Безумцы смеются,

когда святые боятся даже вздохнуть.

– Я могу пойти с тобой, – предложила я. – Появлюсь там через два часа, останусь с тобой.

– Присмотришь? – спросила она шутливо.

– Нет, просто буду рядом.

Мама рассмеялась. Закрывшись в уборной Milagro’s, я грызла ноготь большого пальца, чтобы унять волнение. Я попросила у Зоры разрешения воспользоваться телефоном на работе, чтобы позвонить в центр, но все равно не могла успокоиться.

На следующий день маме предстояло выйти из клиники, чтобы самостоятельно записаться на программу социальной реинтеграции. В центре «Карлион», несмотря на профессионализм и высокую квалификацию, не предусматривалось никакой помощи в поиске работы. Восстановление здоровья – да, но не полноценное возвращение к повседневной жизни, как это делалось в других клиниках, которые, к сожалению, я не могла себе позволить.

– Я могла бы сесть на автобус в два и вернуться вечером. Я приду на работу вовремя.

– В этом нет нужды, Мирея.

– Я успею…

– Я буду не одна, – прервала меня мама. – Сказали, что отправят кого‐нибудь со мной.

– Правда? Об этом мне не… не говорили.

Я старалась не выдать беспокойства, но оно оказалось сильнее меня. Ее речь снова стала ясной, физические симптомы исчезли, она даже однажды уже выходила из центра, но нас словно разделяла пропасть. Я почти не доверяла ей.

– Тебя обязательно возьмут, – добавила я ободряюще, – ты очень быстро найдешь работу. Увидишь, все будет хорошо.

Она молчала. Мои надежды растворились в тишине, и я взглянула на экран телефона, проверяя, не прервалась ли связь.

– Мам?

– Когда я выйду отсюда, мы снова будем жить вместе, – прошептала она, отчего меня захлестнула волна нежности, и сердце болезненно сжалось. – Мы найдем местечко только для нас двоих, и все станет как раньше. Я буду расчесывать тебе волосы, как в детстве, петь твои любимые песни и печь печенье каждый день.

– Ты ведь не умеешь готовить, – слабо поддразнила я ее.

Казалось, она забыла, что мне уже не шесть лет, но надломленная любовь, которую я к ней испытывала, уютно устроилась в душе́, согревая ее, словно теплый плед.

– Какая ты строгая. Я ведь всегда так стараюсь.

Я еще немного поговорила с мамой, потом она сказала, что должна положить трубку, и нам пришлось попрощаться.

Когда я отключила звонок, поняла, что снова ее обманула. Сказала, что у меня все хорошо, что я ем вовремя и с Андрасом не произошло ничего такого, о чем стоило бы рассказать.

Но, по правде, дела обстояли совсем иначе.

Слова Коралин стали ядом, и мне не удалось найти противоядие. Я и раньше понимала, что бессмысленно надеяться, будто Андрас не сорвал с нее одежду при первой же возможности. Но услышать это прямо от нее невыносимо больно.

Пытаться не думать об этом бесполезно. Я старалась оградить себя от этих мыслей, но воображение рисовало их вспотевшие, переплетенные, разгоряченные тела, ведь они наконец‐то могли любить друг друга до потери рассудка.

Сколько раз они этим занимались? Сколько раз он одержимо, задыхаясь, входил в нее, растворяясь в той, кого так сильно любил? Сколько следов от укусов оставил на ее гладкой, без единого шрама коже, сколько раз вдыхал ее запах, не веря, что она рядом?

Уверена, он сказал ей, что любит ее. Прижимая к себе в исступлении, пока она царапала ногтями его спину, после долгих месяцев ожидания он наверняка признался в чувствах, что всегда испытывал…

Я дотронулась до виска, а другой рукой крепко сжала живот. Все чаще Руби находила меня закрывшейся в ванной у нее дома: у меня не хватало сил выйти наружу. Я садилась на пол и пыталась бороться с тоской, со спазмами в желудке, со жгучими слезами, которые внезапно наворачивались на глаза без всякого предупреждения.

Мое сердце словно окаменело – безжизненное, слишком холодное для чужих рук. В конце концов, кому оно вообще нужно? Джеймсу хватало собственных чувств, Руби думала только о вечеринках и о том, как вызвать ревность у него, а для мамы мое признание стало бы поводом сказать, что она оказалась права.

Я одна в своем горе плакала в ванной, чтобы никто не видел. Страдание разрушало меня по кусочкам, и хуже всего то, что я наблюдала за собственной гибелью, не в силах ее остановить.

– Прости. Викандер?

Смена уже подошла к концу, когда за спиной раздался голос, выведя меня из задумчивости. Я моргнула, возвращаясь в реальность, и обернулась. Увидела парня из службы безопасности. Кажется, его звали Броуди или Брэд, что‐то в этом роде. Застенчивый, он всегда держался в стороне от других. Карие глаза, безобидная внешность, несмотря на такое же крепкое телосложение, что и у остальных его коллег.

– Можем поговорить? – спросил он.

Я позволила ему подойти и молча ждала продолжения.

– Слушай, тебе лучше пойти со мной.

– Почему?

– Сложно объяснить.

– Все равно попробуй.

– Я попытался бы, но поверь, лучше просто иди за мной.

В тот момент я поняла, что мы одни. С мужчинами я держалась настороженно и редко им доверяла, а такое поведение и вовсе казалось подозрительным.

– Если это так срочно, попроси кого‐нибудь другого.

– Я бы так и сделал, но, думаю, лучше, если это будешь именно ты. – Он провел рукой по затылку. – Пожалуйста, – пробормотал он. – Так сложно меня послушать?

Я внимательно огляделась:

– Чего ты хочешь?

– Я не собираюсь нападать на тебя за мусоркой, если ты этого боишься, – сказал он с легкой обидой, ведь я просто излучала воинственность. – Мы же работаем вместе, черт возьми! Ты не можешь довериться мне хотя бы на секунду?

Ну и что, что мы работаем вместе? Я этого парня совсем не знала. Хотя я не ослабила бдительности, но то, что он держался на расстоянии, словно уважая мое пространство, заставило меня решиться последовать за ним.

Мы вышли на улицу. Он свернул за угол, в темноту, и я застыла, когда увидела, что он направился в узкий переулок за зданием. Туда он хочет меня завести? Вдоль стены маячили силуэты – высокие, мощные. Меня захлестнуло желание повернуть обратно, но, когда они поочередно повернулись ко мне, что‐то удержало меня от этого.

Они расступились, чтобы дать мне пройти. И позади них я увидела причину этой таинственности: там был Андрас. Он сидел на ступеньке у запасного выхода: длинные ноги в широких брюках раскинуты в стороны, руки лежат на коленях, кисти безвольно болтаются в воздухе. На футболке виднелись пятна, похожие на кровь. Он казался… пьяным в хлам.

– Что случилось? – ошеломленно спросила я.

– Мы не знаем. Сегодня он не вышел на смену, никого не предупредил. Зора решила, что он просто прогулял, но когда мы вышли после смены, то нашли его в таком состоянии. Пытались поднять, но он даже слушать нас не хочет.

Я подошла ближе, и он взглянул на меня с дерзкой пьяной ухмылкой, привалившись головой к стене.

– Что он сделал с руками?

Он явно не раз бил что‐то твердое, чтобы довести их до такого состояния.

Ребята покачали головами – четверо самых спокойных из охраны, и все же меня удивило, что они не бросили босса одного или не поступили хуже. Андрас не пользовался любовью подчиненных, он предпочитал добиваться уважения страхом, заставляя окружающих склонять головы в знак покорности. Я уже поняла, что эта порочная привычка – результат отцовского воспитания. Но отношение людей от этого не менялось: чаще всего к нему испытывали ненависть и отвращение.

– Мы подумали, что Зоре об этом лучше не знать. Он нас не слушает, но, может, ты… ну… сможешь что‐нибудь сделать.

Они решили позвать меня, помня, что он однажды сказал в раздевалке. Разговор, переросший в драку, из‐за которой его отстранили, до сих пор оставался свеж в памяти свидетелей, несмотря на то что нас с Андрасом вместе никто не видел.

– Почему вы ему помогаете?

– Не все такие ублюдки, как Себастьян Крест, – ответил здоровяк, чьи светлые волосы были стянуты в хвостик. – Райкер много раз заступался за нас перед ним и его шайкой. Он, конечно, мудак, но нам совсем не хочется найти завтра утром его труп.

– Зверушка…

Грубые ладони обхватили меня за талию. У меня екнуло сердце. Он сомкнул вокруг меня мускулистые руки и притянул к себе, прижимаясь щекой к моему животу, словно только сейчас понял, что я здесь. Я вспыхнула, все уставились на нас в изумлении. Слава богу, Себастьяна рядом не было.

– Помоги нам, пожалуйста.

– Ребят, вы уверены? Ну то есть… – один из парней покосился на гиганта, в данный момент похожего на кота, прижимавшегося к хозяйке. – Это же Райкер. Я видел, как он ломал людям носы из‐за пустяков, не думаю, что оставлять девушку с ним наедине правильно.

– Не волнуйтесь, – я достала телефон и вызвала такси. Попробовала поднять его, но, стоило только наклониться, как он сам встал – во весь свой исполинский рост. У парней не нашлось слов от удивления. – Я справлюсь.

Я потянула его за собой, и Андрас, негласный хозяин Milagro’s, грозный глава охраны, вселяющий страх в каждого и никогда никому не подчинявшийся, повиновался мне.

Я с трудом усадила его на заднее сиденье машины и назвала водителю адрес, затем написала сообщение Руби.

Салон оказался слишком тесен для его длинных ног. Я съежилась, чтобы случайно не дотронуться до его мощного тела, но это оказалось бесполезно: через минуту он уронил голову мне на плечо. Его мягкие волосы касались моей щеки. Я стиснула колени руками и едва дышала оттого, что он был так близко – теплый, крепкий, настоящий. И даже сквозь запах алкоголя проступал его собственный – особенный, тонкий, чувственный.

Сердце болезненно дрогнуло и ожило. Когда‐то я отчитывала Джеймса за то, что он пил на работе, а теперь Андрас прогулял смену и явился в таком состоянии. Я никогда не видела, чтобы он так напивался, но он и в таком состоянии вызывал во мне чувства, от которых я хотела бы избавиться.

Почему у него были разбиты костяшки? Что с ним произошло?

– Остановите здесь.

Водитель затормозил. Заплатив за поездку, я открыла дверь и вытащила из машины этого своенравного громилу с не меньшим трудом, чем заталкивала его внутрь.

Довела до квартиры. Мы подошли к двери, и я поискала ключ в расщелине между косяком и стеной, но ничего не обнаружила. Проверила тщательнее, даже поскребла ногтями, думая, что он просто где‐то застрял.

– Где же ключ? – Я тщетно продолжала его искать. – Андрас, ключ ты всегда прятал здесь. Куда ты его дел?

Андрас уставился на меня, криво ухмыляясь. Помогать мне он не собирался. Короткий всплеск неожиданной покорности остался позади.

– Открой дверь, – приказала я. – Андрас, дай мне свои ключи. Ну же!

Я протянула руку, раскрыв ладонь, а он, привалившись к стене, смотрел на меня сверху вниз. С его лица не сходила наглая ухмылка, и я, слишком хрупкая по сравнению с ним, никак не могла заставить его воспринимать меня всерьез.

– Что, заботишься обо мне, Мирея? – поддразнил он меня, а потом расхохотался.

В нем всегда чувствовалась дикая сила, обаяние, харизма и притягательность, но пьяным он безумно действовал мне на нервы.

– Если не откроешь дверь, я оставлю тебя здесь, – пригрозила я. – Тебе лучше меня слушаться, если не хочешь спать в коридоре!

Он знал, что я этого не сделаю. Я даже подумывала кинуться на него и залезть в карманы брюк – на нем ведь и куртки не было, но одна только мысль о прикосновении к нему наполняла меня странной тревогой.

Где, черт возьми, Коралин?

Андрас уставился на мои губы. Его темные ресницы подчеркивали голубизну глаз так пленительно, что мне вдруг захотелось по какой‐то нелепой прихоти бросить его и уйти. Но, как и следовало ожидать, я сделала глупость, как и всегда.

Достала ключи и вставила их в замочную скважину своей квартиры.

– Заходи! – Я держала дверь открытой, а он стоял неподвижно.

Медленно перевел взгляд на проем, затем снова посмотрел на меня. То, что мелькнуло в его мутных глазах, заставило меня замереть, сжимая ручку в пальцах. Прежде чем я успела передумать, Андрас резко оттолкнулся от стены и вошел в мою квартиру.

Успокойся!

По телу побежали мурашки. Я пыталась не обращать на это внимания, закрыла за собой дверь, он остановился в центре гостиной.

Пока я снимала пальто, Андрас сорвал с себя футболку и бросил ее на пол. Потом повернулся ко мне. В полумраке я уловила движение его полных губ и услышала:

– Я хочу к тебе прикоснуться.

– Нет.

Взбешенный, он подошел ко мне.

– Нет, нет, нет. Ты вечно говоришь «нет». Почему ты все время это повторяешь?

Я прижалась к двери, стараясь не смотреть на его накачанные плечи и пресс. Заметила, что он опять не надел шнурок с кулоном.

– Потому что ты трогаешь ее этими руками, – прошипела я, стараясь не выдать, как сильно он меня задел. – Иди в комнату и спи!

Мне хотелось держаться гордо и спокойно, не быть незрелой ревнивой девчонкой, но язык слушался инстинкта, а не разума.

– Я всегда трогал только тебя. Тебя! – Я вздрогнула, когда он с раздраженным рычанием ударил ладонью по стене у меня за спиной, как будто признание причиняло ему боль или злило. – С самого начала, черт!

– Ты напился до чертиков. Иди спать, Андрас! – говоря это, я зажмурилась и пыталась отойти от него.

– Улыбнись мне. Улыбнись – и я это сделаю!

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание на лице, от вида его полуобнаженного тела у меня сжались зубы. Он вздохнул, а я, напрягшись, продолжала пристально смотреть ему в лицо.

– Что ты, черт побери, выпил? – Я отстранилась, не дав ему прикоснуться ко мне. – Если не пойдешь сейчас в постель, я выгоню тебя. Понял? Я не шучу и не играю с тобой!

Его взгляд потемнел, кулаки сжались – видно, что ему трудно держать себя в руках. Для меня прикосновение значило близость и доверие, и он это знал. Без этих чувств между нами для меня все кончено.

– Я что, единственный человек на свете, кто даже не может тебя коснуться?

Ты был единственным, кто мог. Я позволила тебе трогать мое тело, мое сердце. Все! Я никому не разрешала того, что тебе, а ты все равно выбрал ее.

– Не сомневаюсь, ты легко найдешь какую‐нибудь женщину и сможешь прикасаться к ней сколько хочешь. Я не единственная.

Я отвела взгляд, увидев, как он злобно сжал зубы, будто собираясь сказать какую‐то гадость. Но я не дала ему этого сделать, толкнула его в сторону спальни, изо всех сил стараясь заставить его перестать упираться ногами, как капризный ребенок. А это было делом непростым.

Наконец он плюхнулся на кровать, и под его немалым весом пружины жалобно заскрипели. Я воспользовалась моментом, чтобы снять с него черные армейские ботинки, но скривилась, глядя на брюки, в которых он сидел на чуть ли не на земле.

– Сними их. В моей постели им не место.

Андрас нагло посмотрел на меня:

– Сними сама.

– Не… не начинай опять, – одернула я его и почувствовала, что заливаюсь румянцем, ведь он прекрасно понимал, что он не должен дотрагиваться до меня, но я могу прикасаться к нему. – У тебя же есть руки, пользуйся ими!

– Мне твои больше нравятся. – Он пододвинулся ко мне, ухмыляясь, но я оттолкнула его, и он, рассмеявшись, рухнул на лопатки.

– Ты не пьяный, а дурак!

Моя решимость слабела. Сопротивление казалось напрасным. Тело слишком остро отзывалось на его голос, на то, как он поедал меня глазами и облизывал губы, словно я его добыча. Я шагнула к двери спальни, но Андрас вскочил и молниеносно преградил мне путь.

– Ладно, – прохрипел он. Мне совсем не понравилось вызывающее выражение его лица. – Сниму. Но лягу только, если ты будешь спать со мной.

– И не мечтай.

Я потянулась к ручке за его спиной, но к нему вернулись силы, и он ловко опередил меня. Мало того что он огромного роста, так в нем еще и девяносто килограммов мускулов. Зачем мать‐природа одарила его не только таким телосложением, но еще и невыносимым, строптивым характером.

– Спи со мной, и я буду паинькой.

– Ты паинькой?

Андрас навалился всем телом на дверь и снова уставился на меня так, что стало ясно: сдаваться он не собирается. В груди разлилось тепло, и каждый вдох давался с трудом. Я изо всех сил старалась не смотреть на его торс, а он, казалось, даже этого не замечал.

– Я не буду тебя трогать, – тихо произнес он.

Лицо залилось краской, я посмотрела на него с недоверием.

– Ты точно ляжешь спать, если я останусь?

Он кивнул.

– На своей половине?

Еще одно движение головы, я изучающе посмотрела на него.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Мы заключали соглашение, точь‐в-точь как дети.

Я сдалась:

– Ладно.

Я отошла от двери, стянула тяжелый свитер, а Андрас потянулся к застежке черных брюк. Выдернул пуговицу из петли, и я судорожно вздохнула, почувствовав, как вспыхнуло лицо, когда он расстегнул молнию.

Он не сводил с меня глаз, его брюки, скользнув по ногам, упали на пол, на нем остались лишь темные боксеры. Мне захотелось провалиться сквозь землю – я поняла, что никогда еще не видела его настолько обнаженным.

С его внушительным ростом, привлекательным лицом, растрепанными волосами и сверкающими глазами, в которых читались уверенность в себе и решимость, Андрас навсегда останется самым красивым мужчиной, которого я когда‐либо видела.

Я потеряла дар речи, внизу живота раздалось покалывание, когда взгляд упал на ткань, едва прикрывающую массивную выпуклость у него между ног. Отвернулась и подумала, не поздно ли взять свои слова назад.

Какая же дурацкая затея!

– Помни, что ты обещал, – заявила я, прежде чем броситься в кровать и свернуться на самом краешке, рискуя грохнуться на пол.

Спустя пару секунд он лег рядом. Я задержала дыхание, когда в тишине услышала, как он молча забрался под одеяло. Он не прикасался ко мне, как мы и договаривались. Но он был слишком хитер, чтобы согласиться на запрет, не придумав, как его обойти. Не дотронувшись до меня, Андрас ухватил меня за футболку и притянул к себе. Вздохнул успокоенно, когда я оказалась вплотную к нему, будто ждал этого весь вечер.

– Эй, – проворчала я, пытаясь отвернуться и отстраниться от него. Но Андрас сжал в кулаке мою футболку и придвинул меня еще ближе, тяжело дыша мне в шею и упираясь членом в мои бедра. Его дыхание сбилось, когда я положила руки на его мощную грудь. – Не… перебарщивай.

Держаться в рамках у него никогда не получалось, но он попытался. Сдержал слово, словно его запястья были скованы кандалами, и довольствовался этим. Я не могла не слышать, как часто билось его сердце и как он, скрипя зубами, судорожно сглатывал слюну у меня над головой.

– Андрас… – Он был такой горячий. Я прижалась щекой к его груди, надеясь хоть немного его успокоить, но он приоткрыл губы, и его прерывистое дыхание обожгло мою кожу, отчего она покрылась мурашками. – У тебя тахикардия. Что с тобой? Тебе плохо?

– Да, – прошептал он с горечью, – да, именно так.

– Что тебя беспокоит?

– Ты.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. В его глазах, словно кристаллах в оправе век, читалось страдание, а челюсти были сжаты так, будто он изо всех сил сдерживал невыносимую боль. От этого обезоруживающего выражения мое сердце дрогнуло и замерло.

– Ты самое мучительное, что со мной когда‐либо случалось, – прошептал он. – Я страдаю, когда ты дышишь, страдаю, когда ты рядом, страдаю, когда смотришь на меня глазами, полными мечтаний, которые жизнь растоптала. Я страдаю, когда кто‐то улыбается тебе и касается, а я не могу. Я страдаю, когда ты говоришь, что хочешь уйти, чтобы больше меня не видеть. Я страдаю, потому что никогда не понимал, почему ты снилась мне, а теперь, когда осознал, уже слишком поздно.

Андраса била дрожь. Он вцепился в мою футболку и закрыл глаза, прижав лоб к моему, будто хотел заглянуть прямо в мои мысли.

– Я страдаю, потому что жизнь несправедлива и я не могу отмотать время назад… Я страдаю, потому что хочу снова встретить тебя, Мирея. Начать все сначала. И любить тебя так, как мне никогда не было суждено.

Я застыла, уставившись в пустоту, не в силах переварить то, что он только что сказал. В холодной пустоте, разверзшейся в моем сердце в эти дни, вспыхнул теплый свет, и моя измученная душа откликнулась, ее сломанные крылья затрепетали на глубине бездны, куда ее низвергнули.

– Ты говоришь серьезно или просто пьян? – осмелилась я спросить спустя какое‐то время.

Но слишком поздно – он не ответил, даже не услышал меня. Его дыхание уже стало ровным. Андрас погрузился в мир, куда не долетали мои слова.

– Ты такая же красивая, как и в детстве.

Я пошевелилась. Сквозь пелену затуманенных чувств я уловила обрывки слов, пронесшихся сквозь сон, как легкий ветерок. Мне даже показалось, что кто‐то поцеловал меня в щеку, но когда через несколько часов я проснулась, рядом уже никого не было.

Я заморгала, приходя в себя. Кровать пуста, но простыни пахли им.

– Андрас? – пробормотала я сонно и стала искать его глазами в комнате, чувствуя, как остатки дремоты рассеиваются, уступая место тревожной потребности найти его.

Откинув одеяло, я встала и поплелась в гостиную. Надеялась, что он там. На всякий случай снова позвала его, но в доме стояла тишина, только солнечные лучи робко пробивались сквозь окна. Ни следа Андраса.

Он не мог уйти вот так. После того, что сказал мне прошлой ночью, он не мог вернуться к ней…

И все же, чем сильнее я цеплялась за эту призрачную надежду, тем сильнее сердце сжималось от понимания, что все снова повторилось. Жизнь будто нарочно разрушала все мои жалкие иллюзии, заветные мечты.

Вдруг я заметила записку на кухонном столе. Подошла, взяла ее и прочла:

«Не помню, как оказался у тебя. Я был не в себе. Забудь обо всем».

Я стояла, держа этот клочок бумаги в руках целую вечность, и перечитывала его снова и снова, будто надеялась, что слова изменятся, я отказывалась принять написанное.

Представила, как он, проснувшись, морщится от головной боли с похмелья, и до него доходит, что он оказался в постели не с той женщиной. Он смотрит на меня в ужасе и понимает: эта темная масса волос, эта женская спина не принадлежат Коралин.

Меня душили стыд и грусть, я опустилась на один из табуретов. Голова закружилась, а ноги, казалось, не могли выдержать тяжесть того, что я чувствовала. Я больше так не могла.

Когда‐то я поклялась себе, что любовь никогда не доведет меня до такого состояния, как у моей матери. Я отвергала любые связи, любую зависимость или привязанность, потому что страх однажды узнать ее в себе оплел мою душу колючей проволокой. Но в результате оказалась в той же ситуации. Потерялась в прекрасных миражах. Парила, как чайка, среди страданий.

Я жила фантазиями, глаза затуманены грезами, кровь кипела, а пустота разрывала меня изнутри, когда его не было рядом. Мое сердце снова и снова переполнялось прекрасным и мучительным чувством. Теперь я расплачивалась за это и не знала, как выбраться.

Сдерживая слезы, попыталась взять себя в руки. Приняла душ и заставила себя поесть, хотя ничего в горло не лезло. Даже сладкого не хотелось.

Весь день я корпела над подсчетами. Отложив все, что у меня было, решила еще сильнее затянуть пояс и довольствоваться минимумом. Уцепившись за мамины слова, как за спасательный круг, я повторяла про себя: мы будем жить вместе. Снова будем вместе…

– У меня получится, – прошептала я, словно она была рядом. – Я тебе обещаю. У меня все получится, и ты снова станешь здорова. Это будет нашим маленьким чудом…

Повторяла это до тех пор, пока голова не заболела. Вечером пришла на работу настолько погруженной в свои мысли, что не сразу поняла, о чем говорили девушки, переодевавшиеся рядом.

– Что происходит?

– Райкер отчитывает одного из своих. Похоже, тот провел девушку через черный ход в те дни, когда его не было. Денег с нее не взял.

– О боже, – пискнула одна.

– Сегодня он в перчатках? – спросила другая с явным намеком.

– Вера!

– Ну что?

– Тебе кажется уместным об этом спрашивать?

– Будто вы сами не мечтали бы увидеть его в них… Только в них.

Кто‐то подбросил футболку в воздух. Стены завибрировали от возбужденного смеха.

– Тайная фантазия Веры, чтобы Андрас Райкер наказал ее в кожаных перчатках.

– С таким я на все согласилась бы, – расхохоталась та, поправляя форму официантки, из которой ее грудь чуть ли не выпрыгивала. – Если бы я была одной из танцовщиц, давно затащила бы его в туалет.

– Тебе стоит бояться его. Он еще тот ублюдок и держит в узде десяток громил, даже не повышая голоса.

Они переглянулись и рассмеялись.

– Слышала, однажды во время какого‐то мероприятия пара девиц пробралась в раздевалку, пока он переодевался.

– Ты шутишь?

– Нет. Зора взбесилась, полчаса на них орала, а потом выгнала. Больше никто так не рисковал, а он выглядел жутко раздраженным.

Они все продолжали говорить о нем, рассыпаясь в восторженных похвалах его внешности, авторитету, холодной, надменной манере прохаживаться по коридорам Milagro’s, не удостаивая никого даже взглядом. Девушки обсуждали его с восторгом и страхом вперемешку с желанием. А потом гурьбой побежали посмотреть, что там происходит. Я дождалась, пока останусь одна, и только тогда отпустила худи, которое стискивала так, что костяшки побелели.

Я не могла вымолвить ни слова, чувствовала себя обессиленной и израненной, словно Андрас был моим ребром, которое кто‐то сломал, схватил и вырвал из меня.

Но был ли он когда‐нибудь моим? Хоть миг я была не просто развлечением, ложной потребностью или кем‐то, кто бессознательно заглушал чудовищное чувство вины, с которым ему приходилось жить день и ночь?

Расстроенная, я глубоко вздохнула. Переоделась и положила вещи на место, готовясь выйти на смену. Я уже собирала волосы в хвост, когда неожиданно в пустой комнате раздался звонок. Мелодия доносилась из моей сумки.

Порывшись, я достала телефон. Сердце замерло, будто его сжали тисками, когда я увидела номер на экране. Поколебавшись, ответила.

– Мам? – спросила я с тяжелым предчувствием.

Но на другом конце оказалась не она.

– Нет, мисс Викандер, это Джеки.

– Джеки, привет, – пробормотала я, пытаясь скрыть волнение. Именно она встретила меня в первый раз, когда я приезжала в центр, и обычно именно ей поручалось держать меня в курсе состояния мамы. От ее звонка в такой час я почувствовала горький привкус, желчь подступила к горлу. – Что случилось?

– Мирея, я… Извините, что звоню в неположенное время, но я обязана сообщить вам одну крайне важную вещь. Можете сейчас говорить?

В ушах пронзительно зазвенело. Я медленно села, нащупывая позади себя деревянную скамью.

– Ее не взяли, – прошептала я.

На мгновение я позволила себе поверить, что речь идет лишь об этом, что она просто хочет сообщить: собеседование прошло неудачно. Но ее заминка была красноречивее любых слов, она разливалась ядом по венам и сжимала мою грудь.

– Нет, Мирея, – ответила она таким тоном, словно сердце у нее разрывалось уже от одной мысли о том, что нужно мне сказать. – Дело не в этом.

Джеки едва заметно сглотнула слюну и заговорила так тихо, что я едва расслышала:

– Где вы сейчас? Вы сидите?

У меня задрожали руки. Единственным моим ответом стала оглушительная тишина, пока она мучительно подбирала слова, чтобы подготовить меня к плохим вестям.

– Мирея, ваша мать… не пошла на собеседование. Нам только что позвонили: ее нашли у станции, на скамейке. Она была без сознания.

Нет. Нет! В глазах помутнело, комната закружилась. На миг я перестала понимать, где нахожусь, меня бросило в ледяной пот. Я попыталась сделать вдох, но меня скрутило, будто от внезапного удара, внутри все сжалось.

Я подалась вперед и потеряла равновесие. Последнее, что я почувствовала, что кровь стремительно отлила от головы, затем сильный удар о пол: я рухнула, острая боль пронзила ладонь, которой я тщетно пыталась смягчить падение.

Телефон выскользнул из рук и шлепнулся на каменную плитку раздевалки.

– Мирея! – с тревогой в голосе позвала меня Джеки. – Мирея, вы в порядке?

На миг реальность исчезла, я погрузилась в темноту, оглушенная назойливым гулом. Когда я снова начала ощущать свое тело, до меня донесся голос Джеки, звучавший все отчетливее. Перед глазами плясали черные пятна.

– Мирея, вы меня слышите? Мирея!

Я не могла пошевелиться. С трудом поверила, что все еще жива. Смотрела в пустоту и не двигалась, пока голова не перестала кружиться, вызывая тошноту.

После нескольких секунд, показавшихся вечностью, я ощутила, как моя рука, дрожа, скользит по полу и нащупывает телефон, упавший под скамейку.

– Дышите, – услышала я мягкий голос Джеки, которая поняла, что я все еще здесь, по ту сторону разбитого экрана. – Дышите глубже. Ваша мать сейчас с нами, она в безопасности. Послушайте, Мирея, протокол требует от нас действовать незамедлительно. Когда происходит подобное, мы обычно следуем алгоритму для экстренных случаев. Мне нужно ваше согласие: если вы подтвердите, что готовы снова обсудить программу, мы найдем наиболее щадящее для вас решение…

Но я ее уже не слушала. Слезы жгли глаза, размывая все вокруг. У меня нет сил начинать все с нуля. Нет сил, это выдержать.

С трудом я оперлась на руки и кое‐как встала. Ноги дрожали, я медленно пошла к выходу, с каждым шагом двигаясь все быстрее. Побежала по коридору, слезы слетали с ресниц от встречного потока воздуха, а сердце билось так, что мир вокруг казался нереальным. У входа в главный зал собралась небольшая толпа, которая в мертвой тишине наблюдала за происходящим.

Я пробивалась сквозь людей, даже не замечая их. Услышала, как кто‐то недовольно буркнул, что я задела его, кто‐то другой позвал меня по имени. Я вырвалась из кольца тел и, увидев его в центре зала, и, даже не посмотрев, на кого именно он рычал, бросилась к нему и, когда Андрас обернулся, прямо на глазах у всего Milagro’s повисла у него на шее.

В зале воцарилась потрясенная тишина. Комната словно оказалась в безвоздушном пространстве. Все застыли, даже он – руки раскинуты, тело напряженное, дыхание замерло. Я ощущала, как весь зал уставился на него в оцепенении. Все – от официантов до охранников, – казалось, сбиты с толку моим безрассудным поступком и с ужасом ждали его реакции.

Но я не могла думать о них. Я вцепилась Андраса, надеялась, что он не оттолкнет меня, не отвернется, не прогнит.

И в следующее мгновение его руки пришли в движение. Андрас подхватил меня, я прижалась к его груди, уткнувшись лицом в шею. Его рука легла мне на затылок, прижимая крепче, он выдохнул так, будто мое нелепое проявление нежности вернуло ему возможность дышать. Я почувствовала, что он узнал меня, понял, кто так отчаянно вцепился в него.

Вокруг нас воцарилась тишина, никто не осмелился ничего сказать. Никто не пошевелился и не издал ни звука. Люди расступились, чтобы он смог пройти, унося меня с собой.