– Хочешь выпить?

– Нет, спасибо. Мне нравится моя боль в чистом виде.

Андрас

Есть проблема, точнее, много больших проблем.

Первая – метр семьдесят ростом, всего девятнадцати лет, с глазами, которые могут убить, нет, свести с ума взрослого мужчину.

Вторая – мне пришлось выскочить из ванной, иначе я не сдержался бы и прижал ее со всей силы к стене, а на ней лягушка‐мыльница моей сестры.

Будь это не она, я, наверное, с удовольствием придумал, как лучше заниматься этим с ней: перед зеркалом, чтобы она наклонилась над раковиной, или у окна, тогда кто‐нибудь снизу случайно мог увидеть ее великолепную грудь на уровне неба.

Но третья, главная, проблема заключалась в том, что это была именно она. Мирея!

Видеть ее такой нежной, уступчивой и чувствительной, когда обычно она показывала лишь боевой характер, огрызалась и шипела на всех подряд, это было так необычно, что заставило меня взглянуть в лицо Богу, в которого я не верил.

Я стал святым только благодаря силе воли, чтобы не поддаться искушению и не сломать ее маленькое измученное тело.

И четвертая проблема – да, я дошел до того, что начал их считать, – то, что дело не только в этом. Было еще кое‐что.

Она приказывала мне не прикасаться к ней, а потом по ее коже бежали мурашки, стоило мне дотронуться до нее. Она кричала мне, что ненавидит, а потом бросалась в мои объятия, словно только мне и могла доверять.

Она вызывала во мне странное чувство, из‐за которого я шел за ней пьяным домой, только потому, что хотел быть с ней вместе. Я уже ни о чем другом думать не мог.

Чего я хотел, так это…

– Чего? – процедил я сквозь зубы, между которых была зажата потухшая сигарета.

Я лежал в ванной, скрестив руки и упираясь ногой в ее край. Чувствовал себя последним идиотом. Хорошо, хоть клуб был закрыт.

– Ыли! – сестренка только что вернулась с утренней прогулки с Кармен.

Олли устроилась у меня на животе и дула мыльные пузыри через пластмассовое колечко. Смеялась, не догадываясь о бредовых мыслях придурка, что приходился ей братом, и правильно делала.

– Станешь, как она, отправлю тебя в монастырь, – пробормотал я. – Найди себе нормального парня, взрослей помедленнее. И улыбайся поменьше: идиотов и так хватает.

Очередной пузырь лопнул, опустившись на мой нос. Я молча терпел это жалкое наказание. В конце концов, жалким был я.

Отец хотел запереть меня в клетку, как зверя, и выбросить ключ. Единственная женщина, которую я впустил в свою жизнь, пыталась ему в этом помочь. А я ломал голову, почему не могу затащить в постель какую‐то девчонку.

Она не какая‐то девчонка – это Мирея.

– Понял, – прорычал я, и Олли захихикала, будто я говорил с ней. – И что с того?

– Сиво, – она указала на пузырь, и настроение у меня окончательно испортилось.

Да, согласен, Мирея очень красива. Но это не ответ, а скорее пятая проблема.

Мирея никогда не шла проторенными дорогами. С тех пор как мы познакомились, она ни разу не посмотрела на меня с той мечтательной влюбленностью или вожделением, как обычно делали женщины. Никогда не проявляла ни страха, ни благоговения, зато в избытке гордость и такое невероятно упрямство, что кружилась голова.

Я всегда думал, что меня сводит с ума ее внешность, но правда в другом: кипящая, непокорная сила внутри нее завоевала мое сердце с первой секунды.

Она казалась неиссякаемым источником энергии: интересовала, возбуждала, подпитывала мое эго и давала ему желанное и такое необходимое признание.

Она была чистым керосином, а я, с безумной ухмылкой и сигаретой, зажатой между зубов, чувствовал непреодолимое желание щелкнуть зажигалкой – просто чтобы увидеть, как ее пламя обратит меня в пепел. Такова моя старая привычка: разрушать себя, сгорать дотла и получать от этого удовольствие.

До встречи с ней у меня имелся только один способ чувствовать себя живым и значимым: через взгляды, полные ненависти, через чужую ярость и враждебность, через злобу в мой адрес – только это подтверждало мое существование. Так я знал, что меня видят. Но с ней сложилось по‐другому, все вышло из‐под контроля.

И теперь именно она, сводившая меня с ума, настраивала меня идти к другой, будто я ей совсем безразличен.

– Жизнь – дерьмо.

– Льмо.

– Эй, – проворчал я, положив руки на ножки Олли. – Что это за слова? Так нельзя говорить. Я взрослый, ты – нет.

Будто почувствовав чудовищную несправедливость моей логики, Олли надула губы, что больнее любого упрека.

– Ладно, – буркнул я.

Она запищала, когда я взял ее на руки и встал. Закончив сидеть в ванной, как солдат в окопе, я отнес ее в комнату и оставался там, пока она после долгих уговоров и капризов наконец не уснула, обняв плюшевую божью коровку.

Я вынул изо рта влажную от мыльной пены сигарету и сунул ее за ухо, тихо прикрыв дверь. Пошел по коридору, минуя комнаты, голова гудела от мыслей. Потом замедлил шаг и вернулся в спальню. От того, что я увидел, по спине пробежал холодок: Мирея лежала на кровати.

На животе, поверх покрывала, с собранными волосами, открывающими изгиб шеи. Чиркала что‐то на листке ручкой, взятой с моего стола. Ее тонкие лодыжки раскачивались вперед‐назад, босые ступни скользили друг по другу, а проклятые легинсы подчеркивали округлые бедра, словно чертенок с садистскими наклонностями подсказал ей надеть их, предварительно прикончив ангелочка на другом плече. Все остатки моего разума моментально испарились.

– Дурацкие счета, – пробормотала моя маленькая ворчливая Зверюшка.

Почти час назад я слышал через стену, как она говорила с клиникой, где лечилась ее мать. Не знал, плакала ли она. Думал, Мирея снова сбежит от меня, после того как я бросил ее одну в ду́ше, но она осталась, и, судя по тому, что она ругается, ее боевой характер в очередной раз взял верх над грустью. Отсюда – шестая проблема.

К обеду их могло набраться и десять, но присутствие в доме Миреи – микса сексуальности, нежности и бунтарства – не могло не нанести удара по моему здравому смыслу и не толкнуть меня на кучу идиотских поступков, о которых я потом точно пожалею.

Ее вид раззадорил во мне первобытное желание кинуться на нее и вцепиться ей в задницу, но я был уверен, что как минимум получу по морде, а может, и удар ниже пояса. Внизу поднялась чертова буря, которую она пробуждала во мне каждый раз, когда дышала рядом или смотрела на меня глазами упрямого жеребенка. Но кого это волнует?

Мирея вскрикнула, когда я впился зубами в ее мягкую ягодицу. Она извивалась как уж на сковородке, а я осыпал поцелуями все ее великолепное тело, сводящее меня с ума. Могла бы хоть как‐то вознаградить меня, эта неблагодарная, за то, что я не накинулся на нее среди резиновых утят и клубничного шампуня так, что она молила бы о пощаде. Но стоило укусить ее твердый сосок – мне прилетело по носу, и она оттолкнула меня.

– Идиот, меня чуть инфаркт не хватил! – рявкнула она, а я с дерзкой ухмылкой уткнулся лицом в восхитительную, благоухающую впадину ее шеи. Как и ожидалось, она стала отбиваться и врезала мне ногой.

– Это будет чересчур, если я попрошу сохранить мои гениталии в целости? – прошептал я обиженно.

– Да!

– Ты могла бы хоть иногда мне улыбаться.

– Улыбаться? С чего бы?

Потому что я, черт побери, с десяти лет не могу думать ни о чем другом.

– Это сделало бы тебя симпатичнее, – ответил я, вместо этого выбрав трусливый сарказм.

Она раздраженно сжала зубы:

– Знаешь, что должен сделать ты, чтобы стать симпатичнее? Пойти к черту!

Я нахмурился и слегка прикусил ее щеку. Мирея мило покраснела. Вздрогнула и полуприкрыла глаза, а потом взглянула на меня так, будто хотела прикончить.

– Можно узнать, что тебе надо? Мне было так хорошо, пока ты не начал меня доставать!

– Мне нравится тебя доставать.

А еще больше – доводить тебя до блаженства, видеть, как ты бежишь ко мне в объятия, обнаруживать тебя вот так на кровати в моей комнате… Но об этом тебе лучше не знать.

Я злился от этих мыслей, обиженно прижимаясь к ее шее губами, будучи рабом чувств, что она во мне пробуждала. Мирея вспыхнула еще сильнее и отвернулась.

Я пришел к ней потому, что не мог иначе. Спросил, можно ли ее коснуться, как девственник, впервые решившийся на близость, но от страха, что она может снова мне отказать, захотел притянуть ее к себе и оглохнуть.

Я знал, что она обиделась. Она показала мне свой шрам и, наверное, ожидала, что я останусь с ней.

Но если с такой, как она, нелегко, то со мной – просто катастрофа. Последовательность и я несовместимы. Сплошное противоречие.

И даже если я, в конце концов, вел себя как последний придурок, желая того или нет, именно я не мог оторваться от нее, постоянно ее искал, улыбался, когда она пыталась меня оттолкнуть, а потом брал за руку, и она краснела.

– Завтра все будут смотреть на нас, – сказала она, не оборачиваясь.

Я молчал, уловив легкую дрожь в ее голосе.

– Станут говорить о том, что произошло вчера, о тебе и обо мне. О том, как жалко я бросилась к тебе. Будут смеяться, что я плакала перед всеми…

– Никто не будет смеяться над тобой.

– Ты не можешь знать наверняка.

Я провел носом по ее шее, как шакал, стерегущий добычу.

– Еще как могу.

– Почему ты так уверен?

– Потому что, если кто‐то попробует, закопаю его живьем.

Убедившись, что она дышит тихо и ровно, я отстранился и сел. Она наблюдала, как я провожу ладонями по волосам, потом нахожу сигарету за ухом, вытаскиваю и сую в рот. Привычка держать ее между зубами давала возможность выпускать пар без вреда для окружающих.

– Все будет нормально. Я разберусь. И если кто‐то осмелится сказать тебе хоть слово, придешь ко мне, и я быстро выбью из него дурь.

Я прикурил чуть влажную сигарету. В комнате повисла тишина.

Мирея, казалось, состоит из того, что мир выбрасывает: из осколков и обломков снов, из детской радости и наивности, которые взрослые утрачивают, но которые остаются где‐то в глубинах памяти. В ней жила именно та красота, из‐за которой я начинал сомневаться, действительно ли мир так мерзок.

Мирея перевела взгляд на мой торс. На секунду будто замерла, словно боролась сама с собой, а потом медленно потянулась ко мне и прижалась, свернувшись у меня на груди, как будто нашла укрытие.

Я застыл, едва сдерживая порыв броситься на нее. Голос в голове подстрекал схватить ее за волосы, поднять лицо и с жадностью целовать до изнеможения. Тяжело находиться так близко к ней, ведь бо́льшую часть времени приходится думать только о том, в каких местах я не должен трогать ее. Я забыл, каково это, когда она ведет себя спонтанно, и легче не становилось.

Ее голова лежала на моей груди, и я заметил, что она вцепилась в мою футболку. Она снова начала мне доверять. Снова впускала меня в свою жизнь.

Внутри что‐то сжалось, я затянулся сигаретой и выпрямил руку, упершись ею в колено.

– Как твоя мама?

Она вздрогнула. Прижалась щекой и не ответила. Я наклонился ниже, навис над ней, волосы упали на лицо, и мягко позвал ее:

– Эй!

– Сказали, что это не тот наркотик, – глухо ответила она. Похоже, она связалась с какими‐то зависимыми у станции. Никто из центра не планировал сопровождать ее в тот день. Она мне соврала. Я должна сегодня пойти туда.

Я не трогал ее. Стряхнул пепел в пепельницу на тумбочке и продолжил курить, глядя прямо перед собой.

– Я ей поверила, – прошептала она, – поверила. А должна была позвонить в центр, спросить, убедиться, но я захотела ей поверить. Если бы так не сделала, этого не случилось бы. Я смогла бы ей помешать…

Она снова принялась винить себя, а во мне шевельнулось странное чувство, я, прикрыв глаза, глубже затянулся. Свободной рукой я обнял Мирею за талию и притянул ближе. Медленно и решительно просунул руку под майку, обнажая нежную кожу на боку, и большим пальцем провел по изогнутому шраму. Ее тело напряглось как натянутая струна.

Она не двигалась, пока не понимая, что я делаю, но когда она уловила смысл моих движений и нежность прикосновений, я почувствовал, как она успокаивается. Прерывисто вздохнула, будто я утешал ее так, как никто прежде.

– Ты не несешь ответственности за поступки другого взрослого человека, – тихо сказал я, продолжая гладить ее. – Она могла сделать это и тогда, когда приходила к тебе. В любой другой день. Твоя мать сама совершает свой выбор, Зверушка, и тебе остается только принять его. Ты можешь быть рядом, продолжать поддерживать ее, переживать за нее, мотивировать идти дальше к свету, где ты будешь ее ждать. Но взять на себя ответственность за ее решения ты не можешь. И ты сама это понимаешь.

– Мне одиноко, – прошептала она.

– Ты не одна, – выдохнул я с трудом, – я с тобой.

Мирея прижалась ко мне, будто хотела слиться со мной. Потом подняла глаза – огромные, беззащитные – и, потянувшись, коснулась теплыми, чуть припухшими губами моих. У нее самые мягкие губы из всех, что я когда‐либо целовал, и они сводили меня с ума.

Во рту остался привкус отчаяния, а в голове – сплошные короткие замыкания – одно за другим, дыхание перехватывало.

Сердце бешено забилось, когда я ответил на поцелуй. Кровь закипела, я хрипло вздохнул, поднимая руку с сигаретой, чтобы притянуть ее за затылок. Мирея целовала нежно, но настойчиво, словно хотела забрать мою душу. А я уже был настолько переполнен чувствами к ней, что ощущал мучительную боль и навязчивое наслаждение, проникая языком в ее рот так медленно, как эта хрупкая и изысканная девочка требовала.

Каждый раз, целуя ее, я клялся себе, что это последний раз, что больше не поддамся, не стану желать ее снова, как пес, жаждущий ласки. Отпущу ее, даже выгоню силой, если только это поможет уберечь ее от меня и от угрозы, исходящей от моего отца.

Но все это чушь, ведь я хотел, чтобы она осталась, чтобы смотрела на меня и улыбалась. Мне так хотелось, чтобы она поняла, что значит раствориться в чьем‐то дыхании всем существом.

На миг я попытался представить, какой была бы моя жизнь, если бы я знал ее с детства. Наверное, сначала мы дрались бы. Зная себя и ее, предположил, что мы катались бы по земле, вцепившись друг другу в волосы, ругались. А потом, взрослея, я понял бы, насколько она красива. Какие у нее черные волосы, как нежно густые ресницы обрамляют дикие глаза, сверкающие, как гладь озера ночью.

Я точно ревновал бы ее – до безумия. Считал бы, что она принадлежит мне, и взгляды других мальчишек бесили бы меня.

Уверен на все сто, она в конце концов возненавидела бы меня, я же точно влюбился бы.

А что сейчас? Сейчас ты ведь не ревнуешь ее, не считаешь своей, не вырвешь глаза тому, кто посмеет на нее посмотреть, будто хочет увести ее?

– Нет.

Я отстранился от нее, все еще чувствуя вкус ее губ, а Мирея опустилась на кровать, волосы рассыпались по плечам. Она растерянно заморгала, и я отодвинулся к краю кровати, прежде чем она успела увидеть мою эрекцию и то, как от ярости, что жгла грудь изнутри, все тело напряглось.

Я потушил сигарету в пепельнице и провел тыльной стороной ладони по губам, чтобы скрыть сбившееся дыхание. Злость затуманила разум.

Что, черт возьми, со мной не так? Почему я не могу перестать это делать? Почему я продолжаю хвататься за то, что уже не раз разрывало мою душу на куски? Неужели я всерьез рискую снова привязаться к кому‐то?

– Что случилось?

– Ничего.

– Я не могу тебя поцеловать?

В паху закололо, и я стиснул зубы, сдерживаясь, чтобы не ответить грубостью.

– Скромнее…

– Скромнее? Ты мне говоришь о скромности?

– У меня сегодня болит голова.

Боже, какое клише. Мирея раздула ноздри, словно хотела меня ударить, и я не мог ее винить.

Я отталкивал ее потому, что хотел ее? Да как это вообще работает? Во сне я трахал ее во всех возможных позах, а в реальности я боялся, что все это плохо кончится.

Насколько глубоко ты хочешь ее впустить? Это как красивый кинжал – хорошо воткнется. Ты ее сломаешь, чтобы удержать рядом?

Она посмотрела на меня исподлобья, не догадываясь, насколько я не в себе в последнее время. Не то чтобы я вообще когда‐то был воплощением душевного равновесия, но с тех пор, как узнал, что именно она – та самая девочка, совсем слетел с катушек. Я не узнавал самого себя.

– Кто это?

Мирея насторожилась, услышав звонок в дверь, и у меня наконец появилась неплохая, хоть и неприятная причина отойти от нее. Собирая остатки самообладания, я пошел открывать.

Передо мной возник угловатый тип, будто сошедший с постера музыкальных групп двухтысячных: сережка в ухе, выбритые виски. Я смотрел на него сверху вниз, долго, пристально и безжалостно. Моя холодность, казалось, пробирала его настолько, что он сам засомневался, имеет ли право стоять здесь и дышать этим воздухом.

– Джеймс? – Мирея вышла из спальни, волосы водопадом струились по спине. – Что ты здесь делаешь?

– Я его позвал, – я отвел взгляд от парня и обернулся к ней: – Сегодня утром, пока ты еще спала. Подумал, тебе будет приятно увидеть знакомое лицо.

Она так удивилась, что, кажется, даже не сразу поверила. Вспыхнула, и на ее лице отразилась нежность. Ее друг настороженно и недоверчиво посмотрел на меня, потом шагнул вперед, чтобы обнять. Спросил, как у нее дела, сказал, что волновался.

Я стоял, скрестив руки на груди, опираясь плечом о косяк. Они разговаривали, на мгновение глаза Миреи метнулись ко мне – я прочел в них облегчение и благодарность. Я вышел, оставив их наедине.

– Джеймс говорит, теперь ты пугаешь его чуть меньше.

Я ухмыльнулся, продолжая смотреть на дорогу.

– Вот как.

– Говорит, что, кажется, начинает тебя понимать. Ну более или менее. Утверждает, что ты так на него посмотрел…

– Как?

– Словно предупреждал: «Не вздумай ее обидеть. Будь для нее лучшим другом на свете, иначе я тебя живьем освежую». Это правда?

Я с самым невинным видом глянул в зеркало заднего вида. Зубочистка скользнула по языку – я не ответил. Ожидал привычного толчка локтем, но вместо этого она протянула руку и погладила меня по щеке.

Когда Мирея была довольна, она становилась ласковой. Наверное, поэтому не отводила от меня взгляда ни на секунду с тех пор, как мы вышли из дома.

Я позвал ее друга потому, что после случившегося с ее матерью хотел увидеть, что Мирее лучше. Знал, что ей нужно, чтобы рядом был кто‐то близкий. Жизнь лишила ее уверенности в слишком многих вещах, и единственное, что ей теперь по‐настоящему необходимо, – тепло. Я сам был живым примером того, что трудности делают человека злым, замкнутым и одиноким. Я не желал такого для Миреи, доброй и чистой девушки.

– Эй! – рявкнул я, когда она выхватила у меня зубочистку и сунула в рот. – Можешь сидеть смирно?

– Нет, – ответила она, продолжая гладить меня, как большого, ворчливого домашнего питомца. Своего. – Мне нравится тебя трогать.

Я едва не сломал зуб. Стиснул челюсти так сильно, что даже зажмурился, и повернулся к ней, не находя слов, чтобы описать то безумное волнение, что поднималось внизу живота. В жизни я трахал, как одержимый, множество женщин, слышал их стоны, мольбы и непристойные просьбы, но стоило Мирее сказать такое, и мое тело отреагировало с мучительной силой. То, как она на меня действовала, ненормально.

– Андрас, послушай, не нужно идти со мной.

Ее тон изменился – она перестала шутить. Отвела руку от моего лица и опустила ее на бедро, сжав пальцы в кулак.

– Это касается только меня. Не стоит беспокоиться.

– Я сказал, что не оставлю тебя одну.

– Я знаю, но…

– Ты не хочешь, чтобы я был рядом?

– Нет, дело не в этом. Просто я всегда ходила туда одна.

– Я подожду снаружи, если хочешь.

Она покусала ногти и неуверенно кивнула. Потом снова протянула руку, положила ладонь мне на колено, но вела себя наконец‐то хорошо и всю оставшуюся дорогу смотрела в окно.

Когда мы доехали, я припарковался у больших ворот, под тенью кипариса.

Она не выходила, сидела, сжимая и разжимая тонкие руки, и испуганно смотрела на здание, залитое лучами солнца. Я уже видел ее такой: плотно сжатые губы и огромные глаза, полные безмолвной просьбы о помощи. Мирея никогда не была принцессой, которую нужно спасать, но иногда любой захотел бы оказаться под защитой.

– Подождешь здесь?

– Пока не вернешься.

Мои слова, кажется, придали ей немного смелости. На мгновение она замялась, будто надеялась, что я ее обниму или поцелую, но передумала и вышла из машины.

Я выбрался наружу и облокотился о кузов. Скрестил ноги, достал телефон и позвонил Зоре, не отрывая взгляда от здания. С предыдущего вечера я так и не объявился. Уверен, это изрядно ее взбесило, поэтому желание говорить с ней было на нуле.

Она ненавидела, когда я не проявлял должного уважения к ее авторитету, особенно перед теми, кто ей подчинялся. Мне не нужно слышать ее крики, чтобы понять: та сцена в зале обернется для меня жесткой выволочкой.

– Куда ты, черт возьми, подевался? – накинулась она на меня без всякого предисловия. Я скривил губы и отодвинул телефон от уха. – Ты, проклятый мерзавец, тебе кажется нормальным то, что вчера произошло? Меня уже достала ваша «Санта-Барбара»!14 – Я крутил в руках зажигалку, пока она кричала. – Я не потерплю такого неуважения! Вы просто приходите и уходите, а как же работа?

– У тебя появятся морщины, если будешь орать, – заметил я. – Успокойся.

«Успокойся» – это то, чего никогда не стоит говорить женщине, возможно, это даже опаснее ядерной бомбы, но мне такие запреты всегда были безразличны.

– Не говори мне «успокойся»! – заорала она еще громче. – Я ее выгоню, идет? Выкину твою девчонку на улицу!

– Кое‐что случилось, – прервал я ее монотонно, – заткнись и выслушай.

Я объяснил ситуацию, дал ей минут пятнадцать выпустить пар и взял на себя весь удар – возмущение и негодование, адресованные Мирее.

Зора не стерва, просто у нее нервы ни к черту. И только я умел обращаться с ней в подобных случаях, ведь попадал в подобные передряги слишком часто. К тому же я единственный знал, что произошло на самом деле.

– В последний раз, Андрас, в последний. В следующий – вылетит, – пригрозила она и бросила трубку.

Я закатил глаза. Какая драма! Мы оба несколько театральны: нам нравится преувеличивать, выступать. Она вызывала восхищение, я – раздражение. Мы кормили свое хищное эго, находясь на вершине одной и той же пищевой цепочки, но если мое поведение всегда диктовалось садистским, нездоровым равнодушием, с которым меня воспитывали, то Зора просто была тщеславна и никогда не переходила определенную черту.

Иногда я ей завидовал. Иногда мне хотелось быть сыном ее отца, а не своего.

«Поздоровайся с Андрасом! Давай!» – раздался голос Кармен в видео, которое только что всплыло на моем телефоне.

Олли засмеялась и помахала рукой. Она ела клубничное мороженое, ее любимое. В то утро она не пошла в ясли, захотела остаться со мной и с Кармен. Она всегда плакала, когда понимала, что нам предстоит расстаться. Кармен стала для нее второй матерью.

Когда я переехал в квартиру много лет назад, мне хотелось придушить соседку. Она совала нос не в свое дело, не замолкала ни на секунду и казалась чокнутой. Я всерьез задавался вопросом, почему ее еще не отправили в сумасшедший дом – к облегчению всего подъезда.

Но Кармен просто и очень эксцентрична, и очень одинока. Со временем даже я понял – ей нужна компания, чтобы проводить время вместе.

Я еще минут двадцать лазил в телефоне. Достал новую зубочистку и перекатывал ее между зубами, как обычно, когда вдруг услышал шаги – кто‐то приблизился и остановился в паре метров от меня.

Я поднял голову и застыл. Мирея всхлипнула. Губы у нее были красные, уголки опущены вниз, а глаза сверкали, как ночное небо, слезы стекали по белой коже, как падающие звезды.

– Что?!

– Возможно, ее не примут обратно в программу.

Она разрыдалась и бросилась ко мне. Врезалась головой мне в грудь, вцепились в меня руками в отчаянной попытке найти убежище. Это было так неожиданно, что я сначала не понял, что она пытается сказать.

– Они хотят ее выписать?

– Говорят, что она нарушила условия реабилитации, – горестно рассказывала она, – уже второй раз. И если пациент неоднократно отказывается сотрудничать, им ничего не остается, кроме как исключить его из программы. – Слезы ручьем хлынули из ее глаз. – После всего, что я сделала… после всего, что я пыталась…

Я никогда не видел ее такой, даже когда она потеряла самообладание и бросилась мне на шею перед всеми. Надежда – это сила, которая не дает тебе сдаться, помогает держаться на плаву, и до этого момента Мирея никогда не опускала руки.

– Есть же другие учреждения, разные клиники…

– Ты не понимаешь, – она вся задрожала, – я не могу перевести ее в другое место. Мама не выдержит. Она только‐только начала доверять врачам, заводить друзей… Если ее исключат, она не станет продолжать лечение. Она сама мне это сказала.

– Вы разговаривали?

Мирея сжалась, как мяч, из которого выпустили воздух.

– Ей показалось, будто она умирает. Когда снова оказалась на дне, поняла, насколько отвратительно жить вот так. Если ее выгонят, она в конце концов… в конце концов… – Мирея не смогла закончить фразу.

Одна мысль о том, что она может потерять единственного члена семьи, разрывала ее сердце на тысячи осколков. У каждого есть предел боли, и она достигла своего. Я почувствовал, как ее тело обмякло, слезы душили, она прижалась ко мне, будто искала спасения, избавления от страданий.

– Сказали, что ответ дадут до конца недели. Мне страшно, Андрас, очень страшно…

Я крепко прижал ее к себе. Положил ладонь ей на затылок и замер, молча глядя в землю. Она, подавленная, не сопротивлялась, ее надежда рассыпалась в прах у нее на глазах.

В машине, пока мы мчались мимо небоскребов, вытянувшихся в ряд, я гладил ее по голове, зная, что она этого не чувствует. Слезы на ее щеках высохли, и она спала, терзаемая кошмарами, свернувшись калачиком, как побитый котенок.

Не поступай так с ней.

Я никогда не молился Богу, ведь я в него не верил, но даже в аду, наверное, сжалились бы, увидев, какие испытания выпали девочке.

Не отнимай у нее мать.

Ей нет и двадцати – сколько еще боли может вынести человек? Я не мог поверить, что они и правда могут выписать женщину в таком плачевном состоянии. Но мать Миреи воспользовалась разрешением выйти из клиники, чтобы затянуть жгут на локте и ввести себе дозу. Хорошо еще, что не умерла от передозировки. Я не сомневался: врачи тоже чувствовали себя бессильными. В таких случаях профессиональная этика сталкивается с человеческим отчаянием.

Если бы Мирея согласилась на предложение Эдельрика…

Эта мысль пронзила меня, как удар молнии. Я крепче сжал руль. Сложилось бы все иначе, если бы она подумала о своем благе, а не о моем?

Упустила шанс изменить судьбу? Предотвратила бы беду? Или все равно оказалась бы на переднем сиденье моей машины с раной на сердце?

– Андрас, – прошептала она во сне.

Потянулась, будто искала мою руку, и я долго смотрел на нее, пока эти вопросы крутились у меня в голове. Мирея сжала воздух пальцами, потом прижала руку к груди и снова провалилась в забытье.

Когда мы добрались к вечеру домой, она, казалось, немного пришла в себя. Проспала всю дорогу.

Зевнула, как маленький зверек, когда я сказал, что мне нужно купить сигареты, и осталась ждать на тротуаре, кутаясь в тонкое пальтишко.

– Андрас!

Я посмотрел на нее через плечо, сунув руки в карманы. Мирея замялась.

– То, что ты сделал сегодня, редкость. Никто никогда так не заботился обо мне, никто так не настаивал на том, чтобы быть рядом. Для меня это многое значит.

Я молча смотрел на нее, она покраснела до кончиков ушей.

– Когда ты рядом, кажется, что все не так страшно. Спасибо, что не оставил меня одну.

Потом она отвернулась, будто устыдившись собственных слов, и пошла к подъезду. Мне хотелось сказать ей столько всего, но я промолчал.

Из моих уст обычно вырывалось куда больше лишнего, чем ей стоило слышать. Весь мой разум кричал, что без меня Мирее было бы только лучше. Что это должен быть не я. Не я должен был держать ее за руку и сжечь печенье в духовке.

Я должен быть тем, кого она посылает к черту, тем невыносимым ублюдком, с кем пересекаешься только на работе и о ком через годы даже не вспомнишь.

Я должен остаться тем мальчишкой, что смотрел на нее издалека, пока она улыбалась, не замечая его. Тем, кто ночами видел ее во сне, а днем лупил всяких уродов с видом человека, которому все позволено.

Я должен быть тем, кто защищает ее от жестокого продажного отца, тем, кто подталкивает ее в объятия лучшего друга в горькой надежде, что они будут вместе.

Вот роли, которых я должен придерживаться, правильные роли.

Я глубоко дышал, глядя на небо, затянутое грозовыми облаками. Но, стоило мне решиться войти в дом, как я услышал взволнованные высокие голоса. В вестибюле Мирея была не одна. В полумраке я разглядел вытянутую тень рядом с ней, приблизившись, понял, что пришла Коралин.

Вероятно, хочет поговорить со мной. Мне показалось, что она не в себе: зеленые глаза потемнели, в них мелькали вспышки ярости. С искаженным от злости лицом она стояла вплотную к Мирее.

– Ты его использовала! – услышал я голос Миреи. – Вернулась только ради себя и собственной выгоды! Тебе на него наплевать!

– Не говори о том, чего не понимаешь! Я была здесь еще до того, как ты появилась!

– Он не твоя собственность! Не вещь, которую можно взять, когда вздумается!

– А ты что о нем знаешь, а? Что ты вообще может знать?!

Коралин явно на грани. Казалось, она вот‐вот сорвется и выплеснет наружу все то слабое и испорченное, что пустило в ней корни из‐за жизни рядом с Эдельриком.

– Знаешь, что он мне сказал, когда я спросила, кто ты? – Мирея вздрогнула. Обернулась, потерянная, ее глаза метнулись ко мне. – Он сказал, что ты для него ничего не значишь. Что ему нет до тебя дела. Ты всего лишь глупая девчонка, живущая по соседству. Он даже твое имя не хотел называть – объяснить почему?

Коралин прикусила губу, заметив меня, и судорожно сжала ремешок сумочки, будто осознала, что я вижу ту сторону ее личности, которую она всегда прятала. А ведь Зора права: я знаю только определенную ее часть.

Как и все, Коралин бывала разной. Она – та девушка, что провела месяц в моем доме и стояла сейчас передо мной. Богатая наследница, которая когда‐то в отчаянном порыве увезла Олли, а потом вернулась к Эдельрику, потому что прежняя жизнь тянула ее сильнее, чем она могла себе признаться. Она играла роль в зависимости от обстоятельств. И я рядом с ней никогда не был до конца собой.

Ее волосы взметнулись, когда она развернулась на каблуках и ушла. Я даже не посмотрел ей вслед. Мирея оттолкнула меня и направилась к лифту.

Я медленно последовал за ней. Казалось, она делала все, чтобы избежать меня: добралась до квартиры первой, ждала, пока я открою дверь, и, как только я повернул ключ, метнулась внутрь, не сказав ни слова.

В квартире царил призрачный полумрак, за окном бушевала буря, дождь хлестал по стеклу. Мирея подошла к нему и остановилась.

Воздух уже наполнился ее запахом, еще до того, как она бросила на пол пальто, а шарф повис на подлокотнике дивана.

– Это правда? Ты действительно так сказал?

Я смотрел на нее, в этом хаосе она казалась наполовину ангелом, наполовину ураганом.

– Да.

В другой жизни, может быть, я не разочаровывал бы ее снова и снова. Там мы были бы другими «мы» – наши отношения состояли бы не из споров, а из улыбок. У нас сложилась бы обычная жизнь: она с книгами, прижатыми к груди, я рядом, в дорогой школьной форме, которую с детства ненавидел и расстегивал назло правилам, которые нарушал в любой вселенной.

– Почему?

– Потому что я был зол – на тебя и на себя. – Я отвел взгляд и вдруг почувствовал, что чего‐то не хватает. Воздуха? Грудь сдавило словно тисками, дыхание сбилось, легкие сжались от спазма. – Потому что никто не смотрит на меня так. Ни у кого такой неловкой щемящей нежности. Никто никогда меня не защищал, не становился на мою сторону. Никто не стал бы ругать меня в тот момент, когда я больше всего в этом нуждаюсь. Никто не понял бы, что такое одиночество, если бы не прошел через него так, как я, день за днем. Никто не способен так меня бесить, заставлять волноваться, терять рассудок и причинять боль, как ты. Никто никогда не смог бы сделать ничего подобного, потому что есть только один человек, благодаря которому я чувствую себя живым, даже несмотря на мою неспособность быть нормальным. И этот человек ты.

Я смотрел ей прямо в глаза сквозь боль, от которой сводило челюсть и ожесточился взгляд – взгляд, полный слов, которым она не поверила, когда обернулась.

Раньше я не говорил никому ничего подобного, поскольку сказать это – значит почувствовать себя добычей, обглоданной до костей, оставленной на растерзание пикирующим стервятникам. Я ненавидел это чувство. Ненавидел настолько, что готов был рвать на себе волосы.

– Что ты сказал?..

– Что я не смотрю на тебя, чтобы увидеть Коралин. Я смотрю на Коралин, чтобы увидеть тебя.

Вдали громыхнул гром. Грудь болела так, что я еле держался на ногах. Есть время, когда человек грешит, но исповедь – удел детей и святых. А я не был ни тем ни другим.

Первый раз я сказал что‐то по‐настоящему искреннее, хотя предпочел бы остаться чертовым эгоистом, лишь бы не жить с этой правдой.

– Увидеть меня? – произнесла Мирея медленно, будто не верила, боялась поверить. – Хочешь меня такой, какая я есть?

Я всегда видел тебя. И хотел только тебя. Еще до того как узнал твое имя и понял, что ты без ума от сладкого, что боишься щекотки, а когда поплачешь, засыпаешь, свернувшись калачиком, будто прячешься от зла, которое причиняет тебе мир.

Я хотел тебя еще до того, как узнал, что ты ненавидишь несправедливость, что твоя гордость может свести с ума. Я еще не знал, что у тебя слабость к спортивным машинам и о том, что, если ты встревожена или чем‐то взволнована, между бровей у тебя появляется морщинка.

Я хотел тебя еще до того, как понял, что в тебе мне понравится все – без исключения. Ты – выстрел, от которого я не сумел увернуться. Единственная из всех, ты оставила след в душе навсегда.

– Да, – прохрипел я, в голосе смешались страдание, боль и злость, старое чувство, как пуля, застрявшая внутри. – Я хочу тебя, такой, какая ты есть.

И тогда она сделала то, что добило меня, разорвало душу и уничтожило полностью: посмотрела на меня огромными, блестящими, полными слез глазами, а потом… улыбнулась.

И тут небо вспыхнуло, молнии за ее спиной сверкнули, став ее крыльями.

Я увидел в ее лице весь мир и понял, что умереть перед единственным чудом, свидетелем которого мне суждено стать, вовсе не страшно.

Она улыбалась так же, как в детстве, с морщинкой на носу, прищурившись, с хитрым и нежным выражением. Поднимала уголки губ, демонстрируя лучезарную, беззастенчивую и пронзительную улыбку, которая когда‐то навсегда отпечаталось в моей памяти.

Я почувствовал, как грудь раскалывается пополам и наполняется маленькой, хрупкой, израненной девушкой с самой лучезарной улыбкой на свете.

Я уже не видел ничего, кроме ее лица, воспринимая его как приговор, и понял с абсолютной ясностью, что обречен. Оказывается, улыбка может погубить мужчину. Я пропал.

– Наконец‐то, – прошептала Королева чудес.