюду такая грязная вода. Справа кто-то или что-то хватается за секцию сетки-рабицы — с силой трясёт её и издаёт низкое рычание.

Свет ближайшего костра выхватывает из темноты ещё детей — сбившихся в кучу, наблюдающих за ним. В этом жутком месте — особая разновидность зла.

И оно довольно.

Ещё вопли агонии эхом разносятся по темноте и дождю.

Остальные — его друзья — по-прежнему здесь и по-прежнему обнажены, — но теперь стоят в конце улицы в сложных и пугающих головных уборах с изображением странных гибридов животных и демонических лиц.

И все они покрыты кровью.

Из-за его спины голос шепчет одно слово.

«Возрождение…»

Джоэл увидел его ещё издалека. Спасаясь от могилы и от того, что наблюдало из-за деревьев, он был уже на полпути вниз по склону, когда заметил: за его машиной припаркован старый, видавший виды «Джип Ренглер». Худой мужчина в длинном чёрном плаще-дастере, высоких ботинках и чёрной вязаной шапке прислонился к нему, скрестив руки на груди, — тёмная одежда отчётливо выделялась на фоне белизны.