Из всех способов умереть – любовь единственный,

что одновременно спасает нас.

Четыре с половиной месяца спустя

– Слышала? Одна из танцовщиц отшила Омара.

– Опоздала, это уже не новость.

– С тех пор как охраной руководит Сергей, здесь больше ничего не происходит. Клуб стал приличным местом.

Смех.

– А знаете, что говорят? Они, возможно, поссорились.

– Да ладно тебе. Такой человек не бросает все из‐за ссоры, – кто‐то насмешливо фыркнул. – Он от нее сбежал!

– Я же говорила, что в конце концов он ее бросит…

Кристин прижала ладонь ко рту, когда я появилась в конце коридора. Увидев меня, две девушки, стоявшие рядом, покраснели. Обменялись быстрыми тревожными взглядами, как заговорщики, уверенные, что я их слышала, и сделали вид, будто с интересом разглядывают носки своих туфель или что‐то на экране телефона.

Я даже бровью не повела. Прошла мимо, как делала каждый день. Я уже привыкла не смотреть другим в глаза, и мой взгляд скользнул мимо них, будто их и не было.

Все оставалось по‐прежнему. Люди вокруг продолжали жить: смеялись, плакали, любили. Небо было голубым, солнце по‐прежнему золотило колосья, желания произносились над пышными тортами, а обещания нарушались с обычной легкостью.

Наступило лето: распустились цветы, в небе летали воздушные змеи, легкий ветерок холодил лицо. Все шло своим чередом, следуя естественному ходу вещей. Все и все, кроме меня.

В моем сердце сломалась стрелка – маленькая, почти незаметная. Она замерла на поцелуе, пропитанном запахом реки, на ладонях, обхватывающих мои щеки, на крике чаек, на волосах, развевающихся от ветра. Стрелка застряла на покрытой пылью отметке времени, принадлежавшим только мне.

Все внутри меня остановилось. Кровь перестала течь. Душа омертвела. Глаза потускнели, а от чувств остались руины – обломки разрушенного рая. Я ощущала лишь гнетущую боль, охватывающую мое сердце, как хрустальная паутина, что ловит каждую искру жизни и прячет ее в кокон бесконечных мучений. Казалось, я существую только ради этих страданий. Я разучилась радоваться теплу солнца на коже и прохладе дождя на лице; под музыку больше не хотелось танцевать, а смех друзей оставлял меня равнодушной.

Жизнь других казалась фильмом, а я – зрительницей в дальнем ряду. Я снова стала тем, кем была раньше: призраком.

– Эй, красавица! – Джеймс обнял меня за плечи, а Руби подошла с другой стороны. – Сегодня ты отлично справилась. Сколько чаевых, а?

– Она уже и тебя обошла, – подхватила подруга, смеясь, и взяла меня под руку. – Становится настоящим профи!

– Верно.

– Зора, может, даже предпочтет ее своему любимому бармену, – заметила Руби.

– Не преувеличивай. Я все‐таки остаюсь мудрым и сексуальным ветераном нашего дуэта, – фыркнул Джеймс.

– Мудрым, значит, – пробурчала Руби.

– Сексуальным, говоришь, – с трудом выдавила я.

– Ладно уж, какие вы злые!

Пока мы шли к выходу, Джеймс напомнил нам, какие мы счастливицы, что в нашей жизни есть он. Мы трое стали ближе, чем когда‐либо раньше.

Даже спустя четыре месяца ситуация между Руби и Джеймсом все еще не сдвинулась с мертвой точки: война прекратилась, но теперь они неловко флиртовали и ревновали друг друга до безумия. Недосказанность между ними превратилась в самое длинное ухаживание в истории, и никто не знал, решатся ли они когда‐нибудь на следующий шаг или спрячутся за страхом признаться в своих чувствах. В их детской манере искать друг друга глазами, дразнить и игнорировать друг друга при всех, а потом смотреть украдкой, было что‐то настолько живое, что иногда мне становилось трудно дышать от прилива грусти.

– Вы меня просто не достойны! – воскликнул Джеймс. – Вот она, правда жизни. Я самый обаятельный и желанный холостяк Филадельфии. Да ко мне очередь стоит!

– Да уж очередь, – усмехнулась Руби. – Наверное, из жалобщиков.

Джеймс притянул ее к себе, обняв за талию. Подруга вздрогнула от удивления, чуть приоткрыла губы, положила ладони ему на грудь, и мы обе подумали, что сейчас он ее поцелует. Он смотрел на нее с лукавой самоуверенной ухмылкой, от которой она, кажется, с ума сходила.

– Жалобщики, значит? – протянул он.

С потухшим взглядом я наблюдала, как они слегка подтолкнули друг друга и засмеялись. Я уже собиралась вновь отстраниться от происходящего, как вдруг кто‐то обнял меня сзади. Две руки крепко прижали меня к себе, и знакомый запах вдруг согрел ледяную пустоту внутри.

– Привет, малышка.

Я обернулась. Позади меня стояла мама в льняных брюках с высокой талией и белой блузке, она нежно улыбалась.

Руки в карманах, живые глаза внимательно смотрели на меня. В этом взгляде отражалось нечто новое, глубокое и светлое. Спокойствие, выстраданное и завоеванное колоссальными усилиями, расправило морщинки у ее губ, придавая лицу загадку, которой раньше не было: в нем чувствовались и сила, и усталость, и давняя, прожитая боль.

– Привет, Лорен, – поздоровался Джеймс. Руби улыбнулась, ее все еще удивляло, какая у меня молодая мама. – Как дела?

– Мам, – вздохнула я, – я же говорила, тебе не нужно приезжать за мной каждую ночь.

– Чтобы ты возвращалась одна? Даже не шути так. Ты все еще моя малышка, – сказала она и посмотрела на меня с той мягкой решительностью, в которой было столько тепла и ласки, что это немного утешило меня.

После завершения реабилитации – трехмесячного курса и программы социальной адаптации – мама изменилась.

Она записалась в несколько групп взаимопомощи, продолжала каждый день бороться, но уже не одна, а рядом с теми, кто понимал ее, потому что прошли через то же. Она снова начала открываться другим, перестала замыкаться в себе и винить себя за минуты слабости, которые у нее все еще случались, но теперь она умела их замечать и вовремя останавливалась.

Она говорила, что поняла: у каждого человека с зависимостью бывает момент, когда доходишь до точки невозврата, когда жизнь уже никогда не станет прежней. Для нее это произошло под железнодорожным. К счастью, она смогла преодолеть это и идти дальше.

Передозировка вызвала у нее эмоциональный шок, то самое состояние, которое врачи называют моментом прозрения. Отвращение к себе, ощущение провала, стыд и отчаяние обрушились такой лавиной, что впервые в жизни она по‐настоящему осознала, насколько близка к смерти. Она наконец призналась, что чувствовала себя преданной собственными телом и разумом, пленницей порочного круга, из которого не могла вырваться. Хотела завязать, но не верила, что это возможно: после трех срывов выздоровление казалось чем‐то недосягаемым.

Но в тот переломный момент она словно вышла из комы: измученная, изнуренная, но живая. Ее спасла не любовь. Ее спасла боль. Боль и вместе с ней – мужество, сила воли, решимость и безумный страх потерять меня, потерять себя, оставить меня одну в мире без нее.

Иногда мне казалось, что все это неправда. Иногда думала, что было бы, если бы врачи не боролись за нее, а просто выписали. Иногда это казалось почти реальным.

– Я принесла тебе свитер, чтобы ты не замерзла, – сказала мама, доставая его из сумки и набрасывая мне на плечи. – Тут есть местечко, где делают самые вкусные во всем Олд-Сити сэндвичи с говядиной и плавленым сыром. Можем взять их с собой и поужинать дома, сидя на диване, как ты любишь, – она погладила меня по щеке. – Ну как, идет?

Она боялась моего отказа, но я просто кивнула. Мое сердце билось только рядом с ней.

Руби и Джеймс попрощались с нами, и мы пошли к машине. Заехали за сэндвичами, а потом отправились домой, и я поймала себя на мысли, что, когда она ведет машину, я все чаще узнаю в ней женщину из моих детских воспоминаний.

– Когда эти двое наконец сойдутся? Они так друг на друга смотрят… Им бы просто поговорить, правда? Милая?

Я не ответила, погруженная в свои мысли. Мама припарковалась. В ее взгляде мелькнула тень грусти, когда, дойдя до квартиры, она увидела, как я в который раз подошла к соседней двери и, словно на автопилоте, нажала на ручку.

– Он всегда оставлял дверь открытой, когда был дома, – прошептала я.

Но квартира была заперта. Уже сто тридцать семь дней.

– Пойдем, – позвала мама, протягивая мне руку. Я взяла ее, и мама отвела меня домой. – Ты, наверное, ужасно устала. Прими душ, а я пока накрою на стол.

Я повиновалась, почти не понимая, что делаю. Сердце снова сжалось от боли. Когда я зашла в душ, у меня больше не осталось сил сдерживать эмоции. В глазах защипало, губы задрожали, я старалась не расплакаться. Но сердце сводило от тоски, и я разрыдалась.

«Ты ведь плачешь под душем, чтобы потом притвориться, будто это не слезы», – однажды сказал он.

Я все еще слышала его голос, тонущий в пустоте, что осталась после него. Чувствовала его руки на моем шраме. И воздух вокруг дрожал от звука его теплого глубокого смеха.

Я ощущала, как прижимаюсь к нему, когда засыпала, его ровное обволакивающее дыхание, от которого во сне наворачивались слезы. Воспоминания о нем наполняли каждую клеточку моего тела, каждую частицу израненной души. Но его больше нет рядом.

Он исчез, как туман в первых лучах солнца. Не сказав ничего, ушел из моей жизни, будто его и не существовало вовсе.

Я поняла это не сразу. Ждала его возвращения: стучала в дверь, звонила на мобильный, пыталась связаться любым способом, но все напрасно. С каждым днем потрясение становилось все глубже – сначала я испытывала растерянность, а потом меня сковал ужас от мысли, что с ним могло что‐то случиться.

Я думала о худшем, сходила с ума от страха, пока Кармен не призналась, что видела, как он грузил вещи в машину. Тогда в сердце что‐то дало трещину.

Невозможно в это поверить! Я изо всех сил пыталась задушить гнетущее предчувствие, что сжимало грудь. Всей душой верила, что он не бросил бы меня, воспользовавшись моим отъездом, не мог исчезнуть, не сказав ни слова. Он никогда так не поступил бы со мной.

Но чем крепче я держалась за это заблуждение, тем ощутимее становилось его отсутствие; чем чаще повторяла себе, что он скоро вернется, тем сильнее тонула в бездне разочарования и растерянности. Надежда умирает последней, и я из последних сил пыталась сохранить свою, питая ее доверием, баюкая сомнениями, укрывая от истины, что могла разрушить нас обеих.

В конце концов, со слезами на глазах я пошла к Зоре. Хотела услышать хоть какую‐то причину, предлог, объяснение, за которое можно ухватиться. Но даже тогда я ничего не узнала.

Зора призналась, что Андрас звонил ей перед отъездом. Да, он предупредил ее. Состоялся странный разговор. Андрас пошутил, что наконец‐то избавил ее от своего присутствия. Зора спросила, не сошел ли он с ума, и тогда он, перед тем как повесить трубку, сказал фразу, которую она не поняла. Зоре показалось, что он улыбался, когда с легкой грустью в голосе тихо спросил: «Слушай, а ты помнишь ту девочку?» Мы обе не знали, кого он имел в виду.

Я всегда думала, что сердце не может разбиться по‐настоящему. Считала, что это всего лишь метафора невыносимой боли. А теперь тоска разрывала меня изнутри, сгибая пополам.

Я услышала глухой звук, будто что‐то треснуло. Осколки моей души обрушились вниз, в пустоте звенело эхо, и в тот миг что‐то во мне погасло.

Я закрыла лицо руками. Грудь судорожно вздымалась и опускалась, дыхание сбилось, слезы жгли глаза и текли по пылающим щекам, и только теплая вода приносила облегчение. Спина дрожала, прижимаясь к холодной плитке, будто ища опору, якорь, который не даст утонуть в океане отчаяния.

Но ничто не могло остановить бурю внутри. Ничто не могло заставить меня забыть.

Когда я наконец вышла из душа, опустошенная от боли, мама поняла по моему лицу все, что я не могла сказать вслух.

Мы быстро поели и легли спать, обнявшись, как каждую ночь. Стук ее сердца у меня за спиной был единственной колыбельной, под которую я могла уснуть.

– Я знаю, как сильно ты по нему скучаешь, – прошептала она, ее слова нежно коснулись моей израненной души. – Знаю, что для тебя теперь все по‐другому. Когда я встретила его впервые, я… попросила его позаботиться о тебе. Я ведь тогда даже не знала его, помнишь? Но он защищал тебя, не раздумывая ни секунды. И для меня, матери, которая не смогла защитить собственную дочь, этот поступок значил очень много. Я никогда не ненавидела этого парня. Я просто хотела, чтобы рядом с тобой был тот, кто действительно тебя любит. Кто, как и я, способен увидеть, какая ты сильная, верная, прекрасная и смелая девушка.

– И все же он ушел. – Я сглотнула ком в горле, сдерживая слезы, которые эти слова вызвали во мне. – Это больше не имеет значения.

– Имеет, – тихо ответила мама.

– Нет. Когда‐нибудь я смогу это принять.

– Но ты ведь не перестала его любить…

Я сжала губы. Мама обняла меня, напряжение стало понемногу уходить из моего тела. В который раз подумала, какое счастье, что она рядом. Я благодарна доктору Парсону, Джеки, медперсоналу, всем, кто боролся за то, чтобы она осталась в клинике и прошла лечение. Была благодарна всему, что позволило нам остаться рядом и зализывать раны, которые мы прятали от мира.

– Прости, милая, меня не было тогда рядом с тобой. Я не…

– Мам…

– Я никогда не прощу себя за то, что сделала. За то, сколько времени я оставляла тебя одну, скольких радостей тебя лишила. Твой шрам…

Я взяла ее за руку. Ком подступил к горлу, и я осознала, что мы чувствуем одну и ту же боль. Даже если это когда‐нибудь пройдет, то очень нескоро. Наверное, на это уйдут годы.

– Андрас однажды сказал мне, что ад – это не место. Это мгновение, – прошептала я. – Ад – это тот момент, когда узнаешь о болезни, миг, когда твоя жизнь рушится, секунда до аварии, которая изменит все навсегда. Это самый темный период жизни – месяцы, когда пытаешься пережить утрату, или минуты, бесконечно тянущиеся во время панической атаки. Я поняла, что каждый из нас проживает такие моменты. Одни мимолетны, другие мучают долго, а из некоторых не удается выбраться. Я чувствовала себя в аду вместе с тобой, мама… – Ее слезы упали на меня. – Временами я хотела тебя ненавидеть. Хотела кричать, трясти тебя, вырвать из этой апатии. Я злилась на тебя, хотела сбежать, чувствовала такую обиду. Я долго не могла простить тебя. Но я никогда не стану укорять тебя за то, через что ты прошла. Никогда не буду осуждать твой ад. Если бы я потеряла тебя, я…

Я повернулась и обняла ее. Мы понимали друг друга, наши слезы смешались, а сердца словно начали срастаться, как в легенде о Королеве чудес: ниточки наших душ переплелись, соединяясь в единое целое.

Не знаю, спасли ли мы тогда друг другу жизнь. Не знаю, стало ли наше обретение друг друга после страданий той молитвой, что сумела растрогать небеса. Не знаю, была ли это настоящая магия.

Но истинное чудо вовсе не в том, что страдания постепенно исчезали. Оно в том, что, несмотря на пережитое, наши сердца так и не разучились любить.

В последующие недели весь город напоминал мне о моих печалях.

В Филадельфии уже давно шла предвыборная кампания, и я постоянно натыкалась на включенные по телевизору новости, забытые в гримерках газеты, радиоприемники, транслировавшие очередные дебаты. Журналисты говорили только о выборах в мэры, на меня отовсюду смотрело жесткое лицо кандидата от республиканской партии.

Эдельрик Йорданов был настоящим дьяволом в костюме и галстуке, он уверенно подавлял оппонентов и безраздельно властвовал на политической арене. Когда я видела его, у меня сжималось сердце, я не могла перестать на него смотреть. Я нарочно мучила себя, вглядываясь в голубые глаза, полные холода и презрения, – те самые, что унаследовал его сын. Только остался от Андраса этот взгляд – последнее доказательство, что он действительно существовал.

Каждый день я подходила к его двери, стояла перед ней в надежде, что дверь наконец откроется. Каждый день плакала под душем и повторяла себе, что это в последний раз.

– Зависла? – прошептал однажды Себастьян, проходя мимо.

Я поняла, что все это время смотрела в его сторону, зачарованная изображением на маленьком телевизоре у входа. На экране шло интервью с советником, но Себастьян воспринял мое внимание на свой счет.

– Перестань смотреть на меня так, а то я могу влюбиться.

– Я не на тебя смотрела.

– Ну конечно, – ухмыльнулся он и наклонился ко мне. – Знаешь, Мирея, я ведь так и не поблагодарил тебя. Что бы ты там ни сделала, чтобы он сбежал, спасибо. Всем нам теперь куда спокойнее без этого ублюдка.

Коллеги обернулись, когда я толкнула его. Себастьян отшатнулся и улыбнулся остальным:

– Что я говорил? Совсем поехала.

– Пошел к черту, – прошипела я, не заботясь, что на нас все смотрят.

– Раз он тебя бросил, значит, в постели ты, похоже, его не впечатлила, да?

– Замолчи!

– Интересно, что ты ему такого сделала…

Я снова толкнула его еще раз. И еще. Он рассмеялся мне в лицо, и тогда я набросилась на него со всей накопившейся злостью, пока кто‐то не схватил меня сзади и не оттащил. Я вырывалась, скрипела зубами, глаза жгло, но я не заплакала. Ни за что не доставлю ему такого удовольствия.

– Мирея, хватит. – Джеймс крепко держал меня, пытаясь успокоить. – Оставь его, – добавил он.

– Он прав, Мирея, оставь меня, – ухмыльнулся Себастьян, – не хотелось бы, чтобы ты снова разрыдалась на людях.

Я вырвалась из рук Джеймса и снова набросилась на Себастьяна – еще яростнее, чем прежде. Мой разум не выдержал воспоминания о той ночи, когда я узнала о передозировке матери, и я почувствовала, как эмоции прорываются наружу. После стольких месяцев страданий я больше не могла сдерживаться. Видимо, дошла до предела.

– Что здесь, черт возьми, происходит?! – в зал влетела взбешенная Зора вместе с Сергеем. – Викандер! Теперь, когда Райкер больше не устраивает драк, ты решила занять его место?

Друзья снова схватили меня и оттащили от Себастьяна.

За этим последовал строгий выговор, коллеги смотрели на меня с осуждением и жалостью, я слышала их смех за спиной. Но мне наплевать на всех и на все.

Вернувшись домой, я остановилась у соседней двери, долго смотрела на дверную ручку, но на этот раз не потянулась к ней, не попыталась открыть. Просто повернулась и вошла в свою квартиру.

Лорен: «Ты уверена, что все в порядке?»

Я: «Да, не волнуйся».

Лорен: «Обещай, что позвонишь мне, если что‐то случится. Или просто если захочешь поговорить. Ладно? Скажи, и я сразу приеду».

Мама должна принять участие во встречах группы взаимопомощи бывших зависимых недалеко от Малверна. Она очень переживала, что вынуждена остаться там с ночевкой, и я буду дома одна.

Я отправила ей еще одно сообщение, затем откинула голову на спинку дивана, глядя в окно. Небо заволокли черные тучи. Летний дождь стучал по стеклам, и вспышка молнии озарила комнату.

Как тогда.

«Когда пойдет дождь, я посмотрю на небо и, улыбнувшись, высуну язык…»

Внезапно я застыла. Все чувства обострились, я уставилась на стену. Замерла на несколько секунд, потому что мне показалось, будто я услышала шум в соседней квартире.

Это просто дождь. Разве не видишь? На улице просто конец света.

Сердце бешено заколотилось, я встала, на нетвердых ногах подошла к двери и вышла в коридор. Что, черт возьми, я делаю? Неужели у меня уже начинаются галлюцинации?

Слезы застилали глаза, когда я подошла ближе и провела пальцами по ручке, отполированной до блеска моими бесконечными попытками открыть ее. Я знала, что она все еще заперта, и моя душа снова разобьется на миллионы крошечных осколков. Но, может быть, именно это мне и нужно было, чтобы наконец сдаться и положить конец этой пытке.

Я решила в последний раз сжать холодную латунь и надавила на ручку. От тихого щелчка мое сердце остановилось. На мгновение весь мир словно исчез. Как будто я во сне наблюдаю со стороны, как ручка поддалась с тихим щелчком.

Дверь приоткрылась, а потом с протяжным скрипом распахнулась и ударилась о стену. В полумраке я разглядела очертания мебели, покрытой пылью, в комнате стояла мертвая тишина, воздух после стольких месяцев был спертый.

И тут механизм в моем сердце дрогнул, и стрелка сдвинулась с места. Затаив дыхание, я уставилась на промокшую до нитки футболку, лежавшую на полу, затем перевела взгляд на стоявшую у окна высокую фигуру: широкая спина, мокрые от дождя волосы, чуть короче, чем прежде, прилипли к шее.

Я с трудом сглотнула. Он посмотрел на меня через плечо, и его глаза вспыхнули, как молнии в небе.

– Привет, Зверушка.