Если я не смогу получить любовь, тогда пусть будет уважение.

Если не смогу добиться уважения, тогда пусть будет ужас.

Если не смогу вызвать ужас, тогда пусть будет презрение.

Но я больше никогда не буду невидимкой для чьего‐то сердца.

Андрас

Говорят, происхождение ада доподлинно известно.

Однажды ангел сорвался с небес, пробил земную кору, и на ее месте разверзлась огненная бездна – так родилось Зло. В детстве в это веришь. Веришь, что ад – это место, где живут чудовища, там бушует пламя и зияют бездонные пропасти среди скал. Правда в том, что все это – чушь.

Ад – это не место, а состояние ума, возникающее из проступка: рай – это все то, что могло бы быть, но утрачено, а реальность и есть подлинный загробный мир, в котором тебе суждено существовать.

Моей виной был мой первый вдох. Мой личный ад появился на свет вместе со мной в тот момент, когда она выбрала меня.

– Знаешь, как лучше всего наказать человека? Дать ему имя, которое он будет ненавидеть всю жизнь, – тихо сказал я. Я не хотел говорить, но не мог остановиться – слишком долго сдерживаемая боль рвалась наружу. – Она любила магнолии. Когда они были подростками, мой отец пробрался в сад соседнего дома и увидел девушку, сидевшую в тени этого дерева, перебиравшую лепестки упавшего цветка. Тогда он первый раз смог с ней заговорить: до этого он только смотрел на нее издалека, из‐за высоких густых изгородей, скрывавших ее от посторонних глаз. Ее звали Гвиневра. И он… он влюбился в нее без памяти.

Мирея обнимала меня, сквозь одежду я чувствовал, как сильно у нее бьется сердце. Она слушала, затаив дыхание, только гладила меня по голове. Она была потрясена, ее била дрожь, но она хотела дать мне силы, чтобы я рассказывал дальше.

– Он мог бы встречаться с самыми красивыми женщинами на свете. Актрисами, девушками из высшего общества, дочками дипломатов. Он происходил из старинного и богатого балканского рода, весь мир лежал у его ног. Но он… он женился на соседке, с которой познакомился в пятнадцать лет. Они вместе выросли, влюбились друг в друга при первой встрече. И он никогда не смотрел на других женщин. Жил ради того, чтобы сделать ее счастливой, водить ее в роскошные места, исполнять любой ее каприз. Он обожал ее до безумия и даже не хотел детей. Хотя то, что у них появятся дети, казалось абсолютно невозможным. – Я покачал головой. – У моей матери был диабет первого типа, это означало почти полное бесплодие и грозило осложнениями в случае беременности, которые могли привести к летальному исходу.

Мирея погладила меня по щеке. Она начинала догадываться, куда ведет мой рассказ, и пыталась утешить меня. Мне нужна эта ласка – от напряжения зубы стиснуты до боли, глаза закрывались от усталости.

– Ее беременность стало неожиданностью для всех, даже для врачей. Первое, что ей посоветовали, – сделать аборт, и Эдельрик, мой отец, пытался убедить ее послушать медиков. Но для нее этот ребенок не был проблемой – он был чудом. Исполнением несбыточного желания, вымоленного у Бога, и она решила оставить его. Решила сохранить жизнь своему ребенку. Выбрала… меня. – Вот что происходит, когда хватаешься за надежду. Сначала она кажется спасительным лучом, который выведет тебя из темноты, а он ранит тебя, а в решающий момент внезапно гаснет – и ты остаешься один во мраке. Свет обманчив, отвлекает внимание от запаха крови, пока судьба играет с тобой – и она всегда побеждает. Так начался мой первый круг ада. – Из‐за меня у нее сразу возникло немало бед. Эдельрик обратился к лучшим специалистам – беременность была с высоким уровнем риска. Ее и без того хрупкое состояние усугубилось эклампсией – патологией, вызывающей приступы судорог и пронзительные боли в животе. Ей пришлось неделями оставаться в постели под постоянным наблюдением, чтобы дожить до родов.

Мирея сильнее обняла меня. Она дышала так тихо, будто боялась издать хоть звук, а я продолжал смотреть в пустоту, угнетенный тем, что нельзя было изменить. Это должен быть я. Она должна остаться жить. Это должен был быть я! Но она предпочла сохранить мне жизнь из любви ко мне.

– Ад – это не где, ад – это когда. И лучше бы так и было. Если бы она умерла там, вместе со мной. – Страдание исказило мой голос, я будто сгорал изнутри, Мирею бросило в дрожь. – Так было бы лучше.

– Это не твоя вина… – прошептала она, едва не плача.

Эти слова канули в тишину. На мгновение все во мне онемело. А потом вопрос сам сорвался с губ:

– Что ты сказала?

Я почувствовал, как она напряглась, и крепче сжал ее талию.

– А тебе этого хотелось бы, да? – каждое слово сочилось ядом, я стиснул зубы от ненависти. – Смыть с меня грехи и подарить искупление. Думаешь, ты уже все поняла?

– Твоя… – Мирея сглотнула, стараясь сохранить спокойствие. – Твоя мать умерла в родах.

– Нет, – прошипел я.

Ей стало больно от моей хватки, она дернулась, но я удержал ее, заставил слушать правду, которую она так жаждала узнать и которая теперь вонзалась ей ножом в сердце.

Она сама сказала, что хочет знать о моем прошлом, что готова кровоточить вместе со мной и понять, что сделало меня отверженным, настоящим изгоем. И я собирался позволить ей получить желаемое. Я заставлю ее увидеть всю гниль, что разъедала меня, и тогда она наконец поймет, почему моя душа запятнана навсегда. Я не позволю ей очистить эту грязь. Я не позволю ей спасти даже частичку себя.

– Хочешь знать, что было потом?

– Андрас…

– Сейчас начинается моя любимая часть! – Я уткнулся лбом в ее живот. Похоже, в моем лице, перекошенном злобой, с безжалостной улыбкой, не осталось ничего человеческого, потому что Мирея по‐настоящему испугалась. – Она с трудом выносила беременность и все же сумела родить. Все думали, что теперь ей ничто не угрожает, но после моего появления на свет ее состояние ухудшилось. А отец… отец сошел с ума. Он душил ее заботой, накачивал лекарствами, держал взаперти в доме, в комнате, за тяжелыми пыльными портьерами, уверенный, что даже солнечный свет может причинить ей вред. Он превратился в бледную тень самого себя, годами никого не пускал к матери. Особенно меня, ведь для нее я стал бедой, трагедией и подарком, обернувшимся проклятием и сломавшим ей жизнь.

Мой голос сорвался на последних словах, я погрузился в воспоминания о том, как отец не замечал меня и презирал. Его гнетущее молчание было хуже побоев. Для него в течение многих лет меня как будто бы не существовало на свете.

– Но однажды… однажды я не послушался и пошел к ней.

– Андрей! Так нельзя. Это запрещено.

Динка всегда говорила: «Не ходи туда!»

Дверь все время оставалась закрытой. Маме нужно спать, я не должен ее тревожить. Она сильно рассердилась бы, если бы я ослушался. А папа тоже рассердился бы?

– Андрей, посмотри на меня!

Я поднял голову. Внутри было темно и странно пахло, словно лекарства смешались с самой болезнью. Почему не открывают окна?

– Какой ты большой, – тихо сказала она. – Сколько тебе лет?

Я показал пять пальцев. А потом еще один на другой руке. Мама попыталась улыбнуться. У нее были усталые глаза, тусклые, как фотография, выцветшая от времени.

«Мама грустит», – мне говорили. Она грустила все время. Может, если бы ее хоть ненадолго вывели на воздух…

– Ты такой красивый, – прошептала она едва слышно, будто каждое слово давалось ей с трудом.

Она тоже была красивая, но кожа у нее стала слишком тонкой, почти прозрачной – проступили все вены, а губы казались непропорционально большими на ее худом лице.

– Почему ты не выходишь, мама? – спросил я, теребя пальцы.

Она выглядела такой несчастной, слабой, безжизненной. Она смотрела так, словно мои шесть лет казались ей целой вечностью.

– Я хочу выйти, но папа держит меня здесь.

– Почему?

У мамы дрогнули губы.

– Потому что папа боится. Боится, что я уйду.

– Уйдешь куда?

– На небеса.

– А почему ты хочешь на небеса, мама?

Я посмотрел на подключенные к ней трубочки. Их было так много для ее худого тела. Однажды она сняла их и попыталась спуститься по лестнице, но папа заметил. Он велел Динке и другим слугам привести ее обратно и с тех пор запирал дверь ее комнаты на ключ.

– Потому что мама устала, любовь моя. Очень устала. Мама пыталась объяснить папе, что он должен отпустить ее, но папа не может.

Я замотал головой:

– Я тоже не хочу, чтобы ты уходила, мама!

Я взял ее за руку, пытаясь поднять, но она лишь сжала мою ладонь.

– Пойдем. Вставай! Поиграем вместе!

Ее глаза наполнились слезами. Взгляд потух, словно кто‐то выключил свет, она смотрела сквозь меня, в какой‐то другой мир.

Говорили, что мама не всегда «здесь». Я не понимал, что это значит, но надеялся, что именно сейчас она не уйдет.

– Не плачь… Не плачь, мама. Я уведу тебя отсюда.

Я снова потянул ее, но рука мама безжизненно повисла, как у куклы. Она продолжала смотреть на меня, никак не реагируя, а я думал, как уговорить ее.

– Ты такой красивый, Андрей, – шепотом сказала она, – мой мальчик. Мое маленькое чудо…

– Ну же, пойдем!

– Я так долго тебя ждала, любила тебя всем сердцем, и вот посмотри на себя… – Она слабо улыбнулась сквозь слезы. – Ты так похож на него. На Эдельрика. Ты напоминаешь мне его в детстве… Ты когда‐нибудь видел магнолию, Андрей? Видел, какие у нее красивые цветы? – Она провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. – Когда увидишь магнолию, подумай обо мне. Подумай о своей маме, и я буду рядом.

Она говорила странные вещи, потому что я видел магнолию каждый день. Знал, какие у нее красивые цветы.

– Чем мне помочь тебе? – У меня сжалось сердце от того, как она посмотрела на меня. Я отчаянно тряс ее руку, пытаясь заставить ее заговорить. – Что я могу сделать? Пожалуйста, скажи мне, мама…

Она крепко‐крепко сжала мою руку. Мне стало чуть больно, но я ничего не сказал. Она долго смотрела на меня, а я продолжал спрашивать, пока не получил ответ.

– Есть… есть одна вещь в папиной комнате, – сказала она так тихо, что я еле расслышал, – в его столе. Черная коробка. Думаешь… думаешь, ты сможешь ее мне принести?

Я кивнул с готовностью, как солдат, получивший приказ. Выпустил ее руку и быстро побежал к двери, юркнув в кабинет, что был чуть дальше по коридору. Мне и туда запрещали входить, но я сделал так, как просила мама, и нашел коробку.

Она оказалась тяжелой… Сверху была вырезана буква Y – семейная монограмма. Я взял коробку двумя руками, запыхавшийся, вернулся к маме и радостно протянул ее ей.

– Сейчас я принесу тебе поесть. А потом мы пойдем вниз и поиграем вместе. Подожди меня здесь.

Я отошел от нее и снова направился к двери. Когда дошел, услышал ее голос:

– Андрей!

Я обернулся. Сквозь слезы мама улыбнулась. Какая красивая у нее улыбка!

– Я так сильно люблю тебя, милый.

– И я тебя! – ответил я и тихонько вышел, оставив дверь приоткрытой.

Папы дома не было, но я все равно двигался осторожно, а потом помчался вниз по лестнице, как на крыльях. Как здорово! Я научу ее своим играм, и она больше никогда не будет грустить. Я рассмешу ее, мы побегаем вместе, а потом пойдем смотреть на магнолии, которые она так любила.

Счастливый, я вбежал на кухню и огляделся. Что отнести маме? Что ей нравится?

Я отодвинул стул от стола, за которым ела прислуга, и подтащил его к шкафу, где держали сладости. Забрался и, высунув язык от старания, попытался достать печенье, лежавшее на верхней полке, – мое любимое. Динка всегда клала его туда, чтобы я не таскал, но мне хотелось отнести его маме, я встал на цыпочки и потянулся.

Вдруг раздался оглушительный грохот. Я вздрогнул от страха, и коробка с печеньем выскользнула из моих потных рук. Что это было? Похоже на гром… Выглянул в окно, но на небе нет ни тучки.

Сразу после этого я услышал голоса, быстрые шаги, хлопанье дверей, суету. В доме царила суматоха. Люди носились по лестнице туда‐сюда, потолок сотрясался от топота на верхнем этаже. А потом наступила тишина, которую разорвал пронзительный звук – я пошатнулся и едва не упал со стула. Крик. Вопль Динки!

Андрас – так меня называли все. Андрей – так меня называли мама и Динка. Какая ирония: они никак не могли смириться, что отец дал мне имя демона.

Ему объясняли, что это произошел несчастный случай, маленький ребенок не понимал, что делает, что Гвиневра тяжело болела и пошла на этот шаг от отчаяния, чтобы наконец обрести покой… Но отец не слушал разумные доводы и считал, что я отнял единственный смысл его жизни.

Он совершил непростительную ошибку: позволил мне родиться. Позволил вырасти внутри нее, сломать ее, довести до изнеможения и отнять у нее свет. Хотя отец уважал волю матери и не мог отослать меня куда подальше, он избрал для меня наказание страшнее изгнания: жить в доме, где она страдала, а он своим ледяным равнодушием напоминал мне каждый день, что в ее смерти виноват только я.

Хотелось бы мне сказать, что я сразу осознал, что его отстраненность и враждебность связаны с преступлением, в котором он винил меня, но я был слишком мал, слишком наивен, чтобы понять суть происходящего.

Он окончательно перестал видеть во мне человека и считал ошибкой природы. Возможно, так и было, и я и правда маленькое чудовище. Ведь я не стал послушным и покорным, вместо того чтобы хорошо себя вести и пытаться заслужить его любовь, как сделал бы любой другой ребенок на моем месте, я думал: если причиню себе боль, вернусь окровавленный, избитый, весь в синяках, отец наконец заметит меня. Я не знал более здоровых способов привлечь его внимание.

Мне были знакомы только ярость, жестокость, боль от его молчания. И то извращенное, болезненное удовольствие, мелькавшее в его взгляде каждый раз, когда я пачкал кровью его дорогой паркет, и он наконец избивал меня до полусмерти, наказывая за сам факт моего существования. Неважно, что это была ненависть, а не любовь. Все равно лучше равнодушия. Это означало, что я существую.

«Тебе ведь так легче, правда? Ты выставляешь меня чудовищем, хотя на самом деле это ты им был всегда», – сказал он, когда мне было четырнадцать. Я стоял в коридоре со сломанной рукой и разбитым лицом и смотрел на него. Его презрение только разжигало мою ярость – другого способа добиться его внимания я не знал.

Видимо, судьба сыграла с нами злую шутку – я был его вылитой копией.

Он не позволил мне обратиться к психологу, потому что, по его словам, я должен был жить с тем, что сделал. «Что чувствуешь, Андрас? Что чувствуешь, убив ее?» – эти слова въедались в мой мозг, разрастаясь, как гнилая мякоть вокруг червивой сердцевины. Он видел во мне грешника, лишившего его рая. И чем сильнее я причинял себе боль, тем больше он меня презирал; чем сильнее я его провоцировал, тем яростнее он вымещал зло на мне; чем чаще я вел себя как чудовище, которым он меня считал, тем крепче его глаза впечатывали в меня это клеймо, и именно так я находил внимание, которого жаждал.

Ну тогда смотри на меня так! Злись, кричи, бей, но смотри на меня. Обрушь свою ярость, но смотри на меня. Дай мне то, что можешь, но только никогда не забывай обо мне!

В один из дней я возвращался со сбитыми костяшками, в другой меня отстраняли от занятий за то, что залез в трусики старшеклассницы, потом заявлялся домой с разбитым носом в рваной одежде. Я хулиганил, создавал проблемы, делал так, чтобы он не мог меня игнорировать.

И я начал испытывать удовлетворение. Боже, как же я наслаждался, разжигая эту ненависть, будто ничего другого для меня и не существовало. Со временем я начал жить только этим: скандалами, болью, ощущением собственной порочности и низости – именно таким он и хотел меня видеть. Я жадно хватался за то внимание, которое, сам того не желая, он мне давал. И наслаждался чувством освобождения, когда был чудовищным человеком и человечным чудовищем. Это чувство оказалось для меня всем. Всем, что я имел. Всем, что у меня когда‐либо могло быть.

И тогда я хищно скалил окровавленные зубы и кланялся воображаемым аплодисментам. Я играл свою лучшую роль и ждал заслуженной награды.

Я выбирал самые подлые слова, швырял самые мерзкие оскорбления, впитывал ненависть вокруг себя, потому что она делала меня живым, непобедимым, хозяином положения. Я питался злостью, наполнялся ею – боль помогала мне чувствовать, что я существую.

Страдая, я был и Андреем, мальчиком с фотографией матери, и Андрасом, чудовищем, убившим ее.

Мирея молчала. Она смотрела на мужчину перед собой и, возможно, теперь многое поняла: мою склонность к разрушению, несдержанность, тот извращенный и возбужденный блеск в глазах, когда я вызывал чье‐то отвращение. Пробуждать любовь у меня никогда не получалось, зато заставить возненавидеть меня – в этом я по‐настоящему хорош. Навязчивое стремление все доводить до крайности, жажда избавиться от чувства вины, найти мишень, чтобы выместить гнев, – все это отравляло меня изнутри.

Я подумал, что Коралин бы как минимум разрыдалась. Свернулась бы калачиком, как ребенок, ей понадобилось бы время переварить услышанное. А Мирея протянула руки. Осторожно взяла мое лицо в ладони, притянула меня к себе и коснулась моего лба своим. Я остолбенел.

– Что… ты делаешь? – Я ощутил ее мягкое прикосновение, почувствовал ее ровное спокойное дыхание на своих губах.

– Я всегда так делаю с мамой, – тихо сказала она, поглаживая меня большими пальцами, и я растерялся от ее нежности. – Иногда, когда боль слишком сильна, нужно довериться другому человеку и позволить ему разделить ее с тобой.

Подушечками пальцев она коснулась моего подбородка, и я зажмурился. На миг во мне вспыхнуло желание оттолкнуть ее, отстраниться и прекратить эти глупости, но потом я понял, что это она, Мирея… От того, что она рядом, по телу разлилось странное тепло, словно огонек согревал меня изнутри. Мне показалось, будто я снова стал ребенком; сердце замедлило свой бег, напряженные мышцы медленно расслабились, мы размеренно дышали в унисон.

Я посмотрел на нее из‐под ресниц. Она делала со мной что‐то необъяснимое, и часть меня не могла этого принять. Она относилась к моим мучениям, как к своим собственным. Усмиряла их, как будто диких зверей, и уводила в темноту своих глаз.

Она не убегала. Не говорила слащавых фраз. Она сумела проникнуть внутрь, войти незаметно, двигаться во тьме, не испытывая страха. И это сбивало меня с толку.

– Я… не должен позволять этого! – Я вырвался из ее рук, потому что это приносило мне облегчение. Слишком сильное облегчение. Вскочил и отступил, чтобы дистанцироваться от нее и вернуть все на круги своя. – Я ослушался! – зарычал я. Она все еще стояла на коленях и смотрела на меня огромными глазами. – И сделал это не потому, что был маленьким и наивным, а потому, что мне плевать на правила, потому что я эгоист, потому что мне было скучно!

– Ты сделал это, потому что чувствовал себя одиноко, Андрас.

– Нет!

– Да, – решительно возразила она. – Ты был ребенком. Тебе исполнилось всего шесть лет, разве в таком возрасте ты мог понять, о чем она тебя попросила? Ты убедил себя, что, если бы не твой поступок, она осталась бы жива. Вероятно, так тебе проще, проще, чем принять тот факт, что твоя мать была несчастна, годами оставаясь запертой в комнате. Ты не смог защитить ее от мужчины, который говорил, что любит ее. Но это не делает тебя убийцей, Андрас. Гвиневра всегда любила тебя. Для нее ты действительно был маленьким чудом…

Я сжал зубы так сильно, что у меня потемнело в глазах. Ее слова вызвали во мне неудержимое чувство отторжения. Я схватил ключи от машины с тумбочки, натянул куртку и как бешеный метнулся к двери.

– Куда ты?

Я не ответил. Хотел вернуться в ад, из которого вышел, но Мирея преградила мне дорогу и уперлась руками в грудь.

– Отстань! – рявкнул я в ярости, пытаясь ее оттолкнуть.

Но она устояла и лишь сильнее прижалась ко мне. Ее характер меня пугал. Она должна послать меня к черту и надавать кучу пощечин, но вместо этого стояла, зажмурившись, вцепившись в меня изо всех сил, будто этого достаточно, чтобы остановить меня, словно я не вдвое сильнее и не могу с легкостью избавиться от нее.

Почему она такая упрямая? Почему продолжала бороться за меня?

Костяшки побелели, нервы натянуты, зубы стиснуты так сильно, что в висках стучало от напряжения. Я сказал ей правду, которой стыдился, но не мог вынести, чтобы меня убеждали, будто я не заслужил наказания.

Она должна понять, что я за человек, каким ребенком рос, какой кошмар меня окружал. А она стоит передо мной и обнимает в надежде удержать. Ее беззащитность пробуждала во мне мучительную тревогу, такую острую, что каждая клеточка тела вибрировала от злости и отчаяния. Я почувствовал себя побежденным, такого раньше никогда не было.

– Меньше чем через неделю у нее день рождения, – прошептал я.

Мирея потянулась и поцеловала меня. Я вздрогнул, когда она прижалась ко мне, как котенок. Я тяжело сглотнул и опустил глаза. Мирея всегда замкнутая, недосягаемая и раскрывается лишь перед немногими, точнее, лишь передо мной.

– Каждый год мой отец находит способ напомнить мне об этом, – продолжил я тихо, а она устроилась удобнее у меня на груди. – Он присылает мне сообщения, письма, газетные вырезки, что угодно, лишь бы я не забыл… На этот раз он выбрал фото. – Слова, которые я собирался произнести, жгли меня изнутри. – Коралин оказалась втянутой во все это, – с трудом выдавил я из себя, – ее сбила машина, когда она шла в полицию, когда отец понял, что она живет у меня. Я знал, что она решила сделать это, но не думал, что Коралин пойдет туда одна… Я вернулся домой и увидел машину, кровь, «Скорую помощь». И ее, лежащую на дороге.

Мои мысли вернулись к тому вечеру: к холодному страху, скрутившему живот, к картине, от которой я лишился дара речи, к руинам моего мира.

А потом вспомнил, как меня трясло от злости, мысли путались от ярости, а глаза застилало кровью, жаждой мести и ненавистью, жестокой и беспощадной.

– И я пошел к нему.

Злость ослепляла меня. Я смутно помню, как открыл дверь и как он посмотрел, прежде чем я швырнул его на пол, ударив затылком о край стола. Тяжелое резное кресло перевернулось. По полу разлетелся ворох бумаг, я схватил его за воротник и врезал кулаком по носу, нашей семейной черте.

– Ублюдок!

Он сломал мне жизнь, разрушил до основания всеми возможными способами. Я заорал изо всех сил, выплеснув на него накопившиеся зло, боль и ненависть, что разъедали меня.

Теперь я выше его, сильнее и куда более неуправляемый, чем раньше. В глазах потемнело, когда я схватил его за плечо и набросился с той же яростью, к которой он сам меня приучил. Я хотел его убить.

Хотел отправить его в преисподнюю и сам охотно последовал бы за ним, если бы это помогло заглушить страдания, разрывающие меня изнутри. Если бы это стерло из памяти образ белого неподвижного тела, зеленых погасших глаз, если бы это заставило смолкнуть крик моей измученной души, твердивший, что беда вновь случилась по моей вине, что я всегда буду источником чужого горя.

У боли есть предел, который человек способен вынести. И я уже выплакал все слезы, исчерпал все надежды, утратил все хорошее, что во мне оставалось.

Я зарычал, когда чьи‐то крепкие руки схватили меня сзади. Меня пытались оттащить любой ценой, но я вырывался и бил локтями без оглядки. Наконец меня все же оторвали от него. Я, как разъяренный зверь, ослеп от ненависти, но в его взгляде, устремленном на меня, не увидел ни капли страха.

Растрепанный, он провел двумя пальцами по разбитой губе, на пальце блеснул массивный перстень.

– Кто к нам пожаловал, – насмешливо сказал он. – Чем обязан такой чести?

– Я тебя убью! Рад теперь? Доволен тем, что сделал?

Эдельрик с показным достоинством поднялся. Увидев царапину на своих итальянских туфлях, он скривился с недовольством аристократа, вынужденного снизойти до черни, а затем невозмутимо достал из нагрудного кармана носовой платок с вышитыми инициалами. Промокнул рот и подошел к окну.

– Как видишь, Андрас, мои сотрудники никогда не оставляют меня одного.

Я зарычал и снова бросился на него. Меня удержали силой.

– Ты заплатишь за то, что сделал!

– Я? – он вскинул брови, глядя на мое отражение в окне. – При чем здесь я? Разве я подал заявление? Сообщил кому‐то о пропаже моей дочери? О том, что ее украли!

– Не притворяйся, будто не знаешь! Это произошло из‐за тебя, потому что она пошла в полицию, чтобы заявить на тебя!

– В… полицию?

Эдельрик запрокинул голову и расхохотался.

Он был прирожденным манипулятором. Его масок хватило бы на целый театр, он бесконечно менял их, и ради того, чтобы скрыть от мира настоящую природу, он шел на любые крайности – и в словах, и в делах.

– Ждите снаружи.

Неожиданно меня отпустили. Я повел плечами и боковым зрением заметил, как сотрудники уходят, но мое внимание тут же вернулось к нему. Ничто не мешало мне снова схватить его за горло и попытаться убить. И все же Эдельрик спокойно стоял у окна, приглаживая рукой волосы, ничуть не боясь этой угрозы.

– Ах, Коралин. Какая славная девочка, – начал он, поправляя красный галстук, – такая милая, улыбчивая. У нее никогда не было недостатка ни в чем. Она использовала имя своей больной матери как ключ от всех дверей, как универсальный пароль. Избалованная наследница семьи Таунилл, которой папочка перед смертью завещал трастовый фонд. О, как же она любила светскую жизнь. И от этого она отказаться не могла, уверяю тебя.

Он усмехнулся:

– Скажи, Андрас, она рассказала, что приходила ко мне?

Внутри у меня все сжалось. Эдельрик внимательно всмотрелся в мое лицо и снова перевел взгляд на отражение в стекле.

– Она явилась ко мне в офис пару недель назад. Разрыдалась и сказала, что больше не может так жить, что ей не хватает матери, и она хочет вернуться домой. Она умоляла меня положить конец этому кошмару, потому что больше не могла жить в постоянной тревоге. Я знал, что долго она не выдержит, такие, как она, всегда сдаются.

– Брехня, – прошипел я, не веря ни единому слову. – Полная чушь!

– И все же… – Он смахнул пылинку с пиджака и продолжил осматривать его. – Все было именно так. Она не колебалась. Она знала, что обращение в полицию повлечет за собой серьезные последствия. Я потащил бы ее в суд, начал разбирательство и разрушил бы ее жизнь.

Он ядовито улыбнулся:

– Коралин прекрасно понимала, что это ей невыгодно, только осознала это слишком поздно. Я ведь сказал, что она милая, а не умная.– Он покачал головой, посмеиваясь над собственными словами, и сделал несколько шагов навстречу. – Я велел отвезти ее прямо к твоему дому. Бедняжка все время оглядывалась по сторонам. До смерти боялась, что ты увидишь ее и догадаешься, где она была.

– Ты правда думаешь, что я поверю в твои бредни? Она никогда к тебе не пришла бы. Никогда! Мы прекрасно знаем, что ты с ней сделал.

– Да, и все же она пришла. И внимательно выслушала мое предложение. Могу сказать, о чем я говорил, – прошептал он, подойдя вплотную, – но тебе придется хранить тайну…

Я снова накинулся на него. Схватил за пиджак и прижал к столу, а он лишь ухмылялся с ледяным спокойствием. Казалось, он уверен, что полностью владеет ситуацией.

– Мне до чертиков надоели твои подлости. Можешь катиться ко всем чертям со своими «соглашениями о неразглашении».

– Вовсе нет, это было честное предложение. Всего одна подпись. В обмен на ее молчание я забыл бы об этой неприятной истории, о ней самой и выплатил бы сумму, которая навсегда закрыла бы ей рот.

Меня чуть не вырвало. Я даже не хотел говорить о том, насколько отвратительны эти контракты. В чужих руках они превращались в оружие: деньги в обмен на молчание, обернувшееся многими жертвами. Я знал, к чему это приводит и как беспощадно давят на тех, кто решается раскрыть правду.

– Она ни за что не согласилась бы.

Эдельрик улыбнулся:

– Я же говорил тебе, Андрас. Я понимаю эту девочку куда лучше, чем ты. – Он поднял руки и сжал мои запястья железной хваткой. – Она рассказывала тебе, что они с матерью разорены? Что у них не осталось ни гроша? У ее отца куча игровых долгов, вот почему Беренис Таунилл решила снова выйти замуж. Они шли ко дну и отчаянно искали спасательный круг, чтобы не остаться без средств, чтобы их имущество не арестовали. Они хотели сохранить привычный образ жизни. В этом и заключается суть мира, Андрас: все можно купить, даже людей.

Он сжал мои руки так сильно, что они онемели. Хотя он и на пять сантиметров ниже меня, но все же его рост метр девяносто. Отец не утратил силу, несмотря на возраст.

– Посмотри на себя: вечно умоляешь хоть о капле любви. Ты готов пойти на все, лишь бы убедить себя, что ты не то чудовище, каким являешься на самом деле. – В его взгляде читались ненависть и отвращение. – Знаешь, почему твоя мать покончила с собой? Из‐за тебя. А знаешь, почему Коралин оказалась под колесами машины? По той же причине. Ты все разрушаешь, Андрас. Ты никогда не задумывался, почему ураганам дают женские имена?

Я схватил его за горло. Неужели я и правда его сын? Неужели в нем нет ни капли сострадания, ни тени отцовского чувства ко мне? Он убил во мне что‐то важное, и оно утрачено уже навсегда.

– Ребенок останется со мной! – В его глазах вспыхнуло негодование, и я сжал горло отца так сильно, что его взгляд метнулся к двери. – Мне все равно, кого тебе придется подкупить. Я хочу полную опеку.

– Тебе ее никогда не дадут.

– Ты не понял! – Я постарался выразиться яснее: – Я ее получу или предам огласке все грязные дела, в которых ты замешан. У меня есть видеодоказательства, и я их использую, Богом клянусь! – прорычал я сквозь зубы. – Задействуй связи, плати прихвостням, делай что угодно, но я хочу опеку над этой девочкой, и ты мне ее отдашь.

Он вонзил ногти в мое запястья. В его жестоких глазах я увидел ненависть, злобу и ярость.

– Ты все еще думаешь, что сможешь переиграть меня?

– Нет. Но я похороню твою политическую карьеру. Твой рейтинг рухнет, никто больше не захочет связываться с кандидатом, скомпрометированным секс‐скандалом, несмотря на твое влияние. И ты это прекрасно знаешь! – Я резко тряхнул отца и отпустил. На его лице ясно проступило сожаление о том, что я вообще родился. – Выбор за тобой…

Мирея все так же обнимала меня. Голова раскалывалась, боль опустошила меня. Я хотел лишь одного: уснуть и больше не проснуться. Я знал, как ей тяжело, когда я говорю о Коралин. Вряд ли она когда‐нибудь осознает, какой груз у меня на душе, какая рана на сердце. С того дня как я дал пистолет матери, я утопал в чувстве вины без всякой надежды на избавление.

Следующий круг ада начался в день аварии Коралин. Она была такая же, как Гвиневра: невинная, хрупкая, полная грез. А я не смог защитить их – ни от себя, ни от человека, который всю жизнь пытался отнять у меня все, так же, как я у него. Не спас и от перекрестного огня войны без конца.

Не знаю, сколько еще мы так простояли. Помню лишь, как в какой‐то момент ее пальцы оказались на моем кулаке. Она аккуратно вынула из него ключи от машины и положила их на тумбочку. Потом сняла с меня куртку.

– Пойдем, – взяв меня за руку, отвела в спальню.

Я не сразу понял, что Мирея делает: она невозмутимо присела передо мной и сняла с меня ботинки. Я вдруг почувствовал себя слишком вымотанным и уставшим. Она нежно, но настойчиво толкнула меня, и я рухнул на кровать.

– Закрывай глаза, – прошептала она, поглаживая мое лицо.

Я подчинился лишь потому, что мозг уже отключался. Изнуренное сознание не могло сопротивляться, и спустя несколько секунд я заснул.

Мне снился тревожный, мучительный сон, пока что‐то теплое и мягкое не прижалось ко мне. Я открыл глаза.

Сидел, откинувшись на изголовье кровати, ноги согнуты в коленях, ступни уперты в матрас. Опустив глаза, увидел темную копну волос. Она устроилась между моих ног, обняв меня за талию, и прижалась головой к животу. Одежда задралась, обнажив плавный изгиб талии и бедер, видневшихся из‐под моих ног. Щекой она прижималась к моему прессу, а губы были чуть выпячены вперед, как у рассерженного ребенка. Я положил руку ей на голову, провел по шелковистым волосам и впервые в жизни почувствовал настоящее бессилие.

– Я не справляюсь с тобой, – обреченно прошептал я.

Она спала и не могла меня слышать.

– Ты рушишь все барьеры, и не знаю, как с этим бороться. Не знаю, как выбросить твое лицо из головы, – признался я с горечью, продолжая гладить ее. – Пытаюсь оттолкнуть тебя, держать подальше, но ты проникаешь в мое сердце, не понимаю почему. Ищу тебя в каждом сне, потому что знаю: там я не причиню тебе боль, могу быть с тобой…

Я прижал ее к себе. Мирея, такая теплая, от нее так приятно пахнет.

– Я солгал самому себе, – признался я наконец. – Неправда, будто ты напоминаешь мне Коралин. Никогда не напоминала, но я сделал все, чтобы поверить в это. Когда я увидел тебя первый раз, ты с горящими от возмущения глазами влепила мне пощечину. И не боялась, стояла с высоко поднятой головой и раскрасневшимися щеками. Самое прекрасное создание, что я когда‐либо видел! Не понимая, как незнакомка могла поразить меня так сильно, я не придумал ничего лучше, чем солгать самому себе. Это было нужно мне, Мирея, иначе я не выдержал бы.

Эта девчонка стала ударом в самое сердце, молнией среди ясного неба, от нее я не мог укрыться.

Я бережно хранил память о Коралин, но с появлением в моей жизни Миреи ощущал себя потерянным, сбитым с толку. Меня мучило чувство вины. Я перестал понимать самого себя. Пытался убедить себя, что тянулся к Мирее только потому, что она напоминала мне Коралин, что дело всего лишь в их сходстве. Но это чушь, полная чушь. Мирея никогда не была заменой или чужой тенью. Ворвалась в мою душу, засела в мыслях, и я никак не мог от нее избавиться. Она и правда ураган, чего я так и не смог это принять.