Нет голода мучительнее, чем желание быть любимыми.

Андрас

– В тот день, когда ты исчезнешь из моей жизни, я открою, черт возьми, лучшую бутылку из запасов!

Ослепленный яростью, я шел по коридору. Все еще чувствовал ее насыщенный аромат, в ушах звенели ее оскорбления.

Это ненормально, что все это время мой взгляд был прикован к ее шее с тонкими синими венами. Это ненормально, что я подошел к ней так близко, потому что испытывал болезненное желание – пусть толкнет меня, пусть врежет кулаком в живот, лишь бы ощутить ее прикосновение.

Я стиснул зубы и остановился, сердце билось в груди с такой бешеной злостью, что губы затряслись, не в силах сдержать ее.

«Лучше с ним, чем с тем, кто не может отличить жалкую “любовь всей жизни” от соседки по лестничной клетке».

Эти слова обожгли мою душу так сильно, что я перестал мыслить здраво: бросился назад, как бешеный пес, и чуть не вышиб дверь лифта ногой, чтобы догнать ее и отомстить за боль, что она мне причиняла.

Мне хотелось вычеркнуть это время из жизни. Я не выносил Мирею, ненавидел ее привычку вступать в заранее проигранные битвы, и все же во мне продолжали бушевать чувства – из‐за нее, из‐за того, как она дышала рядом со мной.

В бешенстве я подбежал к входной двери, а потом выскочил на улицу. Искал глазами эту маленькую стерву с развевающимися черными волосами, ее плавную походку и покачивание бедер. Вертел головой, как одержимый, пока мой мрачный взгляд не наткнулся, пусть и с опозданием, на нечто знакомое.

На машину, припаркованную рядом. Я уставился на нее, не мигая: Bentley Continental GT10 с тонированными стеклами. Я застыл как вкопанный. Почти потерял ориентацию, и мерзкое предчувствие впилось в мозг, когда понял, насколько мне знаком этот автомобиль.

Я искренне надеялся, что ошибаюсь. Изо всех сил призвал на помощь всех святых, но в следующий миг – меня словно ножом ударили – я услышал его голос – низкий, с хрипотцой от кубинских сигар. В переулке рядом с домом.

Я пошел на этот звук, завернул за угол здания – у меня закружилась голова, когда я увидел ее маленькую фигурку напротив него.

Мирея стояла всего в нескольких метрах от отца, как загнанный зверек. Тот на голову возвышался над ней, одетый в черный костюм, подчеркивающий его широкие плечи.

– Чего вы хотите? – она с усилием сдерживала дрожь в голосе.

– Познакомиться. Поговорить. Можно вас подвезти? Вы ведь куда‐то шли, как я полагаю. Разрешите составить вам компанию.

Мирея не шелохнулась.

Я смотрел на эту сцену во все глаза, охваченный ненавистью, и не мог поверить в происходящее. В висках застучало.

– Сколько вам лет, если позволите? – Эдельрик окинул ее взглядом медленно, нарочито, словно и не рассчитывал получить ответ. – Около двадцати?

– Извините, мне нужно идти.

– Знаете, вы мне кажетесь очень умной девушкой, мисс Викандер. С большим потенциалом, скудными ресурсами и неутешительными перспективами. – Он перестал пристально смотреть на нее и засунул руки в карманы темного пальто. – Что бы там ни говорили, иногда вовсе не обязательно родиться в богатой семье, чтобы получить шанс. Иногда достаточно одного‐единственного мудрого выбора.

Мирея не сводила с него глаз, пока он обходил ее кругом. Он всегда так делал. В этом виделось что‐то властное, хищное, почти звериное. Я наблюдал такую сцену уже не раз, но меня все равно пробрала дрожь.

Вспомнил то, что он сказал мне, когда я ворвался в его кабинет больше года назад: «И все же она внимательно выслушала мое предложение. Оно было весьма выгодным».

– Вы хотите помочь своей матери.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Откуда вы…

– Благородное намерение, ничего не скажешь. Поверьте, я прекрасно понимаю, что значит пожертвовать собой, чтобы сохранить жизнь человека, ради которого существуешь. Желание спасти кого‐то вынуждает идти на уступки, разве не так? – Он сделал еще шаг, и Мирея с явным усилием удержалась от того, чтобы попятиться. – Однажды вашу мать выпишут, однако у нее нет никакой опоры, финансовой поддержки, а вам предстоит выплатить клинике немаленькую сумму, которую вы все еще пытаетесь накопить. Согласитесь, вряд ли эту ситуацию можно назвать обнадеживающей. Жаль, если все усилия окажутся напрасными. Я прав? – бесстрастно уточнил он. – Однако так уж вышло, что я готов предложить вам… другой путь.

Эдельрик в упор посмотрел на нее. Она, встревоженная, молчала – девчонка девятнадцати лет, изо всех сил старавшаяся не дрожать в его присутствии и погрязшая в проблемах по горло. Отец уверен, что она уже у него на крючке.

Он чуял слабости людей, как акула – кровь, и обожал наблюдать, как они сдаются и продают ему душу, становятся на колени и глотают наживку, что он предлагал им с жестокой ухмылкой, застывшей у него на лице вместо улыбки.

Ему нравилось портить, развращать и превращать даже самую чистую душу в жадную продажную тварь, потому что благодаря власти он чувствовал себя непобедимым. Ему нравилось разрушать. И в этом, к сожалению, мы похожи.

– Видите ли, Мирея, – продолжил он уже увереннее, обходя ее кругами, как хищник на охоте. – Всем что‐то нужно. Вам – спасти мать. Мне – помочь этому городу обрести достойного лидера. Но мой сын, он все усложняет. Он всегда выходил за пределы дозволенного и за последний год создал, скажем так, ряд досадных ситуаций. Он становится проблемой, но, думаю, вы и сами сейчас имеете веские причины недолюбливать его, по‐своему. – Эдельрик наклонил голову, чтобы посмотреть ей в глаза, и прочел в них ярость, которую она только что обрушила на меня. – Ну что ж, позвольте сказать: буду рад угодить вам и в этом. Есть одно дело, я хочу, чтобы вы мне с ним помогли. Взамен я окажу материальную поддержку и обеспечу защиту, так необходимую вам. Что скажете?

Его взгляд говорил сам за себя. Он настолько привык получать желаемое, что заранее знал исход разговора.

Но она прищурилась, губы скривились от отвращения. Злость и презрение отразились на ее лице, и она прошипела:

– Да идите вы на хрен.

Улыбка на лице моего отца померкла. Мирея сжала кулачки и выпрямилась, полная свойственной ей безмерной гордости.

– Как вы смеете приходить сюда после всего, что вы сделали с вашим сыном? Удивляюсь, что вы не отворачиваетесь от собственного отражения в лужах после дождя.

– Не притворяйтесь, будто вам не нужно то, что…

– Лучше сдохнуть под мостом, чем принять деньги от такого человека, как вы. Вы недостойны называться мужчиной! – выкрикнула она, не дав ему договорить. – Вы мне противны. Вы убедили сына, что он чудовище, обращались с ним хуже, чем с животным, а теперь пришли ко мне и предлагаете деньги, чтобы подставить его и избавиться от него? Да идите к черту! – проорала она с пугающей силой.

Щеки у нее пылали, в черных глазах горел лихорадочный блеск, волосы растрепались. Никогда еще она не была такой красивой.

Я уставился на нее, не веря своим глазам. Мирея… защищала меня от моего отца?

– Андрас правильно сделал, что взял фамилию матери! Он всю жизнь жалел, что родился, мечтал вылить всю свою кровь, только чтобы больше не иметь ничего общего с вами. Если вы думаете, что какие‐либо деньги заставят меня навредить ему еще больше, то вы ошибаетесь!

Меня потрясла та ярость, с которой она высказала ему это. Словно все, что я пережил, стало частью ее собственной жизни. Как будто она чувствовала мою боль так же, как и я. Она обрушила на отца тяжесть, от которой я мечтал избавиться, защищала меня, как лисица, оскалив клыки, вздыбив шерсть и впиваясь когтями в землю, лишь бы не подпустить другого хищника. Она бросала обвинения в лицо Эдельрику Йорданову без какого‐либо страха, и я не мог отвести от нее глаз. Внутри ожило забытое ощущение, от которого сдавливало грудь, перехватывало дыхание, как будто у меня в груди застряла звезда.

Мой отец презрительно захихикал:

– Это чувства, мисс Викандер?

Мирея стиснула зубы, но не ответила. Не произнесла тех слов, что сказала мне. Не рассмеялась ему в лицо, как мне на той проклятой вечеринке.

– А у вас к жене были чувства, мистер Йорданов?

Мой отец схватил ее за воротник. Злость, отразившаяся в его взгляде, отрезвила меня, и я бросился вперед, пока не стало слишком поздно.

– Глупая, неблагодарная соплячка, – процедил он, в то время как она беспомощно скользила ногами по асфальту. – Думаешь, я не знаю, что вы все одинаковые и хотите лишь одного, какими бы добродетельными ни притворялись. В конце концов, вы все прибегайте ко мне, как суки, у которых течка.

Мирея плюнула ему в лицо. Она правда это сделала! Мой отец прижал руку к щеке, глаза налились бешенством. Я уже был позади него, но не успел вмешаться. Пощечина была такой силы, что голову Миреи отбросило в сторону, и затылок с ужасающим глухим стуком ударился о кирпичную стену.

В тот же миг я накинулся на него, сжав горло, и стал бить о мусорный бак. В порыве безумия я даже забыл, за что прежде хотел отомстить ему, осталась только жажда наказать его за то, что он посмел приблизиться к ней.

Эдельрик смотрел на меня стеклянным взглядом, на лице читалось отвращение.

– Ты меняешь шлюх как перчатки, да? – выдавил он из себя, и я окончательно потерял контроль. Пальцы сомкнулись мертвой хваткой, ногти вонзились в плоть, и казалось, что я вот‐вот сломаю ему шею.

Я сжимал, сжимал его за горло так сильно, что его тело задрожало от напряжения, а белки налились кровью, что нас объединяла.

Я хотел схватить его и сломать ему позвоночник, как он когда‐то поступил с моей душой. Хотел видеть, как жизнь угасает в его глазах, так же, как гасла моя каждый раз, когда я оказывался с ним рядом.

Хотел, чтобы он страдал так, как страдал я, жалкий бунтарь, влезавший в передряги в надежде, что он обратит на меня внимание, что снизойдет до меня и хоть немного пожалеет. А он снова хотел отнять у меня все.

Слабый вздох донесся до меня. Я обернулся и увидел Мирею на земле: рука прижата к щеке, губа распухла, взгляд растерянный.

То, что отец сделал с ней, взбесило меня. Но ее беззащитное, испуганное выражение привело меня в чувство. Зарычав, я отшвырнул его, надеясь, что он сломает себе шею об асфальт. Увы, не повезло: он даже не упал. Зато лицо у него покраснело, пальто испачкалось, в нем бурлила та же убийственная злость, что и во мне.

– Если еще раз подойдешь к ней, клянусь, я разорву тебя на куски.

Я заслонил ее сжавшуюся от боли фигурку, Эдельрик выпрямился. Он бросил на меня полный ненависти взгляд. Когда он ушел, я вздохнул с облегчением.

Я обернулся. Мирея уставилась туда, где еще минуту назад стояла его машина. Она была потрясена, но держалась стойко, не позволяя себе дрожать. Я наклонился и с непривычной для меня мягкостью протянул ей руку в перчатке.

– Мирея…

– Не… не трогай меня.

От этих слов все внутри сжалось.

Она сама встала на ноги, немного пошатнувшись. Ссутулила плечи, словно защищаясь от мира, и я отступил на шаг, растерявшись от ее реакции и от моей собственной.

– Пойдем, нужно приложить лед. – Я хотел помочь ей, но тут же вспомнил, что она не хочет, чтобы я прикасался к ней.

Как, черт возьми, не трогать ее? Куда девать руки? Я вытянул их по швам и сжал кулаки. Через минуту мы зашли в комнатку консьержа, который когда‐то был в нашем доме, там нашли аптечку.

Мирея села на стол. Пока я доставал сухой лед, почувствовал, как помещение наполняется ее ароматом. Сердце бешено колотилось, и каждый удар отзывался воспоминанием о том, что произошло, чувством вины, от которого перехватывало дыхание.

– Этого не должно было случиться, – сказал я, стоя к ней спиной с упаковкой льда в руках. – Я не хотел, чтобы с тобой это произошло.

– Ты не виноват.

– Нет, виноват. Он видел нас вместе. Знал, что ты для меня не чужая. Именно этого я и пытался избежать.

Я подошел и приложил лед к ее щеке. Второй рукой придерживал ее за подбородок, но Мирея выхватила у меня пакет со льдом и прижала его к лицу сама.

– Неважно. Скоро он узнает, что нас ничего не связывает.

Я рассматривал ее.

Она опустила голову, длинные густые ресницы касались щек, одной рукой она опиралась на стол, сжав колени, как ребенок. Я не мог отвести от нее глаз.

Проклятая звездочка колола в груди, и от нее по телу разливался тревожный жар, который с каждой секундой, что я смотрел на Мирею, лишь нарастал. Никто никогда не защищал меня. Никто! Значит, вот что при этом чувствуешь?

– Но это неправда, – вырвалось у меня. Она подняла огромные глаза, и я поспешил отвернуться. – В целом. Мы работаем в одном месте, видимся каждый день. Мы соседи. Олли любит тебя, ты присматривала за ней много раз…

Что за чепуху я несу?

– Скоро мы больше не будем жить рядом. А кое‐кто позаботится об Олли гораздо лучше меня.

Лед выскользнул у нее из рук. Я поймал его, прежде чем он упал, и протянул ей, но Мирея оттолкнула меня.

А я… я хотел бы приложить лед ей везде.

К волосам, на щеки, под футболку. Хотел обнять ее, ощутить ее вес, то, как она прижимается к моей груди, доверяя мне.

Меня жгла потребность удержать ее, я мечтал, чтобы она вцепилась в меня, как тогда, у меня дома, несколько недель назад, когда я в очередной раз отталкивал ее. Я не понимал, почему вдруг стало важно, чтобы она чувствовала себя в безопасности со мной.

– Значит, ты уже нашла другую квартиру?

– Пока нет. Аренда дорогая, да и надо учитывать расстояние до работы. Я поживу у Руби, пока не найду жилье…

Она говорила так, будто ничего не случилось, будто ей только что не предлагали кучу денег, а потом ударили с такой силой, что в глазах задвоилось.

Я притворялся, что слушаю ее, но на самом деле вспоминал, как она кричала, с какой яростью меня защищала. Думал о силе, которой я никогда прежде ни в ком не видел. И, не отдавая себе отчета, я наклонился и коснулся губами ее ушибленной щеки.

Она замолчала, отстранилась и озадаченно посмотрела на меня. Андрас Райкер, целующий в щеку?

Я уставился на нее, не зная, что со мной происходит. Стало неловко, словно меня застали за чем‐то постыдным, я совершенно перестал что‐либо понимать.

– Может, сегодня тебе стоит остаться здесь. Переночевать в квартире.

– Нет, Андрас, – отрезала она с обидой, как будто пощечину только что ей дал я.

Я поймал себя на том, что продолжаю настаивать:

– Тебе небезопасно выходить одной.

– Я не Коралин, не запрусь дома от страха, – подчеркнула она, и я заметил, что к ней возвращается та же жгучая злость, что и при столкновении в коридоре. – Ты же сам говорил, что ждешь не дождешься, когда я съеду, что устроишь праздник. Не нужно делать вид, что беспокоишься обо мне только из‐за того, что произошло с твоим отцом. Это не твоя вина. А теперь извини, мне нужно позвонить Джеймсу.

Она больше мне не доверяла. После возвращения Коралин она мне не доверяла. Вот почему она не хотела, чтобы я к ней прикасался.

Я отступил.

– Делай как знаешь, – процедил я. Вышел из каморки, распахнув дверь плечом, и закурил еще до того, как оказался на улице.

Слышал, как она говорит по телефону. Когда ее друг пришел и раскрыл объятия, она позволила себя заключить в них.

«Не… Не трогай меня».

Я стиснул зубы. Но так и остался стоять, глядя, как она уходит с ним, а в груди разливалось нечто необузданное, должно быть, ярость. Это ощущение не отпускало меня целый день, перед глазами стоял образ Эдельрика, его слова и ненависть ко мне жгли меня раскаленным железом.

Я перестал жить с ним, еще будучи мальчишкой. Искал свой путь, хотел держаться подальше, но в итоге так на него похож, что, когда злость начинала бурлить во мне, в памяти сразу всплывало, от кого я это унаследовал. Я был зеркалом, в которое он не хотел смотреть. Парадоксом, который он никогда не хотел создавать.

– Ты выглядишь ужасно.

В тот вечер Зора была последним человеком, с кем хотелось разговаривать. И все же я у нее кабинете: ноги на столе, взгляд мрачный. Хотелось напиться.

– Как там Катя?

Она метнула на меня убийственный взгляд. Зора ненавидела эту тему, но мне нужно было на ком‐то сорвать злость.

– Эта глупышка ничего не понимает. Не знаю, как донести до нее, что она должна держаться подальше.

– Может, если бы ты удосужилась объяснить ей почему…

– Она и так знает. Это неуважение к Сергею. Как‐то слишком странно.

– Что именно странно? Что он работает на тебя, а ты все еще общаешься с его дочерью?

– Да. И ведь она еще совсем девчонка.

– Ей двадцать один. Она учится в университете, водит машину. Может, это только ты видишь в ней девчонку.

Зора всматривалась в мое разъяренное лицо – я жаждал спровоцировать ее: ну давай, вели мне убрать ноги в грязных ботинках с письменного стола.

Мне ужасно хотелось поссориться, и она это поняла.

– Проблемы с твоей принцессой?

Я оскалился.

– Тебя всегда раздражали девушки вокруг меня. Чего вдруг она тебя так интересует?

– Они не раздражают меня без причины. Девушки тупеют, когда находятся рядом с тобой. Это меня и бесит. – Она всегда завидовала моему влиянию на женщин. Зора разглядывала подошвы моих берцев11, смотрела на скрещенные на груди руки, как будто удерживающие ярость, которую мне не терпелось выместить на ком‐нибудь особенно глупом или надоедливом. – Не пойму, тебе просто скучно или ты нервничаешь? В клубе нет никого, кого можно было бы взять за шкирку и вышвырнуть?

– Хочу побыть один.

– Хочешь побыть один именно в моем кабинете?

– Помолчи хоть немного, ладно?

Она вздохнула:

– С Миреей что‐то случилось?

– С чего ты взяла? Потому что я не выгляжу счастливым?

– Потому что ты становишься особенно дерганым, когда дело в ней.

Я знал, что бываю невыносим, когда веду себя так, мне не хотелось разговаривать, но я почти физически чувствовал потребность высказать все, что пожирало меня изнутри.

Я не умел говорить нормально. За словом никогда в карман не лез, но, когда речь заходила о личном, мой голос прорывался наружу только через нападки.

– Эдельрик пытался дать ей деньги. В обмен на то, чтобы помочь убрать меня с дороги.

– Ты шутишь?

– Она послала его на хрен.

– Точно шутишь.

Я сжал губы, и на лице застыла злобная усмешка. В душе я даже надеялся, что Зора полезет драться, как в детстве. Но она теперь предпочитала быть взрослой и играть в психоаналитика. Господи!

– Мирея никогда не делает того, что я ей говорю! – взорвался я. – Я же говорил ей, чтобы держалась от меня подальше, но она не послушалась. Этого ублюдка не было в моей жизни столько лет, а теперь объявился прямо у моего дома уже второй раз!

– Ты переживаешь за нее, я понимаю, но…

– Переживаю за нее? – Я метнул в Зору тяжелый взгляд. – Я переживаю за себя!

– Мне так не кажется.

– Да плевать мне! – Я ударил стол ногой так, что он задрожал. – Думаешь, я страдаю из‐за нее? Что совесть не дает мне покоя? Мне есть о ком заботиться. И этот человек не Мирея. Чтобы я волновался за какую‐то безрассудную девчонку, после всего, что было с Коралин?

– Все, с меня хватит! – Зора обожгла меня взглядом и рявкнула так, как никогда раньше. – Я молчала, потому что это не мое дело, потому что ты настолько верил в то, что придумал, что все равно бы меня не послушал. Но довольно этого. Сейчас я обязана это сказать. Андрас, ты никогда не был влюблен в Коралин!

Она встала – мы будто дошли до точки невозврата.

Жгучее возмущение подкатило комом к горлу, и я медленно опустил подбородок, почти не узнавая собственного голоса.

– Осторожно, Зора!

– Ты не был в нее влюблен, – повторила она, вызывающе игнорируя мое предупреждение. – Возможно, она была одной из немногих, кроме меня, к кому ты не испытывал откровенного презрения. Обычно первыми становятся родители – именно их мы начинаем любить раньше других людей. Но, очевидно, это не твой случай.

– Я не думаю, что когда‐либо хотел переспать с кем‐либо из родителей, – прошипел я, будучи уже на грани, но она не отступала.

– Ты познакомился с девушкой в беде. Вы создали свой мирок, где она перестала быть собой, а ты стал тем, кем всегда хотел быть. Да ладно, Андрас, что ты о ней знаешь? Что ты действительно о ней знаешь? Ничего. У тебя не хватило на это времени. Правда совсем в другом. В том, что тебе нужно было почувствовать себя человеком, нужно понять, что ты еще способен привязаться к кому‐то. Ты хотел, чтобы тебя любили.

Я расхохотался. Колкий смех царапал мне горло. Я смеялся глубоко, почти безумно, чувствуя острую нужду колотить чем‐нибудь о стену, пока она не рассыпется на кусочки. Наверное, побить хотелось самого себя.

– Какая трогательная история, – прохрипел я, стиснув, как капкан, челюсти. – Ты думаешь, я все это выдумал? Что я пошел к отцу и угрожал ему ради кого‐то, кто мне был по барабану?

– Я не говорю, что ты к ней ничего не чувствовал. Или твое чувство было ненастоящим. Но это… это не любовь. – Лицо Зоры стало печальным, и от этого меня захлестнула ярость. – Ты все время боялся, что с ней что‐то случится. Вы жили в отрыве от реальности, она даже не выходила из дома. Коралин – любительница светских мест, удобств и изысков. Ты ненавидишь все это, Андрас. Ты ненавидишь таких людей. Она бы в конце концов затащила тебя обратно в свой мир, думаешь, ты был бы с ней счастлив?

– Хватит! – вскочил я, едва сдерживая гнев, в глазах сверкали молнии. – Мне надоело слушать твои бредни о том, что я должен или не должен чувствовать. Мне осточертело, что ты выливаешь на меня всю эту жалкую сопливую муть лишь потому, что не можешь направить ее на того, кто тебе действительно нужен! Что ты вообще знаешь, а? Что ты можешь знать о моих чувствах, если тебя годами не было рядом?!

Я никогда за это ее не упрекал. Никогда – до этого дня.

Зора не шелохнулась. Она смотрела на меня так, словно я сказал то, о чем она сама много раз думала.

– Ответь на вопрос. Ты спал с Коралин?

– Да, – прошипел я сквозь зубы, и она без колебаний продолжила.

– Почему с Миреей нет?

– Чего?

– Ты мог сделать это миллион раз. Почему с Коралин ты не сомневался, а с Миреей пошел на попятную?

Я сделал шаг назад и сжал кулаки, как будто на меня кто‐то нападал.

– Почему ты решил не рисковать? – неумолимо продолжала она. – Почему не переспал с ней сразу, как с другими, при первой же возможности?

– Потому что я не хочу, чтобы с ней случилось то же, что с моей матерью! – проревел я вне себя.

И только тогда она замолчала. Мне никогда не избавиться от этого чудовища. В детстве оно приняло форму тревожной привязанности, неспособности выражать свои чувства и говорить о своей боли иначе, как через агрессию. Адреналин давал мне почувствовать себя живым, но платой стало одиночество, я превратился в беспощадного человека, такого же, как мой отец.

– Ты не виноват в том, что произошло, – сказала она, пока я пытался перевести дух. Мне необходимо было что‐то пожевать, чтобы снять напряжение, стучащее в висках. – Но ты так в это веришь, что, когда в твоей жизни появляется что‐то особенное, ты это разрушаешь. Андрас, – обратилась она ко мне с ошеломляющей мягкостью, – ты всегда говорил, что дорожишь Коралин, но ты ей никогда не простишь, что она передумала насчет твоего отца, как она тебе намекнула. А Мирея… дала тебе пощечину, оскорбила, накричала, взбесила. Ты говоришь, что не выносишь ее, но все ей позволяешь. Понимаешь теперь? Разница очевидна. Просто ты сам этого не замечаешь.

Я смотрел на нее, не в силах понять и принять ее слова.

– Мы не выбираем, кого любить. И никто не виноват в том, что, когда вечно идет дождь, мы цепляемся за первый пробившийся сквозь тучи лучик солнца. Но, по крайней мере, с самим собой нужно попытаться быть честным.

Не хочу слышать то, что она сказала. Не хочу, чтобы эти мысли сводили меня с ума. Хочу только, чтобы в этой жизни, которая уже сломала меня всеми возможными и невозможными способами, появилась хоть капелька пощады.

Но в этот самый миг, когда я осознал слова Зоры, в меня как будто вонзили еще один нож – эта рана самая кровоточащая.

– Андрас, что ты тут делаешь совсем один?

Голос Октавиуса разнесся странным эхом в огромной пустой комнате. Я молча продолжал смотреть на гигантскую картину во всю стену. Он медленно вошел, словно это место его немного пугало. Или, может быть, печалило.

– Пойдем, – сказал он, положив мне руку на голову, – тебя ищет экономка.

– Что значит эта фраза?

Отец Зоры повернулся к картине, висящей напротив кровати.

С тех пор как мамы не стало, я часто бывал здесь.

– Какая? Та, что наверху?

– Та, что среди облаков.

– Это латынь, – объяснил он, разглядывая надпись среди лучей нарисованного солнца. – Читается «Et in Arcadia ego».

– Я не говорю на латыни. В школе мы учим французский.

– На ней никто больше не говорит, это мертвый язык.

– А что эти слова значат?

Он медленно провел рукой по моим волосам и посмотрел на прекрасный пейзаж в раме перед нами: бескрайние зеленые луга, полные желтых, красных и оранжевых цветов, река с кристально чистой водой и пастухи, спящие в тени деревьев. Солнце садилось, но его лучи были настолько яркими, что пронзали облака, окрашивая их в розовый и золотой цвет, отчего они напоминали сахарную вату. Казалось, что передо мной открывается проход в сказочное царство.

Но от одной детали я не мог отвести глаз. Внизу у самой рамы изображено нечто, похожее на кости птиц: сломанные крылья, позвоночник какого‐то существа, которое я не мог распознать.

– Смотри, Андрас, это Аркадия. Согласно мифам, это область Древней Греции, утопическое, воспетое в литературе место – земля покоя и идиллии, где человек жил в гармонии с природой и ее силами. Аркадия – вечный нетронутый мир, где царили поэзия и счастье.

– Как рай?

– Именно. Для древних греков Аркадия была чем‐то вроде рая.

Октавиус продолжал гладить меня по волосам, и я даже на миг захотел, чтобы он был моим отцом. А потом мне стало стыдно. Зора бы возненавидела меня, если бы я сказал ей такое.

– А почему там кости? – спросил я, глядя на его высокую и худую фигуру. Темные глаза и острый нос немного напоминали черты моей подруги.

– Et in Arcadia ego означает: «И в Аркадии я». Но «я» – то самое ego – не относится к человеку. «Я» – это про смерть, – он кивком указал на сломанные кости, на это странное темное пятно. – Так что «Et in Arcadia ego» значит «Даже в раю смерть неизбежна».

Он слегка сжал мое плечо, будто хотел защитить от этих слов. Но, когда я повернулся и снова посмотрел на картину, почувствовал их внутри себя. Буква за буквой – на том старом языке, о котором я прежде не слышал. В комнате мамы, где она сказала мне, что любит меня, перед тем как взойти на небо, я действительно видел рай. Он был в ее глазах, обещавших мне, что мы будем играть вместе. В ее улыбке, что, казалось, освещала небо. В глазах, зеленых, как цветущие луга. А теперь ничего не осталось. Только пустота.

Папа сказал, что это моя вина, что это я сделал ее ангелом. Значит, это правда.

Я – это…

Я – это смерть.