Но ты люби. Люби всегда, даже если сердце разбито.

Я словно очутилась в плену заклятия, прекрасного и невероятного. Тело больше не слушалось меня, легкие забыли, как дышать. В голове все смешалось: обрывки мыслей и воспоминаний, вызывающих странное чувство сладостной боли.

– Что… Что… – дыхание сбилось, пульс участился.

Андрас медленно повернулся, и в тусклом свете на его обнаженной груди в ложбинке между ключицами блеснул серебряный кулон на той самой цепочке, которую я заметила под его одеждой в новогоднюю ночь, но только теперь смогла рассмотреть. Это моя «роза ветров»!

Я уставилась на нее, не веря своим глазам, и поняла, что все это время, все эти месяцы он носил ее на шее. Снимал только тогда, когда кто‐то мог увидеть, прятал от всех, даже от меня, опасаясь, что я узнаю, что с ней стало. Он носил ее, даже когда я кричала на него, когда мы воевали друг с другом, когда вернулась Коралин, когда я поцеловала брата Джанин.

Мы ругались в коридоре, и он специально повернулся так, чтобы я не заметила кулон, ведь, несмотря на всю ненависть, которую мы выплескивали друг на друга, он так и не снял его.

– Как ты смеешь… – Я должна была заплакать от радости, броситься к нему, обнять, прижаться всем телом, но мои дрожащие руки сжались в кулаки. Растерянность сменилась яростью и болью. Я подошла к нему и с неожиданной яростью схватила кулон, заставив его наклониться ко мне. – Как ты смеешь носить это после того, как исчез, не сказав ни слова? Как ты можешь?

Андрас молчал. Он впился в меня глазами, будто все эти месяцы ждал возможности снова увидеть мое лицо. Он смотрел на меня с такой нежностью, которую не могла заглушить даже моя злость.

– Я вернулась домой, а тебя нет! Узнала, что ты уехал, от Кармен. И теперь ты появляешься здесь, будто ничего не случилось. Все эти месяцы мы и понятия не имели, где ты пропадал! – я повысила голос. – Скажи хоть что‐нибудь!

– Ты стала еще красивее, чем в тот день, когда я видел тебя в последний раз.

Я отдернула руку, будто обожглась. От звука его низкого голоса сердце екнуло, и я сразу же отошла от него. Сжала зубы и закрыла глаза от боли, чувствуя, как бешено вращалась стрелка внутри механизма моей души.

– Только не вздумай вешать мне лапшу на уши. Даже не начинай!

Андрас смотрел на меня, и его взгляд оказался самой мучительной и самой желанной пыткой на свете.

– Ты разбил мне сердце! – прокричала я, словно не мечтала все эти месяцы увидеть его, прикоснуться, поцеловать снова, словно не сходила с ума от того, что его нет рядом. – Я все время плакала, гадала, что произошло, и думала о тебе каждую секунду! Все спрашивали, куда ты подевался, но единственный человек, которому ты хоть что‐то сказал, была Зора, а не я! – Я с трудом сдерживала слезы, накопившиеся эмоции рвались наружу. – Ты не дал мне возможности понять, ни одной причины простить. Просто исчез, заставив возненавидеть тебя.

В другой жизни, все произошло иначе: я улыбнулась бы и бросилась ему на шею. А он клялся, что пытался связаться со мной, отправлял сообщения, но они не доходили, что он сделал все, чтобы объяснить, почему ушел, и попросил бы прощения за то, что меня бросил.

Но это не наша история.

– Ты говорила, что забудешь меня, – он медленно приблизился, воздух словно вибрировал от его шагов. – Ну и как, получилось?

К горлу подступил ком, я с трудом смогла сглотнуть. Моя душа затрепетала, когда он подошел настолько близко, что я вновь почувствовала насыщенный, манящий запах его кожи, увидела четкие черты лица и такие знакомые полные губы, которых мне не хватало больше всего на свете. Он наклонился ближе, и ресницы отбросили тень на скулы, делая его взгляд еще глубже.

– Ты снилась мне каждую ночь. В этих грезах ты была со мной.

– Лжец, – хрипло прошептала я и отшатнулась, словно от удара. – Какой же ты лжец!

– Мирея!

– Я больше ничего к тебе не чувствую. Смогла идти дальше. Все, что я к тебе испытывала, ты уничтожил.

Андрас, замерев, смотрел на меня.

– Я тебе доверяла, – прошептала я, – думала, что‐то для тебя значу. А ты воспользовался удобным случаем, чтобы исчезнуть без объяснений. Я боялась, что с тобой что‐то случилось. Искала тебя повсюду, ждала, молилась, чтобы ты позвонил или хоть что‐то написал, хоть что‐нибудь! Но правда в том, что ты просто решил избавиться от меня, как трус, не найдя в себе смелости сказать мне это в лицо. – Слезы катились по моим щекам. – И ты все разрушил.

Его взгляд стал отрешенным и непроницаемым. Во мне боролись разные чувства, на миг мне захотелось, чтобы он схватил меня за руки, крепко прижал к себе и поцеловал. Чтобы заставил забыть о гордости, о боли, которую мне причинил, о голосе в голове, твердившем, что я никогда ничего для него не значила, иначе он не бросил бы меня. Чтобы вернул к жизни мое сердце, застывшее в ожидании, почувствовал любовь, в которой я даже не успела ему признаться, осушил слезы, что я лила в надежде, что он все‐таки вернется ко мне.

Андрас выпрямился, словно признавая границу, которую я провела между нами. Взлохматил мокрые волосы и скривил губы в улыбке. Он засмеялся глухо, с горечью, словно сам себе нанес удар ножом. Облизнул влажные губы и провел рукой по волосам.

Он все так же великолепен. Мягкие растрепанные кудри, ставшие чуть короче, открывали взгляду мощную шею и падали на лоб, подчеркивая густые брови и чарующие свирепые глаза. Он вроде как загорел, но его красота по‐прежнему поражала до глубины души, стоило только посмотреть на него дольше одного удара сердца.

Я задыхалась от осознания, как сильно мне его не хватало. Слишком долго я ждала этого мгновения, слишком часто представляла нашу встречу. Мне хотелось оказаться в его объятиях, прижаться всем телом, осыпать поцелуями и дать обрушиться шквалу эмоций, как лавине, сходящей с гор.

Как я могла подумать, что такой парень, такой мужчина из всех женщин на свете мог выбрать именно меня?

– Почему ты вернулся?

– Поехали со мной в одно место.

Андрас посмотрел на меня. На его мрачном лице застыла улыбка, казалось, он даже не услышал мой вопрос.

– Поехали со мной, – повторил он.

Я посмотрела на кулон у него на шее.

– Зачем?

– Поймешь, когда приедем, – ответил он и неуверенно сделал пару шагов в мою сторону. – Это моя последняя просьба. Потом я оставлю тебя в покое, – прошептал он. – Исчезну навсегда, ты больше никогда меня не увидишь.

Грудь сжалась от острой боли, будто что‐то впилось между ребер изнутри. Я не понимала, почему мы с ним снова и снова раним друг друга, не находим нужных слов, хотя требовалось просто сказать: «Прости», почему решили, что бежать легче, чем остаться.

«Нет, – закричало мое сердце в отчаянии, – не делай этого. Не исчезай снова. Если уйдешь, стрелка опять остановится».

Но прежде чем я успела что‐то сказать, он поднял с пола футболку и пошел переодеваться.

Через несколько минут я сидела с ним в машине, вспоминая это почти забытое ощущение. В салоне пахло кожей и резиной, и от этого нахлынула такая ностальгия, что я буквально всем телом чувствовала присутствие Андраса рядом.

Я не знала, куда он везет меня. Мы мчались по трассе, и он не сказал ни слова, но было ясно: куда бы мы ни направлялись, это место находилось далеко за городом.

Я старалась сидеть спокойно, но находиться так близко к нему оказалось непросто. Руки дрожали, мысли путались, Мне так сильно хотелось дотронуться до него.

– Где Олли?

– В безопасности. Она с Катей.

– С Катей? С той девушкой, которую я видела в кабинете у Зоры?

– Катя – дочь Сергея. Мы с ней, можно сказать, выросли вместе.

Андрас переключил передачу и свернул на съезд, мокрый от дождя. Я прокручивала его слова в голове и вдруг поняла, как мало знаю о его прошлом. Замолчала и больше ничего не спрашивала.

Мы выехали на извилистую дорогу, на которой движение было спокойным. Проехали еще минут тридцать, пока пейзаж вокруг не начал меняться: зелени стало больше. Редкие дома и больница казались одинокими на фоне природы.

Машина сбавила скорость. Андрас вел ее спокойно, уверенно повернув пару раз, и у меня сложилось впечатление, что он отлично знает эту дорогу.

Я решила, что мы едем туда, где он уже бывал не раз. Но когда автомобиль остановился перед оградой, я потеряла дар речи. Перед нами возвышались бронзовые ворота, украшенные изящными завитками, образующими цветочные узоры, переплетавшимися с элегантными буквами из металла. Между листьями и бутонами я различила надпись Magnolia Manor15, будто бы выгравированную искусным ювелиром. А на самой вершине этой величественной ограды сияла большая буква R16.

– Где мы? – спросила я растерянно.

Андрас опустил стекло, нажал на кнопку, и тяжелые створки распахнулись, словно крылья гигантской бабочки. Машина плавно двинулась вперед по гравию, и хруст камней под колесами слился со стуком последних капель дождя по ветвям деревьев. У меня возникло ощущение, будто я попала в сон.

Мы оказались перед огромным поместьем в стиле модерн, утопающим в гуще цветущих деревьев, освещенных лучами солнца, робко пробивавшихся из‐за облаков. Магнолии были повсюду, наполняя воздух сладким пьянящим ароматом, смешанным с запахом влажной земли. Этот пейзаж словно сошел со страниц сказки. Сотни крупных бутонов, усыпанных каплями дождя, раскрывались один за другим, а темные глянцевые листья подчеркивали их хрупкую красоту. Все вокруг казалось нереальным.

Машина остановилась. Я вышла и залюбовалась высокими арочными окнами и террасой с изящной балюстрадой, тянувшейся вдоль периметра дома.

– Это…

– …Резиденция Райкеров, – перебил Андрас, закрывая дверцу. – Досталась мне в наследство от матери. – Он перевел взгляд за густую живую изгородь, обозначавшую границы участка. – А там, рядом, вилла Йордановых.

Я заметила еще одну машину, припаркованную возле нашей, мне она показалась знакомой – в ней обычно ездила Зора.

Я не стала задавать вопросов и последовала за ним. Внутри полы из полированного дерева сменялись мозаикой в пастельных тонах, а стены покрывали светлые фрески с изображениями природы. Это место было полно красоты и спокойствия.

– Андрей!

Я вздрогнула. Нам навстречу шла полная женщина с седыми волосами и румяным лицом. На ней была белая блузка, жилет и юбка в цвет, подол которой она придерживала, чтобы не запнуться.

– Опять приехал, не предупредив!

– Привет, Динка, – ответил Андрас.

Я уставилась на него, не скрывая удивления. Он правда понял, что она только что сказала?

– Не предупреждаешь, – повторила она на языке, который я наконец‐то поняла. – Я стираю. Я убираю. Все держу в чистоте. А ты ни слова!

Акцент у нее был такой же, как у Сергея, хоть английский она знала хуже. Они даже внешне были похожи, и я вдруг поняла, что семьи Андраса и Зоры связывало гораздо больше, чем просто дружба.

– Какая же ты сварливая, – усмехнулся он. – Неужели не рада меня видеть?

Она слегка потрепала его по щеке:

– Думаешь, я все тебе прощу только потому, что ты красивый? Какая я несчастная! Сергея вижу чаще, чем тебя! Ты… – она осеклась, заметив меня, и застыла с таким выражением лица, что я даже испугалась. – Ты привел девушку?

Я густо покраснела. Инстинктивно спряталась за широкую спину Андраса, но он тут же вытолкнул меня вперед, чтобы женщина, которая, видимо, управляла поместьем, могла лучше меня рассмотреть.

– Не пугай ее. Это Мирея, так звали Королеву чудес.

Щеки вспыхнули еще сильнее. Зачем он это сказал?!

– Ох, она хорошенькая, как куколка! – воскликнула женщина, наклоняясь ко мне с гордой материнской улыбкой. – Андрей, ты привез ее познакомиться, потому что женишься?

Андрас рассмеялся, в голубых глазах вспыхнули искорки, а серебристый смех прозвенел в воздухе, словно взмах крыльев бабочки.

– Если я когда‐нибудь соберусь жениться, ты узнаешь об этом первой, – сказал он с улыбкой и посмотрел по сторонам. – Мы просто приехали прогуляться.

– Я приготовлю полдник, как делала тебе в детстве! Мирея, тебе нравятся ванилице?17 Печенье с вареньем?

Я кивнула, смущенная ее заботой. Она деловито хлопнула себя по бокам и направилась туда, где, видимо, находилась кухня.

– Радинка меня буквально вырастила, – пояснил Андрас. – Она работала у Йордановых еще до моего рождения. Заботится о доме матери с тех пор, как отец нанял целый штат прислуги для своего поместья.

– Она тоже родственница Сергея?

– Сестра. Много лет назад, когда устроилась к нам домработницей, она спросила у моего отца, не найдется ли у него места и для ее брата. Октавиус Линч, отец Зоры, как раз искал шофера, который заодно мог бы быть телохранителем для его дочери, учитывая, насколько они были богаты. Так Сергей и оказался у них на службе.

– Это его машина снаружи?

– Он часто заезжает навестить Динку. Наверное, сейчас где‐то дремлет.

Я последовала за ним, когда он снова двинулся вперед.

– А ты говоришь по‐сербски? – спросила я.

Нам повстречались работники, вежливо кивнувшие нам при встрече.

– Ммм… не совсем. Но понимаю прекрасно.

Когда он рассказывал о происхождении своего отца, я как‐то не подумала, что он, возможно, привык слышать дома разные языки. Как‐то глупо удивляться этому.

– Ты все это время провел здесь?

– Нет. Здесь я бываю очень редко. Но этот дом – мой.

Андрас остановился перед распахнутыми стеклянными дверями. Из сада, похожего на волшебное королевство, веял прохладный ветерок. Я подошла ближе и заметила, что Андрас, не мигая, уставился на что‐то вдали. Я проследила за его взглядом – среди розовых и белых бутонов что‐то блеснуло.

Сердце болезненно сжалось. Я неуверенно посмотрела на Андраса и пошла вперед. Мокрая трава мягко пружинила под ногами, пока я осторожно поднималась на небольшую возвышенность в углу парка. Под самой пышной магнолией, чьи ветви, казалось, соединяли небо и землю, белела небольшая плита.

Я молча подошла к ней. Могила была так хорошо ухожена, что я невольно подумала: о ней заботятся каждый день, не позволяя мху и времени оставить свои следы.

Мать Андраса безмятежно спала вечным сном в окружении мягких лепестков, опавших с магнолии. Я наклонилась, заметив, что рядом лежал целый нераспустившийся бутон. Ткань на коленях промокла, но я не обратила внимания: осторожно взяла цветок в руки и положила прямо под ее именем, очищая мрамор от налипших после недавнего ливня листьев.

– Говорят, магнолия символизирует стойкость. – Мой голос растворился в шелесте ветра в ветвях. – Она цветет, несмотря на непогоду. Растет даже там, где весной еще холодно, как зимой. Эти деревья живут столетиями. Посадить магнолию – значит победить время.

Андрас стоял позади меня и смотрел, как я опустилась на колени у могилы его матери. Я подняла глаза, и наши взгляды встретились.

– Знаешь, что такое любовь? – прошептала я. – Любовь – это все, что невозможно заменить. И, когда мы это теряем, остается пустота, которую ничем не заполнить. Ненависть можно излечить, расстояние преодолеть, злость отпустить, но ничто не заменит взгляд того, кого ты любил, поэтому наши любимые живут вечно.

– Как девушка из твоей легенды?

Я моргнула, чтобы он понял: да, именно так.

Он протянул мне руку.

– Идем, – вполголоса сказал он.

Я никогда прежде не слышала, чтобы он говорил так тихо, даже неуверенно. В его голосе звучало чувство, которое я не смогла распознать. Я посмотрела на его протянутую руку и впервые увидела на его лице просьбу.

Он едва заметно напрягся, когда я вложила ладонь в его. Я поднялась на ноги, брюки промокли насквозь, но Андрас будто не заметил этого. Он смотрел только на мое лицо.

– Зачем ты привез меня сюда? – спросила я спустя мгновение, выпуская его руку. Мне показалось, что он на миг удержал мои пальцы, прежде чем отойти и отвернуться.

– Хочу показать тебе кое‐что.

Он пошел вперед, и я снова последовала за ним. Мы оказались перед широкой деревянной лестницей, ведущей на второй этаж; вдоль стены висели портреты, фотографии и охотничьи трофеи. Поднявшись, Андрас остановился перед массивной дверью и толкнул ее. Передо мной открылась комната с высоким потолком с резным орнаментом и стенами, оклеенными обоями; огромные окна были задрапированы тяжелыми бархатными шторами, приглушавшими дневной свет. Помещение украшал роскошный мебельный гарнитур, а в центре возвышалась внушительная кровать с балдахином – между резных колонн виднелись белые простыни. В воздухе витал запах старины, смешанный с легким ароматом увядших цветов, наполнявшим грудь непостижимой тоской.

В комнате царила полутьма, словно солнце не решалось войти и нарушить ее.

– В детстве я все время искал способ пробраться сюда. – В его голосе прозвучала нота, от которой что‐то сжалось внутри, хотя я не понимала, отчего именно.

В этом месте было нечто трогательное и грустное, и мне внезапно захотелось защитить его от комнаты, увести подальше, попросить выйти.

– Я думала, ты вырос в доме своего отца. На его вилле.

– Не совсем, – тихо ответил он. – Когда мама начала угасать, врачи сказали, что знакомая обстановка поможет ей. Первые годы жизни я провел здесь.

Он остановился перед стеной напротив кровати, я не сводила с него взгляда. Непонятная тревога сдавила грудь, вызывая у меня страх. Я чувствовала между нами странную связь, будто это была точка невозврата. Наша.

Меня не покидало мучительное ощущение, что он прощается со мной, что это его способ отпустить меня навсегда, что последняя страница нашей истории перевернется прямо здесь, в этом доме.

Будто он разжимает мои ладони, шепчет мне на ухо последние, едва различимые слова, а потом оттолкнет, чтобы я смогла улететь.

– Однажды ты спросила меня, что такое Аркадия. Помнишь?

В горле встал ком. Андрас кивком указал на огромное полотно над нами. Удивительная картина – свет, нетронутые просторы и зеленые долины соединялись в одно целое. Я прочла «Et in Arcadia ego», и в груди что‐то болезненно сжалось.

– Даже в раю есть смерть, – произнес он. – Моя татуировка – напоминание о том, что неважно, насколько идеальным и совершенным что‐то кажется нам, – смерть неизбежна.

Он продолжал смотреть на картину, делясь со мной самым сокровенным.

– Когда я был ребенком, мама часто говорила, что я чудо, подарок небес. Но когда небеса забрали ее у меня, я не смог это принять. Я украл ее фотографию, постоянно смотрел на нее, говорил с ней, будто она была рядом. Спрашивал, почему она не возвращается, почему мы не можем быть вместе, почему отец даже не смотрит на меня, не говоря уже о том, чтобы любить. Правда в том, – он вздохнул, меня пронзила его откровенность, – что я отчаянно хотел, чтобы кто‐нибудь меня любил.

Я потеряла дар речи от его слов.

– Но с каждым днем я все яснее понимал, что никто никогда не посмотрит на меня так, как она. Никто не заговорит со мной, не прикоснется, не улыбнется, как моя мать. Я потерял единственного человека, который когда‐либо считал меня чудом. И больше она не вернется. – Он замолчал ненадолго, а потом продолжил:

– Через несколько лет я увидел на улице девочку. Самую обычную, ничем не примечательную. Мы не разговаривали, она даже не заметила меня. Но у нее была самая прекрасная улыбка, которую я когда‐либо видел, – он понизил голос до шепота. – И когда я смотрел, как она смеялась, на секунду я почувствовал то же самое, что ощущал, когда мама была рядом. Это невозможно, но девочка улыбалась точно так же. Среди множества людей только эти двое излучали одно и то же. Я не мог ошибиться. Это была улыбка любви – моя первая Аркадия. – Он произнес это вполголоса, будто впервые говорил об этом самому себе. – Повзрослев, я забыл об этом. Со временем воспоминание о той улыбке померкло, но бессознательно я продолжал ее искать. Пять месяцев назад я понял, что ошибался все это время.

Он повернулся ко мне, и на его лице мелькнула тень улыбки – растерянной, печальной и такой красивой, что осколки моего сердца снова соединились.

– Рай действительно существует, Мирея. В каждом мгновении, что мы храним в себе до конца. И я понял это поздно, потому что та улыбка, та девочка никогда не покидали моих мыслей.

Я смотрела на него в замешательстве, ошеломленная его признанием. Эмоции захлестнули меня – я растерялась, не в силах до конца понять, о чем он говорит. Уже хотела потребовать объяснений, но вдруг резкий звериный рык разорвал тишину.

Мы вздрогнули, и та хрупкая связь между нами оборвалась от вопля, раздавшегося будто из ада. Андрас перестал дышать и двигаться, словно окаменев, глаза сузились, лицо утратило человеческие черты.

Я видела все как в замедленной съемке: мир будто растворился, когда Андрас резко повернулся и стремглав выбежал из комнаты, бросившись к лестнице.

– Да мне плевать! – орал кто‐то на первом этаже. – Я знаю, что он здесь! Позови его! Позови его сейчас же!

Я бросилась за Андрасом вниз по ступеням, стараясь не отставать. Только тогда увидела мощную фигуру человека, кричавшего в лицо горничной в центре большого зала. Она стояла с поникшей головой и мямлила извинения. Пара других служащих вышли из сада, но не решались вмешаться.

– Отойди от нее. – Голос Андраса дрожал от едва сдерживаемой злости. – Убирайся из этого дома немедленно!

Эдельрик обернулся. Впился в Андраса холодным и безжалостным взглядом, будто только этого и ждал.

– Вот он, блудный сын, – произнес он.

– Вон! – прорычал Андрас.

У меня все внутри сжалось, когда Эдельрик сделал шаг навстречу. В нем было что‐то дьявольское.

– Думаешь, ты можешь выгнать меня? Ты? Мальчишка, вообразивший себя хозяином в чужом доме?

– Это не твой дом. Никогда им не был! Ты не достоин даже находиться здесь! – вырвалось у него с презрением, и в этом крике ощущалась вся глубина его ненависти.

Радинка подавила стон, я содрогнулась от ужаса. Голос Андраса, полный ярости, распространялся, как пожар, каждое слово обжигало, и я чувствовала, как он сдерживает боль. Этот человек всю жизнь заставлял его чувствовать себя убийцей, отнявшим жизнь любимой жены Эдельрика, смысла его существования, и мне хотелось закрыть Андрасу уши, чтобы он больше этого не слышал.

– Ты должен был исчезнуть. Оставаться в Вашингтоне, в норе, куда ты забился, а вместо этого я узнаю, что ты вернулся в город прямо накануне выборов! Думаешь, сможешь меня обдурить?

– Ты мне солгал! – Андрас не отводил взгляда, в его глазах горело пламя. Он понял: в отце жила не ненависть, а безумная, болезненная одержимость. И каждый поступок Эдельрика лишь подтверждал это. – Я послушался тебя. Уехал. Сделал, как ты хотел. А несколько дней назад узнал, что то письмо так и не дошло до совета директоров. Кто‐то перехватил его раньше. Это ты сделал так, чтобы оно не дошло! Чтобы я уехал, а ты так и не выполнил свою часть соглашения. Ты пытался обмануть меня!

Я повернулась к Андрасу с замирающим сердцем. Эти слова дошли до меня не сразу – растерялась, не понимая, о чем он говорит.

Что это за история?

– Ты же не мог всерьез думать, что я поставлю свою подпись… Что воспользуюсь своим влиянием, чтобы помочь тебе спасти мать этой малявки? – Во взгляде Эдельрика смешались боль и гнев, он подошел ближе, будто нарочно провоцируя Андраса. – Что я стану вмешиваться в эту глупую затею ради твоего чувства справедливости? Какой же ты жалкий. Скажи, она хоть знает? – он произнес это с насмешкой, и у меня пробежал мороз по коже. – Знает, что ты сделал? Ты ей рассказал?

Разговор становился невыносимым. Эдельрик посмотрел на меня с хищным выражением лица, от которого у меня душа ушла в пятки. Я отпрянула, меня бросило в дрожь, и, прежде чем Андрас успел вмешаться, его отец сказал:

– Он пришел ко мне, потому что твою мать хотели вышвырнуть на улицу. Буквально умолял меня помочь. Посмотри, до чего ты его довела. Влюбился в тебя по уши.

– Закрой рот!

– Скажем так, в итоге она и без тебя выкрутилась. Я слышал, что на совет оказали такое давление врачи, что им пришлось пересмотреть свое решение, несмотря на собственные интересы. Она спаслась сама, не так ли?

Андрас резко толкнул его, чтобы тот отвел взгляд от меня. Эдельрик споткнулся и отшатнулся назад, врезавшись в письменный стол у книжного шкафа. В комнате раздался звон – Эдельрик провел рукой по резной поверхности, сметая все, что лежало сверху. Я застыла, не в силах дышать, грудь сжало, будто тисками, глаза расширились, и я медленно начала понимать, что произошло.

Краем глаза я увидела, как в зал вошел Сергей, а Радинка схватила его за руку, не давая вмешаться.

– У тебя всегда лучше всего получалось заставлять меня жалеть, что я родился! – Андрас схватил его за лацканы темно‐зеленого пиджака. – Ты никогда не мог смотреть мне в глаза, потому что видел в них свое отражение. В каждой черте, в нашем сходстве ты видел себя.

– Я? Это ты ее убил! – взорвался Эдельрик. – Она умерла из‐за тебя! Не смогла вынести, что родила тебя! Ты разрушил ее жизнь!

– Лжец! – крикнул Андрас. – Ты не позволил мне обратиться за помощью к психологу, наказывал меня за то, что сделал ты сам! Она никогда не взяла бы в руки пистолет, если ты не держал бы ее взаперти все эти годы. Это ты ее убил! И именно этого не можешь вынести! Ты обвинил меня, потому что не в силах принять, что виноват сам.

От этих слов в глазах Эдельрика вспыхнула такая ярость, что лицо его исказилось до неузнаваемости.

Я не могла поверить, что этот человек и правда отец Андраса, ведь родитель должен любить, защищать ребенка, жертвовать собой ради него… Отец – тот, кто держит тебя за руку, идет рядом по жизни, защищает твои мечты, как если бы они были его собственными. Но Эдельрик воплощал полную противоположность этому.

– Знаешь, какой сегодня день? День, когда все наконец закончится, потому что сегодня, дорогой отец, Коралин пошла в полицию и подала на тебя заявление.

Андрас нанес финальный удар. В глазах Эдельрика мелькнула такая ярость, будто он хотел растерзать сына голыми руками.

– Она узнала, что были и другие девушки, которых ты заставил подписать такой же договор, чтобы скрыть свои грязные поступки. И угадай, что было дальше? Она позвонила мне и сказала, что хочет покончить с этим. Ты правда думал, что я удалю те видео? Что я за все эти годы так и не стал умнее?

Андрас оттолкнул его:

– Тебя арестуют. Можете попрощаться с вашей предвыборной кампанией, советник Йорданов. И с жизнью – тоже.

Я застыла, не смея даже дышать, будто реальность стала настолько хрупкой, что могла рассыпаться от малейшего движения воздуха.

Наконец Андрас повернулся и пошел прочь. И в ту же секунду я увидела, как в глазах его отца вспыхнуло безумие, губы дрогнули, он нахмурил брови и зарычал. Злость ослепила его, в нем пылало дикое, неуправляемое желание уничтожить объект своей ненависти.

Эдельрик схватил острый нож для бумаги с письменного стола, и я увидела, как в воздухе блеснула сталь.

– Нет!

Первый удар пришелся в спину. Раздались крики, поднялась паника, и я бросилась вперед, даже не осознавая, что делаю. Андрас замер на секунду, затем потерял равновесие и врезался в книжный шкаф, опрокинув целую груду книг, прежде чем следующий удар распорол ему рубашку. Его глаза широко раскрылись от боли и недоумения, а тело обмякло.

Я увидела, как Сергей бросился на Эдельрика, как моя рука потянулась вперед, и в тот миг мир будто застыл: Эдельрик занес нож для бумаги вновь, на этот раз для смертельного удара.

Во мне все перевернулось, в глазах помутнело. Время замедлилось, превращая каждую секунду в пытку. Аромат магнолий смешался с запахом крови. Лезвие вошло в плоть с глухим звуком. Крики слуг превратились в далекое эхо, солнце, умирая, опустилось за горизонт, а пол закачался под ногами.

Я не могла дышать, по телу пробежала дрожь. Меня трясло от устремленного на меня взгляда, полного ужаса, – взгляда Эдельрика.

А потом я опустила глаза. По пальцам Андраса растекалась теплая, вязкая кровь, впитываясь в ткань прямо там, где из моего живота торчала серебряная рукоять ножа.