Мы еще встретимся.

Мы встретимся во сне.

Андрас

– Говорят, он не в себе.

– Знаю. Какая трагедия…

– Похоже, его переведут. Он никого не слушает, не спит. Встает посреди ночи, все опрокидывает, снимает капельницу. Совершенно неуправляемый.

– Кто‐нибудь пытался…

– С ним бесполезно говорить.

– Ему давали успокоительное?

– Не раз. Но, похоже, этого хватает только на несколько часов. Каждый раз, когда просыпается, устраивает скандал. Как будто зациклился на самоуничтожении. Раны все время открываются, потому что он не может лежать спокойно. Если так пойдет и дальше, его переведут.

– А то, что говорят, правда? Что он сын Йорданова? Того самого Йорданова?

– Черт возьми, Бренда! Очнись! Ты что, не видела, что творится внизу? Эти чертовы репортеры чуть не устроили штурм у входа утром! Охрана теперь на каждом углу – и мышь не проскочит. Все как с ума посходили. Я видела, как одна из медсестер поправляла прическу в туалете.

– Господи!

– По телевизору сказали, ему предъявили обвинения по семи статьям. Грязная история. Он чуть собственного сына не убил.

– А как сейчас парень? К нему прислали психолога?

– Он не хочет с ним говорить. Он вообще ни с кем не разговаривает.

– Ну он ведь до сих пор в шоке: ранение, кровь на полу, отец в наручниках… Неудивительно, что тебя попросили присмотреть за ним.

– Он только и делает, что спрашивает о ней.

– О ней? О ком?

– Ты что, не понимаешь? О той девушке. Той, что была рядом с ним.

– Ах вот оно что!

– Мы уже много раз пытались объяснить ему, но…

Мне надоело их слушать. Они болтали еще долго. Я не обращал на них никакого внимания, пока до меня не донесся звук удаляющихся шагов – одна из них ушла.

Ручка двери опустилась. В проеме появилась женщина средних лет с двойным подбородком. На ней была форма медсестры, волосы мышиного цвета стянуты в хвост. Она уже собиралась войти, но застыла, встретившись со мной взглядом.

Я стоял у распахнутого окна, скрестив руки на груди. В моих глазах читался очередной вызов, а в больничной рубашке я выглядел так, как будто сбежал из психушки.

– Вы знаете, что отсюда все слышно? – мой голос рассек тишину, как щелчок хлыста.

Фрэнсис, моя медсестра, страшная сплетница, обожавшая совать нос в чужие дела, открыла рот да так и замерла, не зная, что сказать, а потом, чтобы выйти из положения, снова сорвалась на крик:

– Я вам уже тысячу раз говорила, что нужно лежать спокойно! Не заставляйте меня снова звать охрану!

– Так ведь ты моя охрана, разве нет?

– Это больница! Вы меня поняли? Здесь нельзя делать все, что вам вздумается!

Боже, она ведь права. В прошлый раз застукала меня с сигаретой и устроила настоящий скандал, но я лишь уставился на нее глазами безумца.

Я не шел на контакт. Из меня вышел никудышный пациент. Если меня до сих пор не вышвырнули отсюда пинком под зад, то лишь из‐за вспышек камер у стен больницы, да и врачебная этика требовала заботиться о пациентах, даже о придурковатых.

– Мистер Йорданов! – рев журналистов снова ворвался в мою комнату на первом этаже через открытое окно. Они уже несколько дней осаждали парковку, и я обернулся, глядя на них через плечо.

– Сюда! Мистер Йорданов, пару слов!

Я уже наговорил им достаточно, и слова те были далеко не цензурные. На этот раз я ограничился средним пальцем.

– Ведите себя как взрослый человек! – снова завопила Фрэнсис, она, казалось, увядала прямо на глазах, измученная попытками держать меня под контролем. – И закройте наконец это чертово окно!

Я сделал, как она сказала, захлопнул окно и обернулся к ней. И тогда заметил, что ее руки крепко сжимали спинку инвалидного кресла.

Я посмотрел на него так, будто хотел испепелить взглядом.

– Ты же не думаешь, что я туда сяду.

– Вас ждут на перевязку. Напоминаю: вы лежите здесь из‐за травм. Помните, что вам наложили двадцать пять швов или нет? – выпалила она.

Я уставился на эту металлическую ловушку, чуть склонив голову, потом поднял глаза – на лице Фрэнсис отразилась смесь злости и отчаяния.

Фрэнсис, Фрэнсис, Фрэнсис…

Милая Фрэнсис.

Она напряглась, когда я одарил ее наглой улыбкой. Отошел от окна, залитого июньским солнцем, и медленно двинулся к ней. Шаги спокойные, уверенные, движения выверенные. Я приближался, как прирученный хищник, с которого она не сводила глаз ни на секунду. Остановился прямо перед ее морщинистым лицом, возвышаясь над ней на целую голову. Она мне в матери годилась, но это не помешало мне тихо и соблазнительно произнести:

– Я весь твой, Фрэнсис.

Она покраснела как рак и ткнула в меня пальцем, пытаясь говорить связно:

– Даже не думайте меня обмануть! И перестаньте ухмыляться!

Разумеется, я этого не сделал. Продолжал улыбаться и послушно уселся в кресло как примерный пациент, спокойный, покладистый, даже насвистывать начал.

Эта тряпка, что они на меня натянули, давила в плечах, и у меня от нее чесалось все тело, но я вел себя смирно, пока она откатывала кресло назад. Через мгновение уже везла меня по коридору, как ручную обезьянку. Надо отдать должное – силы у нее хватало: я весил как минимум вдвое больше ее, но она не сбавила темпа ни на секунду.

Когда мы добрались до лифтов, Фрэнсис достала служебную карточку и нажала на кнопку. Закатила меня внутрь и выбрала этаж, на котором расположено отделение рентгенографии.

Я уставился на экран на стене лифта, следя за крошечными стрелками, индикаторами движения дверей. Руками вцепился в подлокотники и, как только прозвучал сигнал закрытия, рванул вперед. Оттолкнулся от ручек кресла и выскочил наружу за мгновение до того, как створки перекрыли бы путь к побегу.

Раны отозвались острой болью, в висках застучало от резкого движения; я пошатнулся, а из кабины лифта донеслась яростная ругань медсестры, поднимавшейся вверх на обследование.

Прощай, Фрэнсис!

Эта святая женщина обыскала весь госпиталь. Гналась за мной, будто одержимая.

На самом деле ей понадобилось совсем немного времени, чтобы сложить два и два и понять, куда я подевался, ведь было лишь одно место во всем здании, куда я мог направиться.

Клянусь, я даже почувствовал, что она приближается вихрем злости, будто стадо обезумевших антилоп гну мчится за мной, чтобы вернуть обратно.

И когда она ворвалась в комнату с перекошенным от гнева лицом, растрепанным хвостом и взглядом человека, который с радостью меня придушил бы, я не шелохнулся. Сидел там, где был. Мои ноги были скрещены на чужой кровати. Спина упиралась в пластиковое изголовье. Рука обнимала хрупкие плечи, и, надо сказать, их обладательница была куда послушнее меня.

Попробуй теперь отними ее у меня… ну же.

– Вон! Немедленно вон! – каркнула Фрэнсис.

Мирея подняла нежное лицо. Ее волосы защекотали мой подбородок, кончик носа коснулся шеи. Она посмотрела на меня бездонным взглядом, от которого перехватывало дыхание: ее черные глаза были полны жизни и сияли светом, украденным у звезд.

– Ты опять сбежал?

– Нет.

– Конечно сбежал! И я не собираюсь снова гоняться за ним по больнице и накладывать швы в третий раз! Это уже слишком! – взорвалась Фрэнсис. – Я иду к директору!

Фрэнсис ушла за подмогой, и я понял, что у меня остались считаные минуты. Меня уже перевели в другое крыло больницы, в отдельную палату, решив, что я слишком травмирован произошедшим и нуждаюсь в постоянном наблюдении. Впрочем, я не мог их винить: когда твой отец, вместо того чтобы играть с тобой в футбол, пытается располосовать тебя серебряным ножом для бумаг прямо перед девушкой, которую ты привел домой… ну, тут у любого произойдет сдвиг. Так что я их понимал, если честно, но даже в ошейнике и в клетке чувствовал бы себя свободнее.

– Ты не можешь вести себя как нормальный человек?

– В глубине души она меня обожает.

– Она бы скорее отдала тебя на съедение каннибалам.

Я глухо рассмеялся. Иногда смех все еще отзывался болью: кожа вокруг ран неприятно натягивалась, от каждого глубокого вдоха швы как будто расходились. Повязки были затянуты так туго, что я едва мог пошевелиться, и я был уверен: Фрэнсис так наказывала меня.

Милая Фрэнсис.

– Если будешь продолжать в том же духе, тебя выгонят.

– Все равно выгонят. Мои раны почти поверхностные. – Я взглянул на кактус, который кто‐то поставил на ее тумбочку. С тех пор как она призналась, что это тот самый Тимми, к которому она когда‐то собиралась «вернуться», мне казалось, что эта самодовольная колючка смотрит на меня с вызовом. – Где твоя мать?

– Поехала домой. Врачи ей посоветовали немного отдохнуть. Прошло уже несколько дней, но она до сих пор не отошла от того ужаса, через который прошла из‐за меня. – Мирея нежно провела пальцами по моему запястью. – Говорит, хочет с тобой поговорить. Узнала… ну, я рассказала ей, что ты пытался сделать ради нее.

– Господи, нет! Ты ей рассказала? – простонал я, оглядываясь вокруг будто в поисках спасения, на лице застыли упрек и бессилие.

Она посмотрела на меня так, словно иногда вообще не понимала меня.

– Конечно, рассказала. Обо всем. И Руби с Джеймсом тоже… Кстати, Руби принесла мне Twinkies18. Будешь?

Я цокнул языком с явным недовольством. Уже собирался сказать что‐то неприличное, но сдержался.

– Почему ты все время пытаешься накормить меня какой‐нибудь гадостью?

– Ну попробуй кусочек!

Я поддался, когда она буквально засунула эту сладкую дрянь мне в рот. Все слиплось – язык, зубы, даже мысли. Я только и думал, куда, черт возьми, подевались те больничные правила, когда разрешали приносить пациентам только бульон и картофельное пюре. Губы у Миреи сладкие, как сахар, но пристрастия у нее отвратительные.

– Ну как? Нравится?

– А можно запить это «Доместосом»?

– Идиот.

Я проглотил эту несъедобную массу и понадеялся, что добавки не последует. Мирея осторожно устроилась удобнее рядом со мной. Кровать была приподнята, чтобы ей было легче дышать, и боль не так мучила. Я всегда садился с противоположной стороны от капельницы с лекарствами. Обнимал ее осторожно и бережно, стараясь нигде не надавить. Мирея останется здесь еще довольно долго.

– Они все время называют тебя Йордановым. Это… странно.

– Я уже много лет не откликаюсь на эту фамилию, – пробормотал я, – и начинать не собираюсь.

– Мне тоже больше нравится Райкер, если тебе интересно.

Она опустила голову мне на плечо. А я просто вдыхал ее запах, слушал голос и убеждался, что сердце под больничной рубашкой бьется.

Она перебирала мои пальцы и рассказывала, что те два болвана, ее друзья, наконец‐то поцеловались. А для меня было достаточно просто слышать, как она дышит, чтобы забыть о кошмарах, которые снились по ночам, чтобы понять: вот единственное обезболивающее, на которое я согласен.

Каждый раз, закрывая глаза, я снова видел тот день. Опять чувствовал, как она падает мне на грудь. Снова переживал те чудовищные минуты, когда она угасала. И не понимал, где нахожусь.

Я вскакивал, опрокидывал все вокруг, вырывал иглу капельницы в бреду. Сознание все еще туманилось от ужаса, и я так отчаянно хотел увидеть ее.

Ее спасли буквально чудом. Вытащили, что называется, за волосы, ведь ее ноги уже ступали по небу целых полторы минуты. Она гуляла среди звезд, плыла сквозь их сияние.

Вычерчивала узоры в ночи, пока медики не кинулись к ней: остановили кровотечение и прижали к ее груди холодные пластины дефибриллятора. Мне понадобилось время, чтобы перестать вздрагивать от воспоминаний об этих разрядах, чтобы они не вырывали меня из сна.

Чтобы убедить себя по‐настоящему, что здесь, в этом мире, она по‐прежнему рядом, придает смысл каждому дню, заставляет ревновать к ее кактусу и пичкает меня всякой дрянью, говоря: «Только попробуй».

Я заметил, что в палате до странности тихо. Когда я только встретил ее, она почти всегда молчала, а теперь не замолкала ни на секунду. Приподняв бровь, я с подозрением посмотрел на нее.

Она чуть наморщила нос, из‐за приоткрытых губ виднелся краешек зубов. Она улыбалась.

– Значит, я твой маленький рай?

Я стиснул зубы. Что за…

Постарался не отводить взгляда, хотя плечи напряглись, и я почувствовал непривычное обжигающее покалывание на щеках. Молча обвел комнату глазами, но Мирея переплела свои пальцы с моими, решительно требуя внимания, и спросила:

– Ну?

Я упрямо уставился в одну точку и нахмурился, тогда она прижалась головой к моей груди, будто хотела сделать нашу близость еще ощутимее.

– Да, – с усилием ответил я.

– Не расслышала, – поддразнила она.

Теперь отвратительные сладости, которые она в меня запихивала, показались мне мелочью. Я злобно покосился на кактус, из которого торчал нелепый цветочек, и был готов поклясться, что он надо мной смеется. Подлый ублюдок!

– Да. Ты мой рай.

Комнату озарил яркий свет. Мирея улыбнулась, и ее глаза засияли радостью, как два прожектора. Эта улыбка – призыв быть счастливым, поверить в сказки со счастливым концом – убедила меня, что Стивен Кинг был прав: «Любовь – древний убийца».

– А ты – мой, – прошептала она. Если бы ее улыбка была рисунком, ребенок раскрасил бы ее, выходя за контур, искренне, порывисто, с восторгом, что вот‐вот прорвется наружу. – Везде и всегда.

Мое лицо оставалось непроницаемым. Но сердце, этот проклятый предатель, как с цепи сорвалось и бешено забилось. Я сглотнул, стараясь не выдать волнения. Я никогда не мог совладать с чувствами, когда дело касалось ее. Впрочем, Мирея всегда делала все, чтобы стать той самой бурей, перевернувшей мою жизнь.

– Я люблю тебя, Андрас. Люблю за пределами человеческих сил.

Она посмотрела на меня так, что смысл этого взгляда, наверное, могли понять только звезды, потом подняла голову и потянулась ко мне. Я наклонился и прижался к ее губам. Это был медленный, глубокий поцелуй, словно я пытался прикоснуться к ее душе́. Я провел языком по ее губам, запомнил их форму и вновь поцеловал, чтобы на вкус ощутить то самое чувство, которое она пробудила во мне много лет назад на улице своим взглядом и лицом, на которое мягко падал снег.

Мы были далеки от выздоровления. Мы еще не обрели ни покой, ни внутреннее равновесие, наши шрамы не зарубцевались.

У меня все еще была куча проблем, а она только начинала понимать, как, черт возьми, жить в этом мире. Нам еще предстояло справиться с некоторыми переживаниями – не дать им поглотить нас, лишить аппетита, голоса и сна. Нам предстояло научиться не сдаваться при мысли, что даже самое прекрасное обязательно когда‐нибудь заканчивается.

Но, может быть, под тем дождем можно было и танцевать. Вместе. И смерть мы победили. Да, черт побери, именно так.

Мы попробовали небо на вкус. Перекидывались остротами через дуги созвездий. Купались нагишом в Млечном Пути, сушились под дуновением солнечного ветра, видели, как туманности принимают форму наших снов.

Мы узнали, что рай существует, и он вовсе не совершенен, нет, к черту это. Он именно такой, как надо.

Рай маленький, и часто он прямо перед тобой. Иногда бесит тебя, бывает ворчлив, строит из себя недотрогу, его сияние ослепляет, иногда его приходится держать крепко. Иногда – заслужить. Но именно поэтому он единственный для нас. И именно поэтому он будет всегда всем тем, что невозможно заменить.