Полтора года спустя

– Думаете, ему понравится?

– Конечно понравится.

– О боже… Может, это все же перебор?

Мы повернулись к Джеймсу. Я слегка оскорбленная, Руби – с возмущенным возгласом. Он втянул голову в плечи, как всегда, когда оказывался в меньшинстве, что, впрочем, случалось нередко.

– Ну или он убежит сломя голову, или женится на тебе. Третьего не дано. Я бы, пожалуй, сбежал.

– Ты, как всегда, ничего не понимаешь. Тебе вообще неизвестно, что такое романтика, – фыркнула Руби и недовольно задрала нос.

Джеймс посмотрел на нее с видом обиженной старой девы и сунул руки в карманы.

– Я умею быть очень романтичным.

– Ага. Напомню, ты предложил встречаться, протянув мне мармеладное кольцо из пачки чипсов с паприкой.

– Но я же тогда поцеловал тебя так, что у всех дыхание перехватило! – возмутился он, с гордостью вспоминая тот судьбоносный момент, когда он больше года назад распахнул дверь женской раздевалки и, несмотря на вопли и посыпавшийся на него град обуви сотрудниц клуба, подошел прямо к Руби, в удивлении замершей у своего шкафчика. Он поцеловал ее под хор возмущенных криков, тут же сменившийся восторженным визгом, и они слились в горячем поцелуе на глазах у всех. Остальные свистели и крутили над головами футболки.

– Все потом говорили, что это было как в кино.

– Да‐да, ладно, – согласилась она, делая вид, что ей все равно, хотя очевидно, что она все еще таяла при виде Джеймса. Он мог бы показать ей домик из спичечных коробков, и она все равно сочла бы это шедевром современного искусства.

– Просто ты не можешь смириться с тем, что кто‐то романтичнее тебя. Так лучше?

– Джейми. – Тоненький голосок привлек наше внимание. Две перепачканные краской ладошки держали лист, испещренный каракулями: оранжевый человечек с улыбкой, похожий на перевернутый треугольник. У него были уши и усы, как у кота. – Смотри, это ты.

Он издал протяжное, очень убедительное «Вау!», а потом, довольно подмигнув нам, добавил:

– Я ей нравлюсь.

– Ей все нравятся, даже Мирея.

– Эй! – возмутилась я.

Я погладила Олли по голове, но она тут же вывернулась, стоя в полосатых гольфиках, которые я надела на нее утром.

Теперь, когда ей было уже три с половиной, она не сидела на месте ни секунды: крутилась как юла, бегала по дому, воровала мою косметику, чтобы рисовать на стенах, и бесконечно щебетала свои «почему?».

«Почему солнце желтое? Почему птички летают? Почему нельзя есть мороженое на завтрак? Почему Энди так долго торчит в ванной, когда ты принимаешь душ?»

Этот проказник Энди прикрыл лицо рукой и тихо рассмеялся, когда она задала последний вопрос, а я покраснела до корней волос.

У Олли появился воображаемый друг по имени Арнольд, с которым они постоянно пускались в приключения. А ее любимый мультфильм – «Принцесса‐лебедь».

Она сходила с ума по этому идиоту, принцу Дереку, но мы над этим работали. В конце концов, отчасти в этом была и моя вина.

– Не влюбляйся в меня, крошка, – сказал Джеймс и подмигнул Олли, как настоящий сердцеед, – я для тебя слишком взрослый.

– Вам уже пора, – я посмотрела на экран телефона и поняла, что времени осталось в обрез. – Он вот‐вот будет здесь.

– Да, но ты хотя бы переоденься. Эта толстовка ужасна.

Я гордо посмотрела на него поверх надписи «Доброе утро, и пошли все на хер» и с трудом сдержала «Еще чего?» в ответ.

Наконец Руби вытолкала Джеймса за дверь, на прощание помахала мне и заставила пообещать, что я обязательно позвоню и расскажу, как прошел вечер. Олли в это время снова засеменила в сторону кухни, и в водопаде ее рыжеватых волос отразились последние отблески ноябрьского заката.

С каждым днем она все больше напоминала Коралин. Они были похожи в каждой мелочи – в мимике, в движениях. Мое присутствие часто сбивало ее с толку. По мере взросления Олли начала понимать, что я ни ее мать, ни сестра, хотя когда‐то я перестала быть для нее Ола и стала Эя.

Но возвращение Коралин в ее жизнь поколебало ту особую привязанность, что когда‐то Олли испытывала ко мне.

Прогулки в парке, выходные, проведенные вместе с Коралин, восстановили ту близость, которую Олли так отчаянно раньше искала во мне. Со временем это расставило все на свои места в ее памяти, и ей стало сложно понять, кто я для нее.

Теперь она улыбалась мне не так, как раньше, не бежала ко мне обниматься, не смотрела с тем обожанием, от которого у меня сжималось сердце. Я понимала, что она взрослеет, и это естественно, что ее чувства и отношение к людям меняются, и все же для меня она все равно оставалась той самой маленькой девочкой.

Когда‐то мне было бы все равно. Но теперь…

Я вздрогнула, заслышав скрежет ключей во входной двери. Сердце бросилось вскачь, как взбесившийся жеребенок, – Андрас пришел. И наверняка столкнулся с той парочкой в коридоре.

Я лихорадочно огляделась по сторонам, раздумывая, не спрятаться ли, кинулась на кухню, потом в коридор, запуталась в собственных ногах и в конце концов застыла посреди комнаты как полная идиотка, чувствуя себя пойманной с поличным, когда послышался скрип двери. Она открылась, и в квартире воцарилась гробовая тишина.

Как и в другой раз, он застал меня посреди своей гостиной: красная как рак я замерла, сцепив руки перед собой. На лице застыло виноватое выражение. А на стенах – безумный калейдоскоп.

Андрас моргнул и остановился на пороге. Я снова украсила его квартиру всем, чем вздумалось, и теперь он разглядывал этот хаос с той самой наглой ухмылкой, от которой я, к своему несчастью, всегда теряла голову.

Куда ни глянь – наши совместные фотографии, дурацкие гирлянды, распечатанная переписка со смешными сообщениями из моего «Избранного». Помятые записки, что он оставлял по утрам, пока я еще спала; названия наших любимых песен, приколотые цветными кнопками; фразы, ставшие «нашими», – они напоминали мне каждый день, какой абсурдной и прекрасной была мелодия, что только он умел пробуждать в глубине моей души.

От одной стены к другой тянулась рождественская гирлянда с карточками «наших» дат – я взяла ее из коробки с украшениями.

– П-п‐привет, – пробормотала я, как вор, которого застукали на месте преступления. Я понадеялась, что он не сбежит в ужасе, и выдавила нервную улыбку. – Сегодня двадцатое ноября. С днем рождения!

Андрас не шелохнулся, рука продолжала сжимать дверную ручку, он стоял неподвижно, словно статуя, и смотрел на меня голубыми глазами. От его взгляда у меня по коже побежали мурашки, сбивая меня с толку.

Вдруг я поймала себя на мысли, что Джеймс был прав: пожалуй, я слегка переборщила. Но было уже поздно – нормальной меня он все равно не сочтет.

– Я знаю, ты не любишь всякие безделушки и прочую ерунду, – начала я, пытаясь хоть как‐то снять напряжение. Он молчал, и я не имела ни малейшего понятия, что творилось у него в голове. – Я не знала, что тебе подарить, потому что мне казалось, что все недостаточно хорошо для тебя. Я думала об этом днями и ночами, ломала голову… Мне хотелось, чтобы ты почувствовал себя особенным, чтобы увидел себя таким, каким тебя вижу я, чтобы почувствовал, как сильно я тебя люблю. Вот я и решила показать тебе, как счастлива, что ты существуешь.

Господи, какой позор! Мне до одури хотелось все бросить и сбежать, спрятаться под плюшевыми медведями Олли. Но я заставила себя остаться, пусть и выглядела полной идиоткой, и попытаться объяснить, как он пробрался в этот пустой враждебный уголок, который назывался моим сердцем.

– Это мы. Каждый момент, который мы прожили вместе. Только, пожалуйста, не смейся… Видишь, если идти по огонькам гирлянды, все в хронологическом порядке. Ты впервые купил мне завтрак – я указала на записку с надписью «Зверушка». Я тайком сохранила ее и теперь умирала от стыда. – А вот – осталась у тебя ночевать и съела твою «Нутеллу»… – еще один смятый клочок бумаги, исписанный моим корявым почерком.

– Здесь – билет с нашего первого похода в кино. Очередной «Форсаж», на который ты потащил меня, потому что там «тачки офигенные». А вот это – прошлое Рождество, в доме твоей мамы, когда я подарила тебе ужасный шарф, который ты заносил до дыр. Здесь – момент, когда Олли начала ходить. Она шла к тебе. Ты тогда так мило улыбнулся, что я просто не могла не сфотографировать. А это я оставила отпечатки обеих рук у тебя на спине пеной для бритья, чтобы изобразить белые крылья. Это все – когда мне было так хорошо рядом с тобой. А вот это – когда мы ссорились, а потом мирились. Как видишь, немало, но все же… – Я прокашлялась, запутавшись во всей этой ерунде, и попыталась не потерять нить. – Это каждый миг, связанный с тобой, каждое теплое воспоминание, каждая мелочь – я берегу их. Ты огромный, сложный, иногда немного странный, но настолько яркий, что озаряешь все вокруг. Ты состоишь из множества надломленных мгновений, и некоторые из них я потихоньку выудила из тебя… И, может быть, я могла бы просто купить тебе какой‐нибудь глупый брелок, вместо того чтобы вести себя как сумасшедшая, разукрашивая твою квартиру, пока тебя нет дома, но… Ну ты понял, – подвела я итог. – С днем р‐рождения!

Меня вдруг очень захотелось, чтобы он и вправду сбежал. Я даже подумывала выгнать его или притвориться, что это всего лишь шутка, рассмеяться и сказать, чтобы не обращал внимания на этот бардак, что это, мол, школьный проект Олли… Хотя ей до школы еще как до Луны. Только теперь я поняла, насколько жалкой и детской выглядела моя затея. Но я никогда не умела толком показывать свои чувства.

Андрас не двинулся с места. Он смотрел на меня через комнату ледяным пронизывающим взглядом. Я почти физически почувствовала, как воздух вокруг нас сгущается, и, если бы он продолжил молчать, то я, наверное, просто задохнулась от того, как быстро билось сердце.

Нужно признать, кто‐то там, наверху, явно решил повеселиться. Чтобы послать в этот мир такого, как он, нужно было обладать настоящим чувством юмора. Иногда среди ночи я касалась его носа пальцем, просто чтобы убедиться, что он настоящий, с нереально красивым лицом и непослушным сердцем – он морщился и отворачивался.

Наконец Андрас отлип от дверного косяка и подошел ко мне. Он двигался с той же ленивой грацией, что и всегда, и, когда остановился рядом со мной, я посмотрела на него.

– А тот случай, когда ты пожелала мне мучиться поносом, вошел в твой список? – спросил он.

Я сглотнула ком в горле:

– Этого здесь нет.

– А когда запустила в меня резиновой уточкой?

– Тоже нет.

Он провел рукой по моим волосам, и я ощутила его дыхание на щеке.

– А те разы, когда ты посылала меня к черту?

– Здесь не так уж много места…

На его лице заиграла улыбка, он склонил голову набок:

– Значит, многое пропущено…

– Я старалась, как могла.

– Ммм…

Я посмотрела на его губы, и у меня слегка задрожали колени. Сердце грозило выскочить из груди, переполняя меня жгучим желанием поцеловать его, раствориться в нем, нырнуть в его северное сияние и больше не возвращаться. Он обхватил мое лицо руками, теплые пальцы скользнули по щекам, и я вздохнула, будто все это происходило впервые.

Хотя прошло уже больше года, мы все еще приходили в себя. Но все было не так уж плохо.

Мама больше не пела. Да, она отказалась от своей мечты, но выглядела умиротворенной, часто приезжала ко мне и снова начала жить нормальной жизнью.

В Milagro’s ничего не изменилось: Кристин меня ненавидела, Зора, как обычно, кричала, но чаевые были щедрыми.

Джеймс и Руби то сходились, то расходились – запутанная история, но, в общем, ничего необычного.

Андрас недавно начал ходить к «одному типу» – так он его называл.

Хотя, по правде, дела у них шли не особенно гладко. В первый раз Андрас ушел, хлопнув дверью и послав к черту всех, кто попался ему на пути.

Мне буквально пришлось притащить его обратно за ухо, чтобы он извинился за свое поведение, но больше я не вмешивалась: знала, что нельзя заставить человека открыться, если он сам этого не хочет.

Андрас порывист, раздражителен, неуправляем. Годы равнодушия и жестокости, когда ему отказывали в любви и тепле, сделали его недоверчивым, жестким, острым, как лезвие гильотины. В нем почти не было места для мягкости или уступчивости, и каждый, кто пытался приблизиться к нему, рисковал порезаться.

Он вернулся в тот кабинет с видом человека, приговоренного к электрическому стулу, и целых три раза сидел молча, с яростью уставившись на психотерапевта напротив, будто он силой заставил Андраса прийти. Однажды Андрас вскочил, собираясь снова уйти, но потом вспомнил, что все равно придется платить за сеанс, и сел на место еще более злой, чем прежде.

Я не питала особых надежд, что он станет ходить туда и дальше. В глубине души я никогда не верила, что существует универсальный путь к исцелению. Моя мать была кометой, пронесшейся по небу между чужих искалеченных судеб, одной из тех, кому повезло больше, чем другим. Она стала редким исключением, ведь не всегда даже самые добрые намерения способны исправить прошлое.

Но я все равно ценила, что он старается – ради себя, ради Олли.

Я не знаю, сможет ли он когда‐нибудь простить себя.

По ночам ему иногда снились кошмары: в некоторых я просила его принести что‐то из комнаты, и, когда он открывал ящик, видел там то, что когда‐то отнес своей матери.

Мы собирали осколки наших душ, и нам предстоял долгий путь. Но, в сущности, у нас все впереди. Наша история только начинается.

А случится ли счастливый конец, зависит от того, где остановить повествование.

Андрас опустил ворот моей толстовки и нежно поцеловал меня в плечо. Я закрыла глаза, наслаждаясь мягким и обжигающим прикосновением его губ.

– Я тебя… – произнес он с лукавой улыбкой, но, встретившись со мной глазами, осекся, смутившись, как будто его поймали за чем‐то неприличным. Он отвел взгляд, смотрел по сторонам – куда угодно, только не на меня. – Тоже люблю. Немного.

Я нахмурилась, поджала губы и посмотрела на него исподлобья.

– Как это немного? – возмутилась я, вспомнив, чего мне стоило первой признаться в любви.

То, как мы говорили друг другу нежности, всегда походило на перепалку. Я знала, что он не любит показывать слабину, и, надо признать, иногда он все же старался быть милым. Но мне все равно ужасно хотелось его придушить.

– Ну немного. Не так уж сильно. Очарование – точно не твоя сильная сторона, – ответил он, глядя на меня с обычной нахальной ухмылкой.

Я прищурилась:

– Благодари судьбу, что сегодня твой день рождения, а то я швырнула бы в тебя еще одну уточку.

Он рассмеялся. Я часто заставляю его смеяться. Это то, что я больше всего любилю в наших отношениях.

Совершенно очевидно, что Андрас на самом деле находит меня очаровательной. Просто выражает это… по‐своему.

– Твоя сестра на кухне, – предупредила я.

Но он оставил еще один поцелуй на моей шее, затем на подбородке. А я, пятясь, повела его через гостиную, держа за цепочку с кулоном «роза ветров». Несмотря на его внушительные габариты, он послушно шел за мной, пока мы не уперлись в стену, он наклонился и поцеловал меня в губы.

И внутри снова вспыхнуло то самое чувство счастья, от которого на сердце становилось так легко, а душа летала, как на крыльях. Та невидимая сила, что связала нас двойной нитью сначала в детстве, потом уже взрослыми, соединила наши жизни. Я ощущала серебристые нити между пальцами, между ресниц, на коже; они сплетались в кружева вдоль позвоночника, обвивали мои шрамы, вышивая узоры на губах и заполняя каждую частичку сердца.

И это… это, пожалуй, идеальный момент, чтобы закончить историю, потому что в глубине души я всегда знала – нас связало не провидение, не судьба. Никто не писал сказку, где для меня все предначертано.

Нет, это нечто иное, более мощное. То, чему невозможно противиться. То, что могло случиться только между такими, как мы.

Наши раненые души встретились и столкнулись как цунами, обрушившееся на коралловые рифы.

Землетрясение, расколовшее свод небес, уничтожило галактики и разорвало полотно мироздания, только чтобы обнажить сияющее чудо, спрятанное в нас.

Наша история тоже в своем роде маленькое чудо.

Может быть, именно это и происходит, когда падший ангел встречает ураган. Наверное, так и рождаются те самые необъяснимые Аркадии.

Неважно, как это стало возможным. Имело значение только одно: что бы ни принесло будущее, мы все равно найдем свой способ заставить звезды заплакать.