Вот такими мы были: безумными и сияющими,

как звезды в одной галактике.

Я осталась после тех слов Андраса. Не знала, перестанет ли он меня отталкивать и станет ли более искренним после случившегося на лестничной площадке, но то, что он сказал, пустило во мне росток – стойкий, упрямый, ведущий к свету. Он дал мне надежду. Странное ощущение, непривычное для меня. Андрас по‐своему дал понять: он хочет, чтобы я была рядом, не уходила.

Мы провели день вместе, пока Кармен не вернулась с Олли. Она явно испытала облегчение, увидев меня. Когда Андрас взял девочку на руки, Кармен улыбнулась, радуясь, что он ведет себя как всегда или даже чуточку спокойнее, чем обычно. Потом старушка перевела взгляд на меня, будто считала это моей заслугой.

Я даже спросила, можно ли мне переночевать у него, ведь на следующий день клуб будет закрыт и на работу идти не нужно. В его мрачном взгляде мелькнула настороженность, он нахмурился, но не сказал «нет».

Я лежала на свежем белье и любовалась им. Он спал, уткнувшись в подушку. Прядь волос упала на лоб, заслонив часть лица. Умиротворенный, он казался еще красивее: плавный изгиб скул, сомкнутые длинные ресницы, губы, тихое глубокое дыхание.

Ему снился сон?

Завороженная этой картиной, я протянула руку, чтобы коснуться его, хотела запомнить каждое мгновение. Во сне он казался таким кротким. Трудно было поверить, что в этом спокойно спящем человеке скрывался дерзкий, пронзительный взгляд, в груди таился низкий, хрипловатый голос, а в каждом наклоне головы и слове – насмешка или вызов.

Вдруг его ресницы дрогнули – он такой милый.

Стоп… Андрас – милый?

Будто услышав, как я его назвала, он поднял брови. Медленно открыл глаза, лицо исказила недовольная гримаса.

На секунду показалось, что он пытается понять, кто посмел прервать его сон. Но когда, еще толком не проснувшись, увидел меня рядом с собой, гримаса исчезла, и он замер, уставившись на меня.

– Доброе утро, – прошептала я, свернувшись клубочком на кровати.

Андрас посмотрел мне в глаза, затем на губы. От него исходил аромат грез, желания и чувственности, и, боже, эта его томная, жгучая привлекательность ранним утром могла бы подорвать выдержку любой женщины.

– Я не хотела тебя будить, – сглотнула я. Он по‐прежнему молчал. – Просто… мне нравится смотреть, как ты спишь.

Андрас глубоко вздохнул. Его взгляд потеплел, а через мгновение глаза наполнились страстным желанием.

Раньше я бы никогда не решилась сказать ему такое. Но рядом с ним я становилась мягче, позволяла себе быть слабой. Уверена, он это замечал.

Он на миг закрыл глаза и, кажется, выругался про себя. Потом протянул руку, обнял меня за бедра и притянул к груди. У меня перехватило дыхание, когда он решительно поцеловал меня, заставив замолчать.

Его жадные губы прижались к моим со звонким чмоком, язык двинулся дальше.

По телу снова пробежали мурашки, это было восхитительно. Сердце билось так часто, что было трудно дышать, а щеки горели.

Как и всегда, когда он меня целовал.

Кровь кипела, живот сводило сладкой дрожью, а из‐под ресниц будто бы плясали искры, глаза сияли как звезды.

Моя душа раскрывалась, как шкатулка с драгоценностями, и все тело сверкало от этого неповторимого чувства: губы – как рубины, а глаза – как аметисты.

Мне все еще трудно было поверить, что тот грубый, надменный парень, с которым я столкнулась однажды вечером в клубе, сейчас целовал меня так, словно хотел завладеть каждой клеточкой моего тела, он настойчиво целовал меня, его язык погружался в мой рот неторопливо, но неумолимо.

Он навалился сверху.

Андрас прижал меня к матрасу, силу его желания я чувствовала между своих ног. Мы все еще были одеты, но его мозолистые руки уже скользнули под майку и жадно сжали грудь. Я застонала в его губы, ощущая, как шершавые подушечки пальцев терлись о сосок, царапая нежную кожу. На коже проступил пот, и на секунду мне показалось, что я больше не выдержу. Вцепившись в его волосы, я дрожала от слишком сильных эмоций.

– Андрас…

С хриплым вздохом он отстранился и посмотрел на меня горящими глазами. Его дыхание сбилось, губы опухли.

Не было мужчины красивее. Такого же соблазнительного, свирепого и противоречивого, как Андрас. Конечно, он признавался мне в своих чувствах, только когда кричал на меня или рычал, будто от мучившей его боли, но я знала – его броня дала трещину.

А я думала только о нем.

Всегда. Каждую секунду. Все время.

Подойди ближе.

Посмотри в мои глаза, ты увидишь в них свое отражение.

– Что ты со мной делаешь? – прошептал он, уткнувшись лбом в изгиб между моей шеей и плечом. В голосе прозвучало страдание из‐за раздиравших его противоречий. Эти слова запали мне в душу, привели в смятение.

По телу снова пробежала дрожь, и закружилась голова.

Будто я одновременно падала и взлетала в бирюзовые небеса, наполненная странным чувством. Будто воздух обжигал легкие, а солнечные лучи ослепляли.

Что со мной происходило? Может, я умирала?

Но длилось это недолго – тишину нарушило тихое всхлипывание. Жалобное. Как у котенка, зовущего маму.

Олли.

Андрас что‐то пробормотал. Он не хотел отпускать меня. Казалось, наоборот, он стремился удержать меня в этом жарком клубке простыней, среди своих фантазий, которые хотел воплотить со мной.

Он сдавленно простонал, сел и неохотно разжал объятия.

Я смотрела, как он поднимается с кровати, как перекатываются мышцы на спине, когда он проводит ладонью по затылку и расправляет плечи.

Наблюдала за ним, пока он не скрылся за дверью. Спустя несколько минут вернулся с Олли на руках. Девочка смеялась и обнимала ладошками его лицо, желая ему таким образом доброго утра.

– Да, – пробурчал растрепанный Андрас низким голосом. – Голубые рыбки. Конечно.

– Зеблы!

– И зебры, – добавил он, чем ее сильно порадовал. Олли пискнула от восторга и ткнула ему пальчиком в щеку. Днем раньше они с Кармен смотрели документальный фильм по телевизору, и теперь девочка воодушевленно рассказывала об этом.

– Где же эта уточка… – пробормотал он, пытаясь нащупать возле кресла резиновую игрушку, от которой сестренка без ума. Он протянул ее Олли, и девочка просияла. Она обняла Андраса и прижалась головкой к его груди.

Она не знала, что Андрас сделал, чтобы защитить ее.

Не знала, что ему пришлось сражаться за нее, чтобы они могли вот так обниматься.

Не знала, как он рисковал и что продолжал жертвовать собой каждый день, лишь бы спасти ее от чудовища, разрушившего его жизнь.

И это он, бессердечный парень с безжалостной ухмылкой, внушавший всем такой ужас?

– Пойдем завтракать, – сказал он мне. Я смотрела в его ясные глаза, пока Олли осыпала его нежными поцелуями. – Знаю, ты голодна. Я купил тебе «Нутеллу».

Есть жесты, которые значат больше, чем слова. Банальные, иногда немного смешные. Но именно в этой простоте есть нечто, что делает их бесценными. Эту истину я поняла тем утром.

Впервые у меня была возможность увидеть, как Андрас заботится об Олли как любящий старший брат: держит ее одной рукой, другой открывает дверцу кухонного шкафчика, готовит ей еду, одевает и аккуратно причесывает.

Он воспринимал ее смешной лепет всерьез, и это казалось мне безумно трогательным. Никогда не говорил свысока, не относился к ней как к несмышленому дитяти: слушал каждое слово и, неся ее на крепком плече, отвечал так, будто ее болтовня – нечто очень важное.

Ни разу не рассердился на нее. А она его просто обожала: приносила любимые игрушки, засыпала у него на груди, позволяла кормить себя с ложки и терпела два нелепых кривых хвостика, которые он делал, – его руки казались слишком большими для этих крошечных резинок.

Моя душа таяла, сердце трепетало, когда я, наблюдая за их утренней рутиной, уютно закутавшись в подаренную толстовку и понимая: ты именно там, где и должен быть. Как будто вошел в дом и ощутил знакомый запах, которым пропиталась и одежда, и ты сам. Ты понимаешь, что здесь твое место.

Сколько бы других ароматов ты ни почувствовал, какое море цветов тебя ни окружало бы, как далеко ты ни отправился бы и в каком океане ни плавал, этот запах – запах твоей души – смыть невозможно. Это запах твоих слез, снов, воспоминаний, тех мгновений, когда ты был счастлив. Это запах любви. Настоящей.

Если бы не…

– Руби меня поцеловала.

Вода брызнула на стойку. Я поперхнулась от неожиданности и застыла с бутылкой в руках. Думаю, на моем мокром лице отчетливо виднелось удивление.

– Что? – я уставилась на Джеймса.

Тот стоял с видом побитой собаки. До открытия еще оставалось немного времени, мы были в баре одни. Я вытерла подбородок и попыталась взять себя в руки.

– Ты имеешь в виду… в губы? – спросила я, как полная идиотка.

Он кивнул, продолжая смотреть вниз, словно провинившийся ребенок, которого поставили в угол.

– Она предложила выпить кофе. Ничего необычного, ведь это же Руби. Мы поболтали, посмеялись немного, провели вместе пару часов. А потом я проводил ее до дома, и она… поцеловала меня, – обреченно сказал он.

От волнения я даже перестала дышать.

– А потом?

– Потом я, ну…

– Что?

– Я сбежал.

– Ты… – У меня дернулось веко. – Сбежал?

– Я запаниковал!

Запаниковал? Серьезно? Человек, который кадрит девушек фразами вроде «Эй, ты, случайно, не “Гугл”»? У меня только один запрос: ты, испугался поцелуя?

– Ты просто развернулся и ушел? – возмутилась я.

– А что я должен был сделать? Она застала меня врасплох!

– Не знаю! Но не убегать же, как будто тебя убивают!

Я точно не самый подходящий человек для таких признаний, потому что его тревога тут же передалась мне, а сохранять хладнокровие я не умела. Мне казалось, будто он сунул мне в руки огромную горячую картофелину и ждал, что я буду жонглировать ею или, как фокусник, заставлю ее исчезнуть.

Да, у меня были кое‐какие подозрения, я порой замечала, как Руби смотрит на него, глубоко вздыхает, но никогда не думала, что она решится на поцелуй. Уже чудо, что Джеймс не рухнул в обморок прямо у нее на пороге.

– Ты должен с ней поговорить, – сказала я, уперев одну руку в стойку, а другую – в стену, чтобы перекрыть ему путь к отступлению. Он посмотрел на меня с ужасом. – После смены иди к ней и скажи, что струсил. Веди себя по‐взрослому и скажи ей правду!

– Как ты смеешь! – защищался он.

– Смею что?

– Думать, что я могу вести себя как взрослый!

Когда дело касалось чувств, Джеймс проявлял поразительную инфантильность – он мгновенно превращался в подростка. Забивался в раковину, как улитка, его приходилось чуть ли не силком вытаскивать из укрытия, чтобы заставить взять на себя хоть какие‐то обязательства.

– Послушай, – я не отступала, – я не позволю тебе уклоняться от объяснений, как тогда со мной!

– Ну прости, что я застал сумасшедшего начальника охраны за тем, что он бесстыдно хозяйничал у тебя между ног!

– Дело не в этом! – взвизгнула я. – Вопросы нужно решать, Джеймс, а не убегать от всего и ото всех! Тебе тридцать лет, ты взрослый мужчина и боишься поговорить с девушкой?

Ему явно не понравилась моя реакция, он частично хотел переложить проблему на меня. Джеймс втянул голову в плечи и замолчал.

Однажды он признался, что не ищет любви; серьезные отношения тяготили его, а если он пытался играть по правилам, то это было неестественно и некомфортно для него. Тогда я приняла его ответ. Но сейчас ситуация куда сложнее и деликатнее.

Когда я в последний раз говорила с Руби? За последние дни мы лишь перекинулись парой слов между заказами и изредка сталкивались в раздевалке. Каково ей сейчас?

В груди у меня что‐то болезненно сжалось. Я сурово посмотрела на Джеймса и впервые ощутила, что отдаляюсь от него и встаю на сторону другого человека.

– Что ты чувствуешь к ней? – спросила я.

– Не знаю, – пробормотал он неуверенно. – Люблю как друга. Она смешная, яркая, чуткая… Мне с ней хорошо, но я никогда не думал о ней так.

Я промолчала, но вспомнила случай, когда выплеснула содержимое стакана в лицо бывшему парню Руби. Тогда Джеймс отреагировал странно. Будто ему стало стыдно за себя, за то, что он не защитил Руби, как я. Он еще и напился, мы поругались, ведь он нарушил нашу договоренность.

Не знаю, понимал ли он, но очевидно, что Руби значила для него гораздо больше, чем он осмеливался признать.

– Иногда мы так глубоко прячем свои чувства, что начинаем верить, что ничего не чувствуем, – тихо сказала я. – Мы прячемся за ложью, смотрим на собственную душу с недоверием и даже с отвращением – только потому, что боимся, что над нами посмеются, нас отвергнут или не поймут. Мы боимся услышать «нет», и потому сами отстраняемся от того, что может нас ранить. Но это не защита, Джеймс, это изоляция, – мой голос неожиданно сорвался. – Закрываемся в себе, и никто не может до нас достучаться. Может быть, ты и правда ничего не чувствуешь к Руби и она для тебя всего лишь подруга. Но хотя бы дай себе шанс разобраться в этом, а не отвергай ее только потому, что страшно довериться своему сердцу. Не обижай ее. Она этого не заслужила.

Джеймс долго смотрел на меня исподлобья:

– Ты странная.

– Почему?

– Покраснела, оживилась, глаза загорелись. Заговорила о душе и стала вдруг мягкой… Что с тобой?

– Ничего, – быстро ответила я.

И все же мне почудилось, будто изнутри вместе с легким вздохом вырвалось скрытое тепло. Да что со мной? Мои глаза блуждали по залу, словно я могла увидеть его. Но Андраса не было. Он все еще отстранен за происшествие в раздевалке.

– Никогда не видел тебя такой, – продолжил Джеймс, пробудив во мне неожиданное осознание. – Дело в… нем?

Не знаю. Как это происходит, Джеймс? Как оставаться на земле, когда чувствуешь, что одновременно падаешь и летаешь? Когда в чьих‐то глазах оживают сказки, в которые никогда не верила? Когда он касается твоих шрамов и превращает их в золотые узоры?

Я не создана для грез. Для этой странной, невероятной радости. И все же я ее хочу. Хочу быть искрой, что загорается в глубине его глаз, когда он счастлив, и улыбкой, которая появляется на его губах без причины.

Хочу быть песней по радио, которая заставит его прибавить громкость и петь во все горло, хочу быть мурашками по коже, без которых он не захочет обходиться.

Я хочу быть лаской, что облегчит его страдания. Строкой, которую он рассеянно выводит на обрывке бумаги. Лбом, к которому он прижимается, когда слишком тяжело. Хочу быть его навязчивой мыслью и в то же время самым нежным воспоминанием, хотя нежность никогда не была моей сильной стороной. Хочу быть светом, который не даст ему спать ночью, и дыханием, которое убаюкает его. Хочу быть рукой, за которую он станет держаться и поверит, что сможет все выдержать. И я хочу всего этого, потому что я безнадежно, глупо и до ужаса…

– Влюбилась, – прошептал Джеймс. – Кажется, ты влюбилась.

Внутри меня все перевернулось. Казалось, упал занавес, зажегся ослепительный свет прожекторов, и на меня уставились сотни глаз. Меня захлестнула волна жуткой паники. И вдруг я услышала музыку, звучавшую во мне. Померещилось, что я растворяюсь в вечернем небе и вижу фантастические закаты. Дыхание обжигает легкие, ноги отрываются от земли, а сердце бьется так быстро, что сбивается с ритма.

Мне не терпелось увидеть его снова. Я хотела уткнуться ему в грудь, почувствовать его запах, ощутить прикосновение рук, прижаться к нему так, как ему нравилось, хотя он и делал вид, что терпеть этого не может. Хотела целовать его и дразнить, ссориться с ним. Мы никогда не мирились: наши поступки – признание в любви, а слова – оружие в битве.

Я чувствовала себя так, словно никто не объяснил мне мою роль. Будто я оказалась на сцене и должна играть в спектакле без подготовки: в глаза бьет свет софитов, в руках сценарий, эмоции переполняют меня.

«Смотрите на нее, видите эти глаза? Она сошла с ума. Сошла с ума от любви».

Может, я и на самом деле безумна. Может, окончательно потеряла голову, потому что после смены оказалась у его двери с бешено колотящимся сердцем и жгучим желанием быть с ним.

«Это неправда, неправда», – говорила я самой себе. Но когда Андрас открыл, и я увидела его чарующие глаза, то все сомнения внутри меня рассеялись – это конец!

Он поздоровался, его сияющий взгляд и низкий голос подтолкнули меня к нему в объятия, полные той же острой нужды: «Останься. Останься со мной!»

Это правда. Все‐все правда!

– Что случилось?

Он изучающе посмотрел на меня. Мои ноги словно приросли к земле. Они не увели меня, не помогли спастись. Наоборот, они шагнули внутрь квартиры, и Андрас закрыл дверь. Кармен на несколько дней уехала с подругой за город и взяла Олли с собой, так что он остался один.

– Мирея, что с тобой?

В горле стоял ком, я не владела собой, не понимала, что делаю. Хотела броситься ему на шею и поцеловать и в то же время спрятаться от него. Мне казалось, что я больше не могу сдерживать это чувство, оно билось в сердце, как птица в клетке, расправляя крылья, просясь в небеса, пытаясь вырваться наружу. То, что я ощущала, ненормально.

– В чем дело? Или в ком?

В тебе. С самого начала.

Ладони у меня вспотели. Андрас сделал несколько шагов навстречу мне. Его чертовы глаза, такие ясные, завороживали меня. Я почувствовала себя ужасно беззащитной и вдруг устыдилась своего нелепого, безумного поведения.

– Прости, – пробормотала я. Наверное, он думал, что я не в себе. – Я ошиблась. Я…

– Ты в порядке?

– Нет, то есть да, – пролепетала я сбивчиво, – ничего страшного, правда.

Я заставила себя улыбнуться, пытаясь его успокоить. Но он не поверил. Лицо Андраса потемнело, и в нем отразилась решимость стереть в порошок любого, кто посмеет причинить боль его близким. Он приблизился уверенной властной походкой, и я ощутила, как по телу пробежали мурашки, когда его исполинская фигура нависла надо мной, так что мне пришлось поднять голову, чтобы посмотреть на него.

– Не лги мне, – потребовал он, – расскажи. Мне ты можешь сказать все.

От его мягкого и нежного тона у меня сжалось сердце. С каких это пор он так говорит со мной? С каких это пор он так смотрит на меня?

Он и правда не понимает, что сделал со мной? Что посеял во мне?

На глаза навернулись слезы. Андрас налил воды в стакан и подал мне, но я не стала его брать. Вцепилась ногтями в его запястье. Мне нужна опора в буре эмоций, охватившей меня. Чувство внутри меня трепетало и рвалось наружу.

– Андрас, – решилась я. – Андрас, я…

Я не договорила – это не моя роль по сценарию.

В квартире раздался шум. Застигнутая врасплох, я вздрогнула и отшатнулась, уставившись на входную дверь. Андрас резко обернулся. Мне показалось, будто все происходит как в замедленной съемке. Я слышала лишь собственное дыхание. Дверь распахнулась. Свет из коридора залил комнату. На пороге появилась фигура.

Стакан упал на пол с пронзительным звоном. Осколки разлетелись во все стороны. Я застыла в ужасе, не в силах поверить в происходящее: с ключом, поблескивающим в руке, стояло воплощение концовки моей истории с изумрудно‐зелеными глазами и прерывистым дыханием человека, сумевшего перехитрить смерть.

Там стояла она, такая прекрасная Коралин.