Она была ураганом, замаскированным под девушку:

солнце вместо улыбки и глаза, в которых бушевала буря.

Андрас

Тремя днями ранее

– Андрас!

Я почувствовал знакомый сладковатый аромат и похолодел. Затем она обняла меня, а я замер, словно ноги приросли к земле. Наконец ее губы нашли мои. От их вкуса меня накрыли эмоции, мозг отключился.

Бывают поцелуи – нежданный рай. Пусть грубые, влажные, с примесью укусов – они все равно дарят веру в призрачное искупление. Ну а другие распахивают врата ада, нарушая все правила. И неважно, что ты властелин этой преисподни, ты – сидящий на троне с короной из костей, которые ты сам переломал за свою жизнь. Для таких, как мы, поблажек не бывает.

У меня перехватило дыхание. Я оттолкнул ее и вытаращил глаза так, что виски пронзила острая боль. Свежее румяное лицо, изумрудные глаза, улыбка, отпечатавшаяся в памяти, как клеймо. Я несколько раз моргнул, охваченный ужасом, пытаясь понять, уж не галлюцинация ли это. Моему мозгу понадобилось слишком много времени, чтобы узнать ее, чтобы осознать: эти руки, эти губы, этот голос именно ее.

– Я вернулась. Я вернулась к тебе.

Я застыл, глядя на нее как на призрака, восставшего из руин моей души, как на ожившую мечту, чей образ я так долго и упорно хранил в себе.

Коралин. Это была Коралин…

А потом я ощутил тепло ее тела, услышал, как бьется сердце. Ее дыхание было сладким, кожа источала тонкий аромат ванили и миндаля. Она уверенно смотрела на меня, так же как и в моих грезах. Должно быть, это и был сон.

В последний раз, когда я видел ее, она лежала на земле. Волосы слиплись от крови, на лице мелькали вспышки от мигалок «Скорой помощи»… Это, наверное, шутка. Жестокий розыгрыш, от которого может случиться инфаркт.

Я сильнее сжал ее, чтобы убедиться, что она настоящая, и все же разум отказывался поверить, что мои надежды стали явью.

– А это кто?

Нервы были на пределе. Легкое движение воздуха, пропитанного запахом шиповника, вывело меня из оцепенения. Я вздрогнул и обернулся – Мирея промчалась мимо и почти скрылась за дверью. Она напоминала прекрасного и израненного олененка, убегающего в панике. В коридоре эхом разнеслись ее торопливые шаги, словно за ней гнались.

– Черт, я не хотела ее напугать. – Коралин бросила виноватый взгляд на дверь. – Наверное, надо было сначала постучать…

Она прижалась ко мне, меня как будто парализовало. Казалось, я потерял контроль над собственным телом, мысли путались. Беспомощный до боли.

С трудом дыша, я посмотрел вниз: гладкие волосы, изящная линия щеки на моей груди… Коралин что‐то еще говорила, но я не слушал.

В висках оглушающе застучало. Что‐то во мне перевернулось, я словно сам стал призраком – смотрел на мир пустыми глазами и ничего не понимал. Коралин была здесь, а Мирея ушла – ночью, одна. Куда она собралась?

Я бросился вперед и стремительно пересек комнату. Я самовлюбленный эгоист, мною движут безрассудные порывы. Я не выносил, когда что‐то выходило из‐под моего контроля, стремился подчинить других. Убедил себя, что именно поэтому должен кинуться за ней и найти ее там – ошеломленную, сжимавшую телефон.

Не раздумывая, схватил ее за руку прежде, чем она успела убежать – от меня, от всего, что я собой представлял. Когда она обернулась, ее огромные, полные ужаса глаза уставились на меня. Но дело было не только во взгляде. Оттого, как она отстранилась, словно я один из тех подонков, что пытались дотронуться до нее против ее воли, я застыл как вкопанный.

– Ты ездил к ней, – она попятилась, – когда исчезал и уезжал из города, ты ездил к ней.

Эти слова резанули ножом по сердцу. Я смотрел на нее, грудь сжималась от боли. Она видит во мне угрозу! Меня захлестнуло отчаяние.

И все же, когда я был в больнице, рядом с Каролин, я думал о тебе. О тебе, оставшейся дома с моей сестрой. О твоем чертовом взгляде, об упрямстве, как у ребенка. О буре в твоих глазах.

Думал о тебе, полной бед и забот, а когда старался избавиться от этих мыслей, закрывал глаза и все равно видел тебя.

Я думал о тебе, черт возьми! Не такой уж я и мерзавец.

Мирея отвернулась.

– Все не так, как ты думаешь! – яростно прорычал я и снова схватил ее. Мне нужно было, чтобы она осталась и не вырывалась из моих рук. В висках стучало, дыхание сбилось, я был на грани. Так взбешен, что сам себя пугал. Не понимал, что со мной происходит, и сказал ей правду, которую она так хотела услышать, ту, что изводила меня с того самого момента, как Коралин попала в аварию.

Она вздрогнула. Я сжал ее руку так сильно, что испугался, не сломаю ли ей запястье.

В моих кошмарах, ночь за ночью, мне вновь и вновь снилось искалеченное тело Коралин. Я был готов продать душу дьяволу и сгореть в аду, чтобы искупить свою вину, а теперь… теперь…

– Скажи, что ты ее не любишь. Скажи, что ты не влюблен в нее.

…Теперь слова застряли у меня в горле.

Мирея продолжала смотреть на меня, похожая на зверушку, хрупкое создание, в глубине души мечтающее только о том, чтобы ее забрали домой и окружили любовью и заботой. У меня все внутри перевернулось, когда увидел в ее глазах разочарование во мне и в тех грезах, которые у нее отнял.

И я снова ничего не понял. Не понял, чего она хотела от меня. А может, понял слишком хорошо – до ледяного ужаса. Холодок пробежал по спине, кровь застыла в жилах. Я замер, не в силах ни пошевелиться, ни ответить – ничтожество, каким был всегда, перед девушкой, смотревшей на меня так, будто я значил для нее куда больше, чем мог предположить.

Что я со странностями – это ясно, но она… она явно сошла с ума!

И когда слезы скатились по ее бархатистым, как персик, щекам, я понял, что она уже знала ответ. Я не был тем, за кого она меня принимала, ангелом, о котором она мечтала.

Я не тот мужчина, на которого можно так смотреть.

Мой мир другой, грязный и гнилой, там выставляют напоказ платки с монограммой, а кровь прячут под дорогими коврами.

Я лишенный наследства потомок беспринципной династии, чье состояние строилось на чужих страданиях. Сын отца, научившего меня в конце концов, что ненависть – единственная форма внимания, достойная меня.

Я принимал боль с улыбкой. Нарушал правила и смеялся в лицо приличиям с рассеченной бровью и ухмылкой неисправимого ублюдка.

Я был тьмой в ее Аркадии. И я никогда, никогда не позволил бы ей связать свою жизнь со мной.

– Кто была эта девушка?

Коралин сидела на диване, закинув ногу на ногу. В ее зеленых глазах застыла напрасная тревога.

«Никто!» – вот что я должен был ответить. Но слова застряли у меня в горле, и я ничего не сказал.

Зверушка. Моя.

– Андрас, прошло уже больше года, – мягко сказала она и встала, – если за это время у тебя появилась другая…

– Что ты здесь делаешь? – перебил я ее.

Я готов сам себя высечь ремнем. Наказание казалось единственным способом избавиться от невыносимого груза внутри, от чувств, разрывающих душу. Я не понимал, что удерживало меня от того, чтобы броситься к ней, сорвать с нее одежду и позабыть обо всем в грубой близости.

Черт, Коралин была здесь. Сколько времени я мечтал об этом моменте?

– Я же сказала, что вернусь, – ответила она, сделав несколько шагов навстречу. – Меня выписали пару недель назад. Я все еще прохожу амбулаторную реабилитацию, но уже вернулась домой, к маме. Смогла снова обнять ее. – Она едва заметно улыбнулась, и я ощутил себя ничтожеством. – Все снова стало как раньше. Хотя физиотерапия больше не нужна, я продолжаю встречаться с командой реабилитологов. Они говорят, что у меня еще остался страх, но это нормально. Не стоит спешить.

Она по‐прежнему прекрасна. На смену девичьей наивности осторожно пришла элегантная женственность. Я посмотрел на ее лицо, обрамленное темными волосами, перевел взгляд на губы в форме сердца.

Когда мы познакомились, она только и делала, что улыбалась. И сейчас та же нежная улыбка озарила ее милое лицо, напоминая о том, что именно в ней меня когда‐то пленило.

– Мне сказали, что ты приходил, – прошептала она, и я ощутил медовый аромат ее дыхания, – чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Я надеялась, что ты заглянешь ко мне, но этого так и не случилось… Андрас, это было ужасно.

Она бросилась мне на шею и разрыдалась у меня на груди. Я оцепенел. Вены вздулись, дыхание перехватило – я оказался не готов к этому объятию. Коралин уткнулась мне в шею.

– Я хотела тебя увидеть, – сказала она.

Она словно просила поддержки, и я, помедлив, прижал ее к себе и провел рукой по волосам. Жест вышел неловким, но казался таким привычным – как пошевелить затекшей рукой: вроде можешь, но мозг еще не осознает. Это она… она здесь. Что, черт побери, на меня нашло?

– Почему ты пришла в такой час? – спросил я.

– Больше не могла ждать. Понимаю, уже слишком поздно, что можно было потерпеть еще день, какая разница, ведь прошло столько времени. Но мне непременно нужно было увидеть тебя. Не знала, живешь ли ты здесь, но решила попытаться. Увидела, как та девушка вбежала в подъезд, и я успела зайти, прежде чем дверь захлопнулась. Колебалась, подниматься или нет… Не знала, как себя вести, – призналась Коралин. От звука ее мягкого голоса в памяти всплывали времена, когда она ждала меня дома у окна, а я думал только о том, чтобы сорвать с нее одежду. – Все же решилась.

Было два часа ночи. Беззащитная, пережившая трагедию, которая сделала ее еще более хрупкой и невесомой, чем раньше, но такая реальная, что становилось страшно.

Мне стоило прижать ее к кухонному столу и страстно войти в нее, слушать ее хриплое дыхание, полное того прекрасного, чего у меня не было с другими. Я искал ее во всех женщинах, кто улыбался мне «тем» взглядом, во всех, кто занимался со мной сексом, а потом посылал к черту, потому что ни одна из них не заменила ее.

Она моя кара, от которой не существовало избавления. И вот она здесь. Дверь моей клетки открыта, а я все так же стою за решеткой, не в силах сделать ни шагу.

– Что? – спросил я, потому что не слушал, что она говорила.

– Знаю, что Олли осталась с тобой, – повторила она с нежностью.

– Кто тебе сказал?

Коралин застыла. Я услышал ее тихий вдох, будто украдкой.

– Я ее видела, когда ты ушел… Она ведь там, да? Спит у себя в комнате.

Я окаменел. Внутри меня разрасталась тревога, потому что Коралин… лгала.

А потом, похолодев, я понял.

– Это он… он тебе сказал?

Ее нежные руки вдруг показались дугами капкана.

Обрывки разговоров вспыхнули в памяти, извиваясь, как огненные языки.

«Скажи, Андрас, она говорила тебе, что приходила ко мне?»

– Андрас, – прошептала она осторожно, – я не смогла бы ходить, если бы не он.

Я схватил ее за запястья и оттолкнул от себя. Коралин опешила от того, явно не ожидала от меня такой реакции. Я физически чувствовал, что ярость исказила мое лицо.

– Что он сделал?

– Что?

– Чего он от тебя хочет?

– Ничего, – быстро сказала она, – ему ничего не нужно. Андрас, он… он обо всем позаботился. Договорился с лучшей клиникой в стране, проследил, чтобы за мной хорошо ухаживали, все оплатил. Если бы не Эдельрик, я…

– А как ты думаешь, зачем он все это сделал? По доброте сердечной?!

– Андрас, он больше меня не трогал, клянусь. Правда, больше ничего такого не было…

– Он тебя не трогал только потому, что ты лежала в чертовой клинике!

Я сходил с ума. А как иначе? Мне снова мерещилось чудовище, что дало мне жизнь, его длинные когти, тянувшиеся за мной из тьмы. Я вспомнил его зловещую ухмылку в кабинете, как он наблюдал за моим бешенством с извращенным удовольствием, его зловещее спокойствие, как если бы следующим ходом он поставил бы мне мат.

«Все можно купить. Даже людей».

Коралин обеспокоенно посмотрела на меня. Потом снова потянулась к моим губам и поцеловала. Мне было трудно дышать, слова отца так и звучали в голове, я задыхался. Когда я снова отстранился, она посмотрела на меня так, будто не узнавала.

Да я сам себя не узнавал! Со мной что‐то не так. Теперь это было очевидно нам обоим. У меня в голове творилось что‐то неправильное. Что‐то неожиданное, тревожное и пугающее. Но куда больше меня страшило то, что неумолимо стучало у меня в груди.

– Ты не хочешь рассказать, кто та девушка?

Мирея.

Ее зовут Мирея.

Ей всего девятнадцать лет, кажется, ее предки из Венесуэлы или Колумбии. Кармен помешалась на значении ее имени и каждый раз пытается вытянуть это из нее, но Мирея не поддается на уговоры.

Она обожает сладкое, клянусь. Сходит с ума от шоколада – ела бы его тоннами под фильмы Тима Бертона, для нее это сочетание как наркотик.

Только она может любить этих мрачных, израненных существ. Она единственная, у кого слабость к монстрам, а не к героям. Утверждает, что и монстры могут быть хорошими, а любой хороший человек в глубине души может быть монстром. Эти фильмы ей нравятся именно потому, что меняют местами привычные роли.

С Олли у нее странные отношения. Она постоянно держит ее на расстоянии, не умеет толком обращаться с ней, но относится со скрытой нежностью. Постепенно научилась брать ее на руки, стала позволять себя обнимать и включать ей те слащавые мультфильмы, которые смотрела сама, когда жизнь еще не казалась ей кошмаром.

Ее глаза, как у бездомного зверька, полны грез. Она надеется открыть свое заведение, вылечить мать от зависимости, быть свободной, реализоваться и наконец улыбнуться этому миру. Она надеется стать счастливой. Мало, кто заслуживает счастья так же, как она.

Вот что я должен был сказать Коралин. Ответить на ее вопрос, кто эта девушка. Но я лишь назвал ее имя. Выплюнул, как кровь после удара кулаком в живот.

А потом через несколько дней я увидел ее. Удар перенести куда проще, потому что, господи, она никогда еще не была так прекрасна. Платье – водопад из стразов, оттеняющих серебром изгиб ее спины и соблазнительную линию декольте. Волны черных волос, доходивших почти до бедер, подчеркивали глаза, бездонные озера, в которых можно было запросто утонуть. Она казалась воплощением моих несбывшихся надежд.

Я поблагодарил небеса за то, что она никогда не улыбалась, что этот молчаливый зов не срывался с ее полных губ, иначе любой, кто взглянул бы на нее, захлебнулся бы слюной от вожделения.

В ее утонченном лице и дерзком взгляде таилась загадка – нежная, но вместе с тем беспощадная. Мирея даже не осознавала, насколько она особенная, что от нее исходит свет, как от кометы, пролетающей морозной ночью. Она отталкивала всех тонкими руками, не давая приблизиться.

Но затем она увидела меня – и вот тогда все изменилось. Она подцепила первого встречного идиота, пялящегося на ее задницу, и ей понадобилось совсем немного, чтобы превратить его мозги в кашу: он посмотрел на нее так, будто выиграл в лотерею, а потом улыбнулся. Мою грудь, будто тисками, сдавило странное чувство. Вот еще один неудачник, кто чуть ли не кончил, просто глядя на ее декольте, и только и ждал, чтобы засунуть туда голову. И не только голову.

«Я тебе голову сам засуну куда надо. Вот тогда посмотрим, как ты будешь улыбаться».

А потом он ее поцеловал. У меня внутри все перевернулось. Никогда не испытывал такого – как будто каждую клеточку моего тела ударило током.

Мирея крепко зажмурилась. Волосы упали на красивые ягодицы, когда она поднялась на носочки и откинула голову, чтобы ему было удобнее ее целовать. Удобнее! Ему! Я застыл, глядя на нее в объятиях другого, в ушах звенело, ярость застилала глаза, в голове зашумело.

Может, нарушилась связь между нейронами. Или бес вселился. Потому что, когда он схватил ее за задницу, а она едва смогла скрыть отвращение, во мне вспыхнуло безумие, и я окончательно слетел с катушек. Чувствовал такой гнев, что меня словно трясло от электрического напряжения. Я был так взбешен, что перестал что‐либо понимать.

Она, черт возьми, не какая‐то девчонка, которую можно хватать за что попало. Это моя Аркадия. Моя колючая Зверушка. Моя маленькая беда с огромными глазами.

А он лапал ее, сжимал, не зная, что она терпеть не может чужих прикосновений, потому что она создана не для всех. Не открывается каждому. Только она решала, кому позволить дотронуться до нее.

И я ощутил, как во мне разгорается адский огонь, выжигая остатки здравого смысла.

– Убери руки!

Она уже три раза сбрасывала их, а я вот‐вот оторву то, чем ты так гордишься.

Мирея разозлилась, как и следовало ожидать, когда я оттащил от нее этого накачанного болвана. Прожгла меня взглядом, будто хотела послать к черту или отправить в иной мир.

Первый прием со мной почти никогда не срабатывал.

А второй…

Каждый раз, когда она смотрела на меня так, будто готова придушить, мне приходилось хвататься за остатки самоконтроля.

Боже, как же она красива! Щеки ее пылали от переполнявших эмоций, оголенная шея так и манила, и мне стоило большого труда не провести по ней хотя бы кончиком пальца. Но мысленно, мысленно я всегда начинал с ее великолепных губ.

– Зачем ты пришел? – прокричала она мне в лицо. – Какого черта тебе еще нужно от меня?

Меня охватило безумное и эгоистичное желание поцеловать ее, пришлось стиснуть зубы до боли, чтобы отвлечься и устоять.

– А ты чего хочешь от меня?

Мы уставились друг на друга, одинаково потрясенные.

Я не понимал, что творил, будто стал жертвой безумия, неизвестной болезни, что разъедала мой разум. Мне хотелось одновременно и вычеркнуть ее навсегда из жизни, и сорвать с нее это блестящее, словно дождь из кристаллов, платье.

Должна быть причина, раз я искал ее дни напролет; должна быть, черт возьми, причина, почему она так ранила меня, закаленного страданиями, которые в избытке причинял сам себе.

Но Мирея… Мирея вдруг расхохоталась.

Это был не настоящий смех, а напоминавший мой собственный – злой, ядовитый, будто говоривший с издевкой: «Ты всерьез думал, что что‐то для меня значишь?»

– Влюбилась в тебя? – И вот оно, то отвращение, которое я уже привык видеть у других. То самое, что я всегда так умело вызывал, пробуждая ненависть к себе. Вот оно – прямо на тех губах, что с первого взгляда полюбились мне. – Жаль тебя разочаровывать, Андрас, но я не люблю тебя. Возможно, тебе хотелось завоевать неприступную девушку и разбить ей сердце… – Я почувствовал, как внутри разрастается пустота. – И, если честно, думаю, что скоро перееду. Я отложила немного денег и хочу найти квартиру поближе к центру. Может, недалеко от Джеймса или рядом с баром, как получится.

Мне едва хватало сил слушать ее.

– Ну что ж, так даже лучше. Разве не ты всегда говорил, что между нами ничего нет?

Ничего – три слога и куча воспоминаний.

Ничего – вот что я видел в глазах отца, когда возвращался весь в крови.

Ничего – вот что говорила мама, когда я спрашивал, почему у нее на глазах слезы.

Ничего – вот что я чувствовал, когда превратился в чудовище с сомнительными принципами, а сарказм стал моим единственным утешением.

Ничего – вот что я прошептал жизни с ухмылкой, когда она сделала меня безумцем и поинтересовалась, что же со мной не так.

Какое милое словечко. Какое прелестное, трогательное определение!

Когда я вернулся домой, она была там. Она всегда была там – ждала меня. Подошла, плавно покачивая бедрами, посмотрела в глаза, не испугавшись того самого ничего, что выжигало меня дотла.

Я уставился на нее, дыхание сбилось, во рту пересохло. Я был готов задушить любого голыми руками, лишь бы выбросить из мыслей это навязчивое слово.

Коралин понимающе улыбнулась. И в тот момент, когда она меня поцеловала, я закрыл глаза и отпустил все, что тяготило меня.

Ее язык скользнул в мой рот, как будто она знала, всегда знала, что в конце концов я схвачу ее за волосы и с силой притяну к себе, удерживая ее за бедра до тех пор, пока она не встанет на носочки.

Бледная кожа сверкнула в полумраке квартиры, когда я сорвал с нее то немногое, что на ней надето. Оттого, что во тьме ее волосы и глаза казались темнее, чем на самом деле, меня пронзила боль. Но это не имело значения.

Я неистово набросился на нее, и она согнулась, как тростинка. От моего напора она не могла дышать, лишилась сил и воли. Со стоном опустилась на пол, полная желания, и раздвинула ноги, я навалился на нее.

Идеально, так же, как раньше. Просто и легко, покорно. Поцелуи, а не укусы. Ласки, а не царапины. Я сжимал ее, а она позволяла себя сжимать.

И когда я закрыл глаза, словно в бреду, Коралин вцепилась мне в бедра и прокричала мое имя. Я вошел в нее сильнее, надеясь, что Мирея слышала крик Коралин, что весь дом слышал.

Мне хотелось, чтобы всем было ясно: эта девчонка‐звездочка для меня… никогда ничего не значила.

Совсем ничего.