Моя душа – крутой утес с табличками «Опасно»,

но если ты не боишься высоты,

сможешь увидеть океаны,

отражающие самые прекрасные небеса.

Стыд – вот что я почувствовала, когда утром проснулась в кровати Андраса, с опухшими от слез глазами, потрескавшимися губами, в той же одежде, что и день назад.

Я провалилась в сон, окутанная терпким, пьянящим ароматом его кожи, согретая теплом его тела и той неожиданной заботой, с которой он держал меня в объятиях. Не может быть, чтобы это произошло на самом деле.

Впрочем, новость о том, что случилось с мамой, потрясла меня настолько, что я потеряла сознание. Может, я ударилась головой, потому что при мысли о том, что я бросилась к нему и повисла у него на шее у всех на виду, я свернулась клубком и схватилась руками за голову.

Боже мой, скажите, что это был лишь сон…

Я вспомнила, как смотрели на нас в клубе, когда я неловко бежала к нему. Вспомнила, как он напрягся, возможно, хотел оттолкнуть меня, отстраниться, прежде чем обнять. Теперь мне казалось, что с его стороны это была вынужденная уступка. А злость, с которой я на него потом накинулась!

Я спрятала лицо между колен. Хотелось провалиться сквозь землю или сбежать. У меня не хватает смелости встретиться с Андрасом и узнать, может быть, он уже позвонил Коралин, чтобы сообщить, что я у него, сплю в его комнате. Она, скорее всего, закатила глаза. Голосом, полным жалости, ответила ему: «Хватит. Скажи ей наконец, чтобы она не лезла в нашу жизнь». Разумеется, ради моего же блага.

Терзаемая этими мыслями, я откинула одеяло и встала. Прокралась в ванную и умылась холодной водой, надеясь немного снять отек с покрасневших глаз и вернуть себе хотя бы видимость достоинства. Капли стекали по лицу, я оперлась мокрыми руками о раковину и посмотрела на себя. Мрачный, унылый взгляд, синяки под глазами – я походила больше на больную старуху, чем на девятнадцатилетнюю девушку. Щеки впали, шея казалась тоньше обычного, а запястья тонули в рукавах свитера, что был на мне.

Нужно позвонить в центр, поговорить о новой программе реабилитации, что они собирались предложить маме, но, глядя на собственное измученное отражение, я не могла найти в себе силы.

Как она? Проснулась ли или все еще под действием лекарств, которые ей вкололи после возвращения? Спрашивала ли обо мне?

Я опустила голову и устало выдохнула. Рано или поздно мне придется вернуться в реальность и решить: продолжать ли уничтожать себя ради нее или признать, что она всегда будет выбирать зависимость вместо жизни со мной.

Я решила собрать остатки смелости и сделать это сейчас. Набрала номер и поговорила со служащим. Я назвала имя матери, и он сообщил, что врачи держат ее под наблюдением и перезвонят мне при первой возможности. Сглотнув ком в горле, я поблагодарила его.

Пытаясь успокоиться, вышла из ванной, а затем и из спальни. Понадеялась, что в квартире никого нет и мне удастся незаметно ускользнуть, но, оказавшись в коридоре, с удивлением почувствовала резкий запах. В воздухе висела легкая дымка, из кухни раздавался пронзительный писк, похожий на сигнал тревоги, и я босиком бросилась туда.

Послышалось крепкое ругательство, за которым последовал металлический грохот. Когда я остановилась на пороге, увидела, что густая завеса едкого дыма поднималась над черными комками, похожими на угли, на противне.

Андрас захлопнул дверцу духовки и вздрогнул так, словно я застала его на месте преступления.

– Что ты делаешь?

– Ничего, – ответил он сразу. Я уловила в его голосе нервную нотку, он прятал за спиной обожженную руку.

– Ты ведь… – я оглядела хаос из муки, сахара и яичной скорлупы, – …пытался приготовить брауни?

– Нет, – раздраженно отрезал он. Он спалил полкухни, явно не умея готовить, это было похоже на неуклюжую попытку испечь сладости.

Безумная догадка мелькнула у меня в голове, а он яростно уставился на меня, словно приказывал не сметь произносить ее вслух.

– Ты сделал это для меня? – спросила я, уставившись на бардак, а потом перевела взгляд на него.

Андрас отвел глаза. Вытер руки о штаны, оставив на них белые полосы. Несмотря на то что он потерпел неудачу, от него исходило невероятное очарование. Из круглого выреза футболки выглядывал шнурок с подвеской, что он стал носить с недавних пор.

С трудом сглотнув, я и перевела взгляд на противень. Медленно протянула руку и взяла один из наименее сожженных кусочков. Соскоблила подгоревшую корочку, поднесла печенье к губам и откусила.

Он посмотрел на меня исподлобья, как ребенок. Словно сам себя ненавидел за это и в то же время ждал от меня хоть какого‐то знака – кивка, мычания или намека, которые позволили бы ему понять, нравится ли мне то, что я пробую.

Я облизала губы и проглотила.

– Можно еще один?

Его суровый взгляд дрогнул. Андрас пододвинул ко мне противень.

Я взяла еще один квадратик и, поднося его к губам, вдруг подумала: «Он заметил, что я похудела?»

Сбитая с толку, я надкусила брауни и быстро заморгала, чтобы сдержать чувства, переполнявшие мою израненную душу.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он после долгой паузы.

– Все хорошо. Спасибо, – ответила я, лицо вспыхнуло. Не смея поднять на него глаза, добавила: – Мне… Извини за вчерашнее. Я доставила тебе кучу проблем. Не хотела втягивать тебя во все это, но ты… ты был единственным, к кому я могла пойти.

Андрас молчал. Я не решалась посмотреть на него и увидеть выражение его лица, поэтому, обойдя барную стойку, подошла ближе.

– Покажешь, что с рукой?

Он уставился на мою раскрытую ладонь, но не пошевелился. Тогда я взяла его руку, все еще испачканную мукой, и увидела красный след, между большим и указательным пальцами. Внимательно рассмотрела небольшой ожог.

Андрасу двадцать три, у него есть своя квартира, младшая сестренка, за которой он присматривал, клуб, где он занимал высокую ответственную должность, и все же временами казалось, что он совершенно не умеет позаботиться о себе.

Я наклонилась, почти касаясь губами его грубой, перепачканной мукой кожи, и подула на рану. Ему должно было стать легче, но он напрягся. Я не придала этому значения и мягко поднесла его руку к раковине, пустив на ладонь тонкую струйку холодной воды.

Длинные сильные пальцы, широкая тыльная сторона ладони, на которой отчетливо проступали вены между напряженных сухожилий, медленно двигались под прозрачной струей воды. У него такие красивые руки!

Меня так и тянуло сжать их в своих, прижать к лицу, к шее, к губам. Я долго любовалась ими, пока не почувствовала, как его пальцы сомкнулись вокруг моих.

Я подняла голову и не сразу поняла, что произошло, лишь увидела, как запульсировала жилка у него на шее и он наклонился ко мне. Слегка прижал меня к раковине. Его тень накрыла меня, ресницы коснулись моей щеки, дыхание перехватило, когда он приблизился к моим губам в порыве желания, будто единственным, о чем он мог думать, – близость моего тела, мои бедра, касающиеся его, мое лицо рядом…

– Что ты делаешь?

Я отпрянула в растерянности. Попятилась, и увидела, как Андрас смотрит на меня затуманенным взглядом, прерывисто дыша.

Это так на него непохоже: он буквально утопал в замешательстве, будто не мог поверить в то, что только что пытался сделать или что я его оттолкнула. Это не укладывалось в голове. Он и правда подумал, что может так себя вести?

– У тебя есть девушка! – с болью сказала я. – Девушка, которая вернулась ради тебя, ждала тебя столько месяцев! О чем ты вообще думаешь?

– Мирея…

– Бред, у меня нет слов! А сейчас скажешь, что это минутная слабость и я должна все забыть? Если тебе нужно удовлетворить мужские желания, делай это с ней!

– Желания? – переспросил он, скривившись, будто я отвесила ему еще одну пощечину. – Желания?

Я мгновенно пожалела о своих словах. Сердце забилось так бешено, что запульсировала каждая клеточка тела, когда я увидела, какая буря вспыхнула в его глазах, отчего они потемнели, переливаясь металлическим блеском. Прекрасный и грозный, как рассерженный бог, он шагнул ко мне и прижал к кухонному островку.

– Думаешь, дело в этом? Считаешь, у меня только одно на уме? Что я бросаюсь на первую попавшуюся женщину?

– Я этого не говорила.

– Нет, но именно это ты имела в виду!

– А что я должна думать? – защищалась я, вцепившись в край столешницы за спиной. – Ты заявляешься в клуб пьяным, просишь спать с тобой, бо́льшую часть времени убегаешь, когда я пытаюсь поговорить, а в остальное – норовишь облапать меня! Я тебя не понимаю, Андрас, ясно? Ты меня путаешь! Иногда ведешь себя совершенно нелепо, отталкиваешь, а потом смотришь так, будто… будто…

– Будто – что? – Казалось, мы сцепились в очередной битве: его дыхание шумело, мое срывалось тяжелыми вздохами, полными гнева. – Скажи это, давай!

– Будто пытаешься прогнать меня, оттолкнуть, а на самом деле хочешь… совсем другого.

Он пристально всматривался в мое лицо. В том, как он это делал – в последнее время все чаще, было нечто необъяснимое. Тревожная, почти болезненная настойчивость, от которой взгляд становился мрачным, а пальцы сжимались в кулаки от невыраженной злобы. Я не могла понять, что происходило у него в голове в такие минуты, какие дьявольские мысли овладевали им.

Андрас – самый сложный человек из всех, кого я знала, израненный жизнью, противоречивый, непредсказуемый, словно лабиринт за стеной суровости. Умен и проницателен, но слишком часто ведомый порывами, он становился безрассудным, и я не могла понять его, распутать этот колючий клубок.

– Я думаю, что‐то случилось, – прошептала я, пытаясь аккуратно проникнуть в его мир. – Даже если ты не хочешь говорить, я тебя достаточно хорошо знаю, чтобы прочесть это на твоем лице.

Я уже догадалась, что есть какая‐то проблема. И когда он напряг плечи и опустил голову, поняла, что попала в точку.

– Андрас!

– Ты была права.

Его руки медленно соскользнули с кухонного островка. Он выпрямился, я не сводила с него глаз, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– В каком смысле? – спросила я и мгновенно ощутила гнетущее предчувствие, выражение моего лица изменилось. – Подожди!

Он обернулся. Всего раз. Но мне хватило, чтобы увидеть страдание в его суженных до щелок глазах. Казалось, боль разрывала его душу на части.

– Господи…

Андрас отошел от меня. Я прикрыла рот рукой и не могла пошевелиться от потрясения, звук его шагов гулко разносился по гостиной. Когда я наконец собралась с силами и подошла к нему, он не обернулся, не мог посмотреть мне в глаза.

– Я знал, что должна была быть причина, по которой он захотел оплатить лечение, – пробормотал он таким тоном, что у меня сжалось сердце. – Это самый коварный и надежный способ удержать ее рядом, крепко привязать к себе. Коралин тогда была так уязвима и увидела в нем милосердного, доброго человека, изменила свое мнение о нем. У моего отца всегда была тяга к больным и зависимым от него женщинам, – признался он, имея в виду свою мать, да и мать Коралин. – Он не сомневался, что Коралин сыграет по его правилам. Он не заявил о пропаже Олли, потому что слишком хорошо знал Коралин и понимал: она вернется к нему. Что, несмотря на ее отчаянное сопротивление, она не пойдет до конца. Он всегда на шаг впереди.

Повисла гнетущая тишина, я застыла. Мой разум отчаянно пытался переварить все, что мне стало известно.

– Ты хочешь сказать, что…

– Отец сделал ей то же самое предложение, что и тебе. И она… не отказалась.

Когда я заметила, что Коралин проявила интерес к ноутбуку, мной двигал лишь инстинкт защитить Андраса, поделиться подозрением, что возникло, когда отец Андраса попытался втянуть меня в самую подлую и омерзительную игру, которую только можно вообразить. Эдельрик понял, что я близка с его сыном и, возможно, из желания отомстить я ему помогу.

Но после разговора с Андрасом я еще долго мучилась вопросом, не была ли это всего лишь очередная дурацкая попытка разлучить их. Неужели я действительно верила, что Коралин способна обмануть или причинить вред? Единственным утешением оставалась надежда, что она принесет в его жизнь хоть немного радости.

– Этого не может быть, – прошептала я, – она никогда так не поступила бы.

– Она все знала, – с трудом выдавил он. У меня округлились глаза от ужаса. – Знала, что он хочет избавиться от меня, лишить опеки и забрать мою сестру. Нашу сестру! Она уже однажды поддалась его давлению, и вина… это только его вина, – прошипел он с такой яростью, что я поняла: речь шла об одном‐единственном человеке, который вызывал у него безумную, безудержную ненависть. – Он задавил ее своей властью, превратил в пешку в привычной игре своего гнилого, продажного мира. Сделал из нее рабыню, как из любого другого, кто пытался изменить обычный для него порядок вещей. Я знаю, что Коралин не злодейка в этой истории, потому что мой отец использовал те же методы, с помощью которых годами строил свою империю, но я не могу принять, что она хотела сделать это с Олли. И самое худшее: он ведь сказал мне, сказал все, а я не захотел поверить.

– Любому трудно принять такое. Любому, Андрас! Из‐за этого ты не пришел на работу? Из‐за этого был в таком состоянии той ночью?

Он не ответил. Я не могла представить, что он чувствовал. Не могла вытянуть из него яд боли, что его разъедал. Может, кто‐то другой на моем месте обрадовался бы, позволил бы проснуться надежде, почувствовал бы облегчение. Возликовал, увидев, как рушится безупречный образ девушки‐разлучницы, и злорадно порадовался бы ее ошибкам.

Но я, я, которая любила его каждой частичкой сердца, умирала от мысли, что жизнь нанесла ему еще один удар. Я выдержала бы, если он выбрал не меня, если бы остался рядом с другой.

Выдержала бы, залечивая его раны, которые он получал из‐за нее, если бы открывала ему дверь каждый раз, когда ему нужен был кто‐то. Наверняка я страдала бы, проходя через эту боль снова и снова, но я все готова вынести. Даже если бы он шептал ее имя ночами, лежа рядом со мной, я укрощала бы его кошмары, облегчала его мучения, давилась собственными горькими слезами, плача в подушку, чтобы он не видел. Вынесла бы, если он возвращался бы к ней снова и снова, выходил за дверь и никогда не оставался со мной, выбирая кого‐то, а не меня.

Не исключено, что окружающим я казалась бы жалкой, глупой, находящейся в плену иллюзий, кто‐то сказал бы, отчаявшейся, но я отдала бы себя, лишь бы согреть его, когда ему холодно. Я готова на все, только бы он был счастлив.

Но я не могла вынести того, что он страдает. И, обойдя его, я встала перед ним и заглянула в потухшие глаза. То, что все это выпало именно на его долю, казалось чудовищно несправедливым.

– Ты этого не заслуживаешь, Андрас. Я знаю, что ты чувствовал… что чувствуешь к ней, – исправилась я с болью и протянула руку, чтобы коснуться его щеки, он сразу же перевел на меня взгляд прекрасных глаз. – Я знаю, ты пытался ее защитить. Ты сам мне рассказывал, помнишь? Между нами говоря, из вас двоих это ты всегда был тем, кто любит. У тебя очень чуткое сердце, и в этом нет ничего плохого. Нет ничего плохого и в том, чтобы открываться другим и привязываться к кому‐то. – Я старалась не расплакаться, говоря это в попытке сохранить любовь, что он испытывал к другой. – Чувство внутри тебя настоящее, независимо от того, отвечает ли на него другой или нет. Иногда мы любим издалека. Иногда мы любим, даже не осознавая этого, даже тех, кто этого не понимает, – прошептала я подавленно, и его глаза вновь посмотрели на меня с тоской, которую, возможно, я никогда не пойму. – И однажды появится человек, который полюбит тебя всей душой, будет слушать и понимать тебя. Посмотрит в твои глаза, пусть ты и опускаешь взгляд, когда говоришь о себе, потому что знает, что в этот момент ты чувствуешь себя уязвимым. Поправит тебя, если ты ошибешься, и поможет тебе, если ты когда‐нибудь решишься попросить. Этот человек полюбит твою сестру, станет злиться на тебя, радоваться вместе с тобой, вместе плакать и смеяться, сопереживать, когда ты страдаешь, потому что все, чего этот человек хочет, – быть рядом и видеть тебя счастливым. И ты впустишь его в свой мир и полюбишь всем сердцем, всей душой и откроешь сложную и безграничную вселенную, что живет внутри тебя.

Нет, неправда, что любовь похожа на зависимость, потому что зависимость только отнимает, а любовь… любовь отдает. Отдает все без остатка, делает лучше, исцеляет даже тогда, когда кажется, что причиняет боль.

Андрас смотрел мне в глаза, сжав зубы и прижимаясь к моей ладони.

– Можно мне прикоснуться к тебе?

Его слова отозвались эхом в груди чувств. Я отдернула руку, смутившись, но через мгновение молча кивнула.

Я думала, что он… не знаю… обнимет меня. Но Андрас обхватил мое лицо ладонями. Провел пальцами, слегка испачканными мукой, по скулам, по щекам, по подбородку и по губам. Я знала – он не из тех, кто спрашивает разрешения, скорее из тех, кто требует и берет, и от этого прикосновения сердце екнуло.

– П-п‐подожди… – сердце забилось быстрее, дыхание сбилось.

Я попятилась, но он последовал за мной, не выпуская моего лица из рук, ослепленный неясным, почти мучительным желанием. Все поплыло перед глазами, когда он прижал меня к стене. Андрас выглядел измученным, взволнованным, страдающим, плененным смотревшей на него во все глаза девушкой, чьи слова как будто приоткрыли дверь в его сердце.

– Андрас…

– Скажи, что пришла ко мне не потому, что я единственный, рядом с кем ты чувствуешь себя в безопасности. Скажи, что тебе не хотелось быть со мной и только со мной, – прошептал он, будто пытался найти вескую причину, чтобы отстраниться, но при этом отчаянно надеялся услышать обратное. – Скажи, что я ничего для тебя не значу.

Он тяжело вздохнул, когда я слабо попыталась оттолкнуть его. Смотрел на меня, я сжалась под его тенью, выгнула спину, моя грудь вздымалась от волнения, я уперлась руками в его торс в напрасном, глупом порыве спасти себя.

А в следующее мгновение он наклонился и медленно коснулся моих губ. Я закрыла глаза и заглушила голос разума, который пытался остановить меня, прошептать, что я снова совершаю ошибку. Всем своим существом я потянулось к нему, словно мир сузился до одного чувства. Я вспомнила, каково это – ощущать его поцелуи, сильные руки, наши переплетенные языки, жар, разливающийся по телу от его дыхания.

Поцелуй причинял боль – невыносимую, ошеломляющую. И все же крылья расправились, липкая грязь исчезла, а душа снова взлетела как птица, огромная, яркая, живая.

Я обхватила его за бедра, запачкав пальцы в муке, оставшейся на его черных брюках, потом обняла за шею и ответила на поцелуй всем сердцем.

Я точно дура – опять попала в ту же ловушку, позволяю ему делать со мной все, что он хочет. Но Андрас больше не жил в моей душе – он и был моей душой, ангелом, пробивающим кокон моей боли своими крыльями. И я желала его – вопреки здравому смыслу, вопреки логике и гордости. Желала, даже зная, что он никогда не будет моим.

Андрас провел рукой по моим волосам и прижал меня к себе. Я почувствовала, как мука остается на моих ресницах, на лбу, подбородке, пока он посасывал мою нижнюю губу и поглаживал по спине, словно ждал этого неделями.

Охваченная страстью, я сильнее притянула его за шею. Мое сердце бешено колотилось, пока он нависал надо мной. Я теряла контроль, а он наслаждался моими стонами, вздохами, каждым движением податливых губ.

Я едва удержалась от вскрика, когда он резко поднял меня за бедра и понес, воздух задрожал от звука его тяжелых шагов. Не прекращая поцелуя, он ногой распахнул дверь, с грохотом ударившуюся о стену.

Лишь когда послышался всплеск воды и он опустил меня на пол, я поняла, что под босыми ступнями – плитка ванной.

– Что ты…

Он снял футболку и зашикал на меня. От тепла его тела моя гордость растаяла, и я почувствовала себя беспомощной и беззащитной. Он стянул с меня толстовку и отшвырнул ее куда‐то за спину, не переставая целовать, сжимая ладонями мое лицо, чтобы проникнуть языком глубже. Мы оказались в душевой кабинке. Вода обдала нас. Но стоило ему попытаться снять с меня майку, как меня накрыла знакомая волна паники.

– Н-н‐нет! Подожди… – Я уперлась руками в его пресс и отвернулась, прижавшись к стене, меня бросило в жар. Эмоции были настолько сильны, что в глазах защипало, щеки покраснели, дыхание сбилось. Все происходило слишком быстро, и я… – Дело в том, – пробормотала я, собираясь с силами, – у меня… у меня есть шрам… на боку.

Андрас смотрел на меня, тяжело дыша, будто не понимал, что я говорю.

– Он… он уродливый, – продолжала я. – Неровный, выпуклый.

– И что?

– Это не самое приятное зрелище.

– Покажи!

– Нет! – Я отпрянула, хотя понимала, что он не хотел меня унизить. – Я… я не идеальна. У меня есть изъяны. Моя кожа испорчена.

– Люблю испорченные вещи, – вырвалось у него шепотом, горячим, будто это его заводило, нет, ему это точно нравилось. Даже очень.

– Я серьезно. Я никогда никому его не показывала.

Когда‐то я дразнила его, связав шарфом в пайетках и с удовольствием мучила его. Хотела доказать, что я вовсе не наивная девушка, которая целиком и полностью в его власти. Но с тех пор, как поняла, что это за чувство, от которого я становлюсь мягкой и нежной, все изменилось. Любовь сделала меня робкой и ранимой. Беззащитной, как ребенок.

– Я не хочу, чтобы ты смотрел на него.

– А я хочу. Хочу видеть тебя всю!

– Только не это место.

– Ты правда думаешь, что меня может шокировать какой‐то шрам? Меня? Думаешь, я увижу уродство в том, что другие сочли бы изъяном? Глупая, – отрезал он. – Да плевать я хотел на их совершенство. Мне нужны твои недостатки. Позволь мне посмотреть.

От его низкого глубокого голоса по коже болезненно побежали мурашки.

– Только мне. Позволь только мне.

Хотелось убежать. Спрятаться. Исчезнуть.

Но я осталась, думая, что он столько раз меня отталкивал, что я привязалась к парню, одержимому другой, о том, что никто никогда не видел меня без майки.

Но там, под душем, перед ним я вдруг осознала, что нет больше никого на свете, кому я так же необъяснимо доверяю.

Мое дыхание коснулось его губ, глаза я прикрыла, пока он снимал с меня одежду. Вздрогнула, когда он расстегнул бюстгальтер, и я осталась лишь в черных легинсах. И он посмотрел на меня.

Скользнул взглядом блестящих непроницаемых глаз по обнаженным плечам к линии декольте, затем по упругим бедрам, которых касались влажные пряди моих темных, слегка запачканных мукой волос.

Я замерла. Позволила ему смотреть, едва сдерживая себя. Сглотнула слюну и прижала руки к груди, пытаясь хоть как‐то прикрыться. Все мое тело будто кричало: «Этот продукт сделан вручную: любой изъян считается особенностью, а не дефектом».

– Я… – пробормотала я, но Андрас остановил меня взглядом.

Через секунду он опустился на колени: даже в этой позе ему пришлось наклониться, чтобы оказаться на уровне моих ребер. Я свела ноги вместе, увидев его вновь в такой позе передо мной, и впервые испугалась его намерений.

Большие ладони крепко обхватили мои бедра. Глядя мне прямо в глаза, он сделал именно то, чего я боялась: коснулся губами моего шрама. Я резко втянула воздух. Из груди вырвался тихий испуганный звук, будто он дотронулся до лопнувшего шва моей души, я оказалась не готова к этому прикосновению.

Втянув живот, я отпрянула, но уперлась в стену и задрожала как осиновый лист.

Его жест заставил меня почувствовать себя по‐настоящему обнаженной. В нем было больше близости, чем в любом поцелуе, крике или слезах – всего, что когда‐либо случалось между мной и кем‐то еще.

В глазах защипало. Я всхлипнула, когда его мягкий язык коснулся шрама, того напоминания о боли, что разъедала мне душу, а он удерживал меня, не позволяя вырваться.

Поцеловал медленно. Нежно. Провел губами по всему шраму. Снова скользнул языком вниз, затем вверх, осторожно, но уверенно. Он осыпал меня поцелуями, и с каждым движением его губ по этому чувствительному месту, я все сильнее дрожала. Он никогда не был таким ласковым – и мое мое сердце сдалось и заплакало. Оно пришло в движение – сжалось в комок и забилось чаще. Двинулось навстречу этому парню – более израненному, чем я, с взрывным характером и грубоватыми манерами. В том, что Андрас делал, мое сердце нашло единственное пристанище, где могло ощутить, что его принимают без остатка.

Я подумала, что никто и никогда так не относился ко мне. Никто и никогда не поймет, что это значило для меня. Всю жизнь мне казалось, что эта рана не заживет, продолжит гноиться, напоминая: иногда любовь оставляет на нас шрамы. И только когда он посмотрел на мой шрам и по‐настоящему прикоснулся, я поняла: эта рана наконец перестала кровоточить.

Я влюбилась. Влюбилась в ангела из этой истории. Он не ангел‐хранитель, не небесный воин. А может быть, понемногу и то и другое, потому что он умеет и сражаться и защищать.

Он показывает мне рай. Доказывает, что он существует на самом деле. Там нет высоких золотых ворот и белых облаков. Рай – это дыхание в унисон, дурацкие толстовки, взгляды, по которым понимаешь друг друга без слов, и сладости, сгоревшие в духовке.

Рай – это глаза, полные ненависти, и руки, что все равно тянутся друг к другу; рай – это раны, что заживают в крепких объятиях.

И я знаю, однажды ты велишь мне уйти. Скажешь, что это не мое место, что я забрела в запретный сад и вкусила плод, не для меня предназначенный. Но, пожалуйста, не выгоняй меня сразу. Хотя бы сейчас позволь остаться…

С неожиданной для себя покорностью я обхватила его лицо руками, притянула к себе и поцеловала.

Прижалась к нему с такой силой, что чуть не сбила с ног. Андрас пошатнулся, пораженный моим неуклюжим порывом, потом схватил меня за волосы и ответил на поцелуй так же страстно. Мы упорно подавляли страсть, но теперь она прорвалась наружу.

Он встал во весь рост, я вцепилась в его плечи, не желая отпускать. Его движения становились все более стремительными, нетерпеливыми. Я чувствовала его дыхание и легкие покусывания по всему телу, а потом он вернулся к моим губам в неудержимом порыве.

Мои страхи и сомнения исчезли, Андрас будто задушил их. Я едва не упала, когда он резко развернул меня, лишив возможности контролировать происходящее. В неистовом порыве прижал меня к стеклу душевой, грудью касаясь моей спины. В спешке он даже не снял с меня легинсы. Ткань на его штанах трещала по швам в области паха, а он засунул руку в трусики, найдя самое чувствительное место между моих ног.

– Андрас… – выдохнула я, прижав руки к груди.

Он воспринял это как приглашение. Его мускулы напряглись, стали твердыми, как сталь. Большим и средним пальцами он раздвинул мои половые губы в стороны и решительно ввел внутрь влагалища указательный палец.

Я прижалась лбом к стеклу, ладони скользнули по влажной поверхности. Прозрачная стена кабины запотевала от моего дыхания, я чувствовала, как его палец проникает в мою тугую плоть.

Андрас замер, ощутив, как сильно мое влагалище сжимает его фалангу, обхватывая ее до боли. Я задыхалась и едва могла держаться на ногах, охваченная страстным желанием. Крылья моей души трепетали внутри. По низу живота прокатились теплые волны дрожи.

Я вспотела, волосы прилипли к спине. Его тело почти полностью закрывало меня от лившейся из душа воды. Только несколько холодных капель попали на меня и стекали по позвоночнику к складке между ягодиц.

Он согнул руку в запястье, продвигаясь еще глубже. Я извивалась и стонала, а узость моего влагалища, казалось, пугала его.

Я никогда не чувствовала свое тело так ярко и так цельно, как сейчас. Это впечатление, сильное и всепоглощающее, лишало всякой опоры. Казалось, все чувства обнажились, все внутри засветились.

– Я ощущаю всю тебя, – прошептал он.

– Не… не останавливайся.

Я закрыла глаза, теряя рассудок от бешеного биения сердца, сухости в горле, от близости его тела к моему – от всего.

– Не останавливайся, пожалуйста!

Андрас задыхался позади меня. Он пошевелил пальцем, и перед глазами все расплылось. Другой рукой он еще сильнее прижал мои бедра к себе. В груди разлилось тепло, стало трудно дышать.

Я чувствовала его разгоряченное тело, в нем бурлило желание, пронизывающее даже воздух, который я хватала ртом, пока он проникал в меня все сильнее, все глубже, будто исследуя меня. Капля в море по сравнению с тем, что он мог бы со мной сделать, но мысль о том, что он разрывает меня на части, просто прижав к своему крепкому телу с рукой между моих ног, казалось, сбивала его с толку.

– Я думал, ты таким уже занималась.

– Не… не так.

– Не так – это как?

Я не знала, как объяснить ему, что Мэттью не был двухметровым красавцем из нервов и мускулов. От больших грубых рук Андраса по моей коже бежали мурашки, и у меня возникали темные фантазии. К тому же прошло слишком много времени с тех пор, как я в последний раз была с кем‐то так близка.

– Мэттью был… более застенчивым. Неуверенным.

– Неуверенным?

– Да, немного неловким.

– Неловким… – повторил он задумчиво, водя внутри меня пальцем по кругу. – А скажи, тебе понравилось?

– Я… – я запнулась и вздрогнула, потому что он снова начал решительно действовать. – Я не знаю.

– А, ты не знаешь! – Он продолжал исследовать меня изнутри, затем наклонился и укусил меня за шею, впился поцелуем с той же силой, с которой продолжал мучить меня, потом соединив средний палец с указательным, уже влажным, проталкивал их внутрь.

Я застонала и встала на цыпочки. Поскользнулась бы, если бы он не прижимался ко мне, двигая рукой в беспощадном ритме, а другой схватил меня за подбородок, повернув голову, чтобы я чувствовала его дыхание на щеке.

Андрас прижался пахом к моим ягодицам, опьяненный моими учащенным сердцебиением, робким удовольствием и стонами, вибрирующими в горле. Он двигал рукой вниз‐вверх, возбуждаясь все сильнее, погружаясь глубже между моих ног, сжимающихся вокруг его пальцев, не в силах противостоять ему.

Я хотела что‐то сказать, хотела, чтобы он услышал мой голос, но не могла произнести ни слова, слишком сосредоточенная на его руках, оглушенная бешеным стуком сердца, возбужденная трением его пресса о мою спину.

Внизу живота приятно покалывало. Икры дрожали от напряжения. Щеки горели. Кожу покрывали пот и вода, меня бросало то в жар, то в холод, по телу бежали мурашки. Оцепенение, затаившееся где‐то глубоко внутри, медленно высасывало из меня силы, завлекая в сладострастную воронку, и дыхание стало прерывистым.

Мои ноги напряглись, я подалась вперед, его пальцы ласкали плоть, сжавшуюся один, два, три раза, и я больше не знала, куда девать себя. Прижалась к стеклу, шея заныла, когда он заставил меня посмотреть на него, наши взгляды встретились, и меня сотрясла мощная, как удар током, дрожь.

Чувства захлестнули меня. Внутри разлилось обжигающее тепло, и я в изнеможении напряглась, каждая клеточка моего тела горела. Андрас не отпускал мой подбородок: он хотел смотреть мне в глаза, прикрытые в истоме.

Силы разом покинули меня. Я развернулась и прижалась лопатками к стене, медленно опускаясь вниз.

Он сделал шаг назад. Внезапно посмотрел на меня сверху вниз, как будто хотел отойти еще дальше, как будто эта душевая кабина стала слишком тесной для нас обоих и в ней нечем стало дышать.

– Может быть, теперь ты прекратишь говорить мне, что я не могу к тебе прикасаться.