Что пугает тебя больше – любить или быть любимым?

Андрас

Я уложил ее, измученную, на кровать. Она все еще держалась за меня, будто не хотела отпускать; я осторожно убрал ее руки с моей шеи и подождал, пока она свернется в клубок, как всегда.

У нее не осталось сил. Она умоляла, рыдала, задыхалась от отчаяния у меня на груди, а я просто сидел, не двигаясь, и молча слушал, опустив взгляд и крепко прижимая ее к себе.

Сквозь сон я увидел, как Мирея ищет меня, надеется нащупать мою руку, но я лишь смотрел на нее из‐под ресниц и не подошел к ней.

«Почему тебя никогда нет, когда я просыпаюсь?»

Я взял телефон и быстро напечатал сообщение: «Мне нужен номер кое‐кого».

Потом, стоя в дверях, посмотрел на Мирею в последний раз и вышел.

Мое детство – любопытный случай.

Отец любил повторять: «Боль делает тебя мужчиной, а слезы – человеком». Вот только если, страдая, можно построить империю, то плач, по его мнению, удел неудачников.

Мышление охотника зародилось во мне еще в детстве, когда я учился в одной школе с теми, кому суждено было стать элитой страны, щеголями и будущими министрами, кому жесткая форма казалась второй кожей, а меня от одного ее вида передергивало.

Это мать настояла, чтобы я получил хорошее образование, но тот лощеный мир давил на меня куда больше тесного костюма, гораздо сильнее, чем она могла бы представить.

Я изрезал все свои галстуки, оторвал пуговицы с манжет. Мял воротник каждый раз, когда тот колол мне шею, словно булавкой, и получил столько выговоров, что стал невыносим для директора, который постоянно заставал меня, демонстративно закинувшим ноги на стол у него в кабинете.

О том, что я никчемный идиот, говорила уже сама моя фамилия, но именно она в итоге избавляла меня от последствий моего дурного поведения. По крайней мере, пока я не достиг совершеннолетия и не смог сменить ее, освободившись от тени отца.

Но в тот день, когда я стоял перед огромным зданием в имперском стиле, мне вдруг показалось, будто тот галстучный ошейник снова сжимает мне горло.

Мэрия поражала величием: мозаика под ногами, коридоры из мрамора тянулись, словно кишки какой‐то древней твари. Я прошел проверку и направился к стойке регистрации.

– Чем могу помочь? – спросила одна из сотрудниц.

– Мне нужно подняться к советнику Йорданову.

– У вас назначена встреча?

– Нет.

Она строго посмотрела на меня. Перестала вертеть ручку в руках и задержала взгляд на моих перчатках, потом снова моргнула.

– Советник сейчас очень занят. Хотите оставить контакты, чтобы с вами связались позже? – ответила она дежурной фразой.

Я молча уставился на нее сверху вниз. Молодая, в строгом черном костюме, контрастирующем с красной оправой очков и пепельным пучком на затылке. Я облокотился на стойку и посмотрел ей прямо в глаза – через стекло, что нас разделяло.

– Скажите ему, что к нему пришел родственник.

– Что?

– Скажите, – повторил я.

– Не думаю, что это…

– Предпочитаете, чтобы он узнал, что вы выгнали меня?

Она осеклась, увидев мой жесткий взгляд, я не сводил с нее глаз, когда она подняла трубку и набрала нужный номер.

– Советник, извините за беспокойство, но тут один молодой человек настаивает на встрече. Ему не назначено, но он утверждает, что он… родственник. Как прикажете поступить?

На ее лице мелькнуло удивление, когда она услышала ответ.

– Хорошо, он сейчас поднимется. Третий этаж, северное крыло. Лифт – в конце коридора слева.

Она протянула мне пропуск через стойку, я сунул его в карман и направился по указанному маршруту, чтобы добраться до кабинетов, где заседала городская администрация.

На матовом стекле двери красовалась табличка с его фамилией. Я вошел, не постучав.

– Ты, должно быть, совсем из ума выжил! – Эдельрик сидел за столом. Костюм трещал по швам на напрягшемся от ярости теле, на шее пульсировала вена, а взгляд был холодный и острый, как нож. Он смотрел на меня так, будто не мог поверить, что я рискнул сунуться в его владения. – Ты посмел заявиться туда, где я работаю, чтобы снова донимать меня своими угрозами?..

– И все же, – ответил я спокойно, – смутно припоминаю твои итальянские лакированные туфли на полу Milagro’s. Тебе это ни о чем не говорит?

Для него сам факт, что я его сын, был приговором на всю жизнь. Я единственная проблема, которую он не мог решить взяткой. И как бы отец ни раздувал щеки, он прекрасно знал, что именно я его слабое место.

– Не вздумай сравнивать мою жизнь с той жалкой пародией на существование, которое ведешь ты. Ты не оказался под мостом только благодаря наследству Райкеров.

– Можешь попробовать отобрать и его, если тебе от этого станет легче. Но я пришел не за этим.

Я скорее отрезал бы себе обе ноги, чем появился здесь, перед ним, но ради того, что заставило меня прийти, я спустился бы и в преисподню.

Отвращение к нему бурлило и разъедало меня изнутри, как кислота. Его лицо вызывало у меня почти физическую тошноту. Но я расстегнул куртку и бросил на стол папку, которую принес.

– Что это? Ты следил за мной?

– Это не фотографии. Рекомендательное письмо. Хочу, чтобы ты его подписал.

– Рекомендация? Для кого? Для тебя? – Его улыбка блеснула, как лезвие кинжала. Но когда я не ответил, его ухмылка медленно померкла, и лицо потемнело, исказившись в гримасе. – Черт возьми! Ты окончательно спятил. Явился ко мне на работу в… – он глянул на часы. – В четыре часа дня из‐за девчонки, с которой спишь?

– На то, чтобы приставать к ней в подворотне, время у тебя почему‐то находится. Считай, ты ей должен.

Эдельрик с трудом сдерживал скрежет зубов – семейная черта. Он откинулся на спинку массивного кожаного кресла. Всегда умел наблюдать и выжидать, чтобы извлечь из ситуации наибольшую выгоду для себя. Он оперся на подлокотники и соединил кончики пальцев обеих рук, начиная пересматривать свое отношение к моему визиту.

– Дай угадаю, – протянул он, – это ради ее матери. Хочешь спасти очередную бедную душу, сбившуюся с пути?

– Не твое дело.

– Только ты мог додуматься помогать таким жалким людям. Эта женщина – наркоманка.

– Она должна продолжать программу реабилитации. Но директор клиники, сукин сын, хочет выгнать ее, чтобы не испортить идеальный образ центра перед спонсорами. Он давит, чтобы ее выписали, прикрываясь тем, что у нее случился рецидив, хотя медицинский персонал с этим решением не согласен.

Услышав об этом, я испытал такие эмоции, что готов был закричать. Старый знакомый Зоры в Аллентауне помог, как и прежде, когда она копалась в счетах старика Октавиуса, но то, что открылось теперь, стало для меня ударом ниже пояса.

Реальность всегда внушала мне отвращение, но каждый раз находился кто‐то, кто умудрялся опуститься еще ниже и удивить меня, причиняя боль тем, кто меньше всех этого заслуживал.

– Да ну? И, полагаю, твоя девчонка не в курсе всей истории, – прищурился он, его взгляд из‐под сцепленных пальцев рук пробирал до костей. – Объясни: в этом центре играют с жизнью ее матери, и ты хочешь, чтобы она оставалась в таком месте?

– Дело не в центре. Там самые квалифицированные и эффективные медицинские работники в Пенсильвании. Именно администрация мешает лечению. Но, наверное, для тебя это звучит вполне нормально: миром правят деньги, да?

Эдельрик тихо рассмеялся, злорадствуя:

– Она отказалась от моей финансовой помощи. И теперь ты приходишь за этим ко мне. Когда я думал, что ты уже достиг дна…

– Мне не нужно ни одного чертова цента от тебя, – прошипел я. Подтолкнул папку к нему, оскалившись. – Это письмо – всего лишь просьба пересмотреть решение о лечении. Мирея оплатит все сама, собственными силами. Сможет она или нет – зависит только от нее. Она точно не хочет, чтобы какой‐то меценат сделал это за нее и она стала его должницей.

Я наклонился вперед, нависая над ним:

– Тут речь о псах в пиджаках и галстуках, которые сидят за столом из красного дерева и вершат судьбы людей так, чтобы не прервался поток денег, кормящий их маленькую стаю.

– Твоя доброта меня растрогала.

В его глазах не было насмешки. В них никогда ничего не было. Но в его голосе звучало то же отвращение, что оживало в нем каждый раз, когда он смотрел на меня; то же, из‐за которого в детстве во мне возникла и ненависть к нему, и болезненная потребность быть любимым им.

– Ты всегда пытался бороться с системой. С другой стороны, даже муха, что бьется о стекло, каждый раз обманывает себя, будто вот‐вот вырвется на свободу. – Он улыбнулся, как будто ему стало скучно. – Допустим, я решу вмешаться в это благородное дело. Что я получаю взамен?

– Те видео, которые ты так хотел.

– Мне этого мало.

Я не дрогнул под его тяжелым взглядом, слишком уж похожим на мой собственный.

– Ты не получишь опеку над моей сестрой.

– Я хочу, чтобы ты исчез.

Мне показалось, что время замедлилось и остановилось. Я замер, но воздух будто наполнился чем‐то, что давило мне на затылок, словно курок, приставленный к виску.

– Мои враги только и ждут повода подорвать мою репутацию. Изучают каждое мое слово, каждый шаг под микроскопом и обращают против меня. А ты сегодня явился сюда так, будто идешь на рынок. В прошлый раз ты пришел ко мне домой и накинулся на меня, как зверь, на глазах у моих сотрудников.

Накопившийся в нем гнев вырвался наружу – в глазах читались презрение, злоба и другие отвратительные и низкие чувства.

– Годами я вкладывал деньги в развитие стратегий, в аналитиков, в планы по коммуникации и имиджу; нанимал экспертов, просчитывающих малейшие риски; я даже снова женился, чтобы укрепить свой образ перед публикой, а ты все продолжаешь испытывать мое терпение ради какой‐то очередной проститутки?

Он всегда видел во мне источник всех своих бед, препятствие удовлетворения амбиций.

Я был той гнилью, что портила его жизнь, и он был убежден, что я сумею помешать и его предвыборной кампании, если кто‐то вытащит на свет мою биографию, чтобы добраться до него. Я камень преткновения, помеха у него на пути, пятно на идеальном фасаде, где он выставлял напоказ чепуху и ложь для народа. Я живое доказательство того, что у советника Йорданова, почтенного будущего лидера города, в шкафу хранятся скелеты: сын, отказавшийся от его фамилии, о котором он никогда не упоминал в публичных заявлениях. А если бы ибиратели узнали, как именно он меня воспитывал…

– Вот чего ты больше всего боишься – что все увидят, кто ты на самом деле.

– Политика – грязная игра, Андрас. И люди не голосуют за правду. Они голосуют за то, во что ты сумеешь заставить их поверить. А ты… – он посмотрел на меня с отвращением. – Ты – все то, с чем я не должен ассоциироваться.

Он положил руку на папку и подтянул ее к себе.

– Предлагаю сделку. Хочешь, чтобы я помог твоей девчонке? Хочешь дать надежду ее матери? Тогда исчезни из поля зрения.

Он играл по‐крупному. Но я должен оставаться равнодушным к его ненависти, к тому, что он всю жизнь пытался от меня избавиться.

Для меня это все равно как заноза, впившаяся глубоко под кожу, там, где меня все еще терзали переживания, и дотянутся туда мог только он. И это спустя столько времени!

Я стиснул зубы, сжал кулаки и прикинул, сколько силы мне понадобится, чтобы однажды наконец сжать ему горло, но в итоге сдался.

– Мне нужна гарантия, что ты никогда и близко не подойдешь к ним, – прошипел я ему в лицо.

– С какой стати мне должно быть до них…

– Дай мне ее! – взорвался я, яростно ударив ладонями по столу.

Перед ним я всегда вел себя как дикий зверь, по‐другому просто не получалось. Раз со мной так обращались, я и правда стал таким.

– Мне нет дела ни до нее, ни до ее матери. До сих пор не понял?

«Избавиться нужно только от тебя», – вот что он на самом деле имел в виду.

С детства я наказывал себя за то, что сделал с матерью, но ему этого всегда было мало. Эдельрик долго смотрел на меня – в его взгляде мелькнула странная смесь неуверенности и жестокости.

– Ты бы на все пошел ради нее? – усмехнулся он презрительно. – Что ты пытаешься доказать? Хочешь, чтобы тебя любили, Андрас?

Я просто хочу, чтобы она не стала сиротой.

– Ты ведь понимаешь, что все это может оказаться бессмысленным, правда? Что эта женщина может снова сорваться, как только выйдет из клиники?

Я выпрямился и опустил взгляд. Да, я знал, но ураган Мирея прошелся по моему сердцу, оставив от него руины. Он ломал кости, рушил стены, ставил на колени легионы чудовищ. Это бойня, и выживших не осталось.

– Однажды кто‐то сказал мне, что принести себя в жертву значит поступиться всем ради другого, – произнес я.

– И кто же это был?

– Ты.

– Невероятно, что я все‐таки чему‐то тебя научил…

– А за чудеса приходится бороться.

Эдельрик рассмеялся. Все человеческое для него – признак слабости, которую он считал уделом лузеров. Но я не собирался извиняться за то, что сделал, даже перед самим собой.

– Она тебя возненавидит, ты ведь понимаешь это, да? Когда узнает, что ты пришел ко мне. Когда узнает, что ты сделал.

«Почему тебя никогда нет, когда я просыпаюсь?»

Я посмотрел в окно: снова собирался дождь, и скоро воздух запахнет ею.

– Ненависть – это то, что у меня всегда получалось вызывать лучше всего.

– Где ты был сегодня днем?

Большие темные глубокие глаза. Маленький нос, круглые щеки, родинка. Выражение лица – немного обиженное, но в то же время нежное. То самое, когда не знаешь, что сделать – укусить или погладить.

– Почему ты так смотришь на меня? У меня что‐то на лице?

– Нет.

Черные, как вороново крыло, волосы рассыпались по плечам, когда она наклонила голову, разглядывая меня. Смотреть на нее всегда невыносимо больно.

Я не знал, как описать эти страдания: смесь желания и отчаяния, мучения и неожиданной надежды – все то, из чего состояла она сама, израненная и невинная.

– Клуб закрывают на несколько дней на ремонт. Я хотела сегодня вечером поехать в Малверн, – сказала она, глядя на реку, облокотившись на перила ограждения набережной. – Если маму выпишут, придется дома кое‐что привести в порядок. Руби предложила помочь. Она ничего не знает, но настаивает на том, что составит мне компанию.

Потом она обернулась и с мягкой грустью обняла меня, положила голову мне на грудь, и я был уверен, что внутри меня что‐то сломалось. Я сжал перила, внутри меня раздался голос, который я больше не мог слушать: говорило мое сердце. Я жаждал ее всем телом и душой. Всем существом хотел только ее.

– Пообещай, что будешь в порядке, – прошептал я, не отвечая на ее объятие. Мне нужно услышать это, даже если она не догадывалась зачем.

– Со мной все будет хорошо. Я скоро вернусь, – она спрятала лицо у меня на груди. – Ты будешь скучать по мне?

В других обстоятельствах я посмотрел бы на нее с раздражением, а она подшутила бы надо мной. Но здесь, в нашей реальности, я взял ее за подбородок и притянул к себе.

Поцеловал, запечатлевая в душе запах ее кожи, мягкость губ, то, как ее дыхание превращалось в тихие вздохи и как ее руки казались всегда слишком маленькими на моем лице.

Я запоминал, как неуверенно она вставала на цыпочки, с какой силой обвивала мою шею руками, наш танец – когда в один миг я жадно целовал ее, а в следующий почти отстранялся, потому что еще надеялся уберечь ее от бед, которые я приношу другим.

Как сохранить в памяти мягкость ее волос, щекотку ресниц о щеку, ту покорность, с которой она наклоняла голову, позволяя целовать ее чуть сильнее и дольше?

Надо запомнить как следует эту маленькую Королеву чудес.

Каждый раз она вызывала во мне головокружение, подобное тому, что охватывает, когда стоишь на краю утеса над морем.

Мирея отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх сияющими глазами.

– Увидимся через три дня.

Она быстро зашагала по набережной к метро, чтобы ехать к подруге, и первая капля дождя ударила меня по скуле. Гладь реки покрылась мелкими кругами, бетонные стены быстро потемнели. Я посмотрел на небо – ливень хлынул мне на волосы, на одежду, на руки, которые все еще пахли ею. И… я улыбнулся, высунул язык и закрыл глаза.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

Я всхлипнул и посмотрел на отца Зоры. Я продолжал сидеть перед огромной картиной, когда он закончил объяснять смысл того, что на ней изображено.

– Потому что Аркадия – это рай, а я не могу туда попасть.

– Но ведь ты носишь имя ангела, – сказал Октавиус, – Аркадия уже часть тебя.

– Мой ангел пал. В это место мне вход воспрещен, – ответил я и посмотрел на кости, символизирующие смерть, – единственное, с чем я мог себя отождествить. – Значит, лучше ее ненавидеть. Только так я не буду по ней скучать.

– Ты будешь скучать по ней всегда, Андрас. Иногда то, чего мы больше всего желаем, вызывает в нас самые противоречивые чувства – тоску, обиду, злость, а порой и боль. Но это не повод ненавидеть. Это просто делает нас людьми, – сказал он и снова погладил меня по голове. – Но есть кое‐что, чего я тебе еще не сказал. Нечто очень важное.

Я шмыгнул носом:

– Что?

Он наклонился ко мне, будто собирался доверить секре:.

– Понимаешь, Андрас, Аркадия – это не то, что изображают на картинах. Аркадия не место, не какая‐то далекая мирная обитель, куда можно сбежать и спрятаться от зла. Аркадия – здесь. И, как ад, она не где, а когда. Это может быть момент, когда ты впервые встречаешь кого‐то. Или незначительное мгновение, когда даришь поцелуй. Это может быть тот день твоей жизни, который ты никогда не забудешь. Мгновение между слезой и смехом. Предвкушение встречи с тем, кого любишь, те минуты, что тянутся в ожидании, и те секунды, что так быстро пролетают. Это может быть тот миг, когда ты вновь начинаешь дышать после огромной чудовищной боли. Или когда вдруг понимаешь, что счастлив, как не был уже слишком давно. Вот что такое Аркадия: каждый момент, который навсегда остается в твоем сердце. Запомни это, Андрас. Здесь ни при чем мифические оазисы и утопические пейзажи. Иногда рай – это всего лишь одна‐единственная незабываемая улыбка.

И я смотрел, как эта улыбка уходит.

И вновь ощутил все ее «когда». Когда я находил свою Аркадию, сердце теряло покой. Когда она дала мне пощечину, были злость и удивление. Когда вошла в мой дом – ненависть и раздражение. Когда потеряла сознание у меня на руках – тревога и растерянность. Когда подарила мне маленькую «розу ветров» – тепло и доверие.

А потом, когда я целовал ее, касался, прижимал к себе, когда дразнил и брал на руки. Когда мы впервые спали вместе, когда она испачкала мне щеку, и я бросился за ней, когда прижала лоб к моему, будто делилась частью себя. Когда она доверилась мне, обвив руками мою шею, когда я признался, что хотел бы встретить ее заново, потому что на самом деле помнил все и именно это меня и пугало.

Каждое мгновение, что мы прожили вместе, это секунды, часы и дни того рая, который начался тринадцать лет назад. А сейчас я смотрел на него в последний раз.