Странная была парочка, эти двое.

Вместо того чтобы держаться за руки, они держали друг друга за дураков.

Андрас

Когда перестаешь быть мальчишкой и взрослеешь, ты уже не думаешь сердцем – ты думаешь членом. Такова природа, говорят, ты не можешь это контролировать. А я всегда держал все под контролем. Постоянно сдерживал свои порывы, загонял их внутрь, пока не начинала кипеть кровь. И лишь потом выпускал их – бешеную волну, что захлестывала тело, дикий инстинкт выживания, наполнявший меня ненасытным желанием. Я решал где. И я решал когда. А вот сейчас мне показалось, что я потерял даже способность думать.

– Что ты…

– Не двигайся. Если шевельнешься…

Худенькой рукой она слегка натянула шарф. Я нахмурился и уставился на этот чарующий кошмар, оседлавший меня. Ее взгляд прятался за темной завесой ресниц. Она точно не собиралась меня прикончить. Или все‐таки?.. Эта нелепая тряпка была тонкой, как паутина. Ей не удалось бы задушить меня при всем желании, и все же она вела себя так, будто только что надела на меня ошейник.

– Ну что, кому тут теперь неудобно?

Я натянуто улыбнулся:

– Шутница…

Мирея мягко, но настойчиво прижалась ко мне; низ живота будто охватило огнем. Я уперся ногами в пол, чтобы подавить внезапный стон.

Теперь я понимал ее игру и всей душой ненавидел это соблазнительное тело, оно моя пытка. Уверен, она даже не догадывается, какой властью обладает, молюсь, чтобы так и было.

Мирея совершенно не понимает, какое впечатление производит. Я понял это, когда увидел ее танцующей в пабе: она растворилась в музыке, глаза закрыты, руки вскидывают волосы. Если бы она догадывалась, насколько она привлекательна, если бы знала, какие похотливые мысли способна вызвать пухлыми губами и взглядом рассерженного зверька, мне оставалось бы самому себе подписать смертный приговор.

– Что такое Аркадия? – сквозь мои путаные мысли донесся ее голос.

Я бросил убийственный взгляд:

– Опять за свое?

– Да. Ты поступил нечестно, я хочу знать.

Маленькая чертовка. Всегда искала способ добиться своего – и находила.

Я стиснул зубы и еще крепче обхватил ее стройные бедра. Сердце билось слишком быстро, в ушах гудело, я чувствовал, как слетаю с катушек.

– Ты что‐то сказал?

– Клянусь, я тебя…

Когда ее язык скользнул по моей груди, меня словно током ударило. Я сжал ее сильнее в объятиях и невольно приподнялся. Мне не верилось, что она сумела переиграть меня. Я не мог отделаться от мысли: те самые губы, с самой первой встречи запавшие мне в душу, сейчас превращают меня в беспомощного идиота.

– Ну и?

Она явно веселилась. В ее голосе звучало самодовольство. В бешенстве я попытался подняться, но она прильнула всем телом, и я застыл, иначе рисковал бы кончить в штаны, как зеленый подросток от первого поцелуя. Я чуть не задохнулся от чувства досады и бессилия.

– Подожди, вот только я выберусь… – пробормотал я, ослепленный яростью, – вот схвачу тебя и…

– И что ты сделаешь?

Сознание заполнилось чредой картин, и каждая только разжигала во мне яростное желание. В ее глазах вспыхнул вызов, та самая искра, что никогда не гасла.

– Ты и правда играешь с огнем, – предупредил я.

– Знаешь, тебе идут блестки. Нужно попросить Зору одалживать тебе этот шарфик почаще. – Она играла с кончиком тряпки, болтающейся у меня на груди, затем обняла меня за шею, сцепив пальцы в замок. – Прекрасно сочетается с кожаными перчатками.

Я должен был вскочить на ноги, сбросить ее с себя и сорвать эту нелепую штуку, которую она нацепила на меня. Сознание затуманилось, дыхание стало тяжелым и томным, в голове только один вопрос: как далеко она готова зайти в этой игре?

– Я слышала, – прошептала она.

Нечеловеческим усилием я собрался с мыслями и спросил:

– Что?

– В раздевалке. Я слышала все, что ты сказал, от начала до конца. Я слышала все, просто хотела проверить, будешь ли ты честен, скажешь ли мне правду. И ты этого не сделал.

Теперь ее голос звучал иначе – ниже, глубже. Это всегда странно действовало на меня: в женщине я первым делом обращал внимание на рот, а ее губы были самыми соблазнительными из всех, что я видел.

– Не понимаю, о чем ты.

Она легонько укусила меня за плечо. Я задержал дыхание, потом шумно выдохнул и расставил ноги шире, глядя на нее, как сквозь пелену.

– Лжец.

– Ах вот оно что! Ты намекаешь на своего дорогого Себастьяна?

Глубокий поцелуй прямо в самую чувствительную часть шеи.

– Подожди, думаю, я понял, – улыбнулся я. – Ты о том, как он устроил истерику, как обиженный ребенок?

– О том, как ты сказал, что я ему могу только сниться.

– Нет, я сказал, что ему остается только слюни пускать.

Мирея приникла губами к коже под ухом, и от этого по телу побежали мурашки, вниз, до самого живота, который и так уже сводила сладкая дрожь от ее соблазнительного запаха.

– Значит, ты признаешь? Признаешь, что сказал это?

Я посмотрел на нее мутным взглядом, покрывшись испариной, – сдерживать себя становилось все труднее.

– Да, я это сказал и поступил бы так снова. Сказал бы, что если он еще раз попробует тебя унизить, то я отправлю его туда, где его жизнь станет легкой и беззаботной навсегда: на кладбище, – я ухмыльнулся. – А если он еще раз произнесет твое имя в такой манере, я заставлю его откусить себе язык. И если еще раз посмотрит на тебя так, будто ты аппетитный кусок мяса, я голыми руками оторву у него единственный смысл его жалкой жизни. И сделаю из этого брелок.

Я просто не в себе. А может, наоборот, никогда еще я не был настолько самим собой. Наверное, и она это поняла, потому что ничего не ответила. Дерзкая, растрепанная, с трепещущими ресницами, она казалась мне красивой какой‐то отчаянной, обреченной прелестью, от которой у меня внутри все переворачивалось.

– Хочешь оказаться за решеткой?

– Ты же хотела, чтобы я хоть раз сказал правду.

Мирея прекратила мучить меня, ее взгляд стал нежным и беззащитным, как у нежной лани. Я не из верующих, но перед этими глазами готов пасть на колени.

– И что, это было так трудно? – прошептала она, ее нахмуренные брови сводили меня с ума.

Она посмотрела на мои губы. Так заводит, что желание легко читается в ее взгляде, погружая меня все глубже в омут моих мучений.

– С тобой всегда непросто, – ответил я хрипло.

– Это ты так думаешь.

Я уже не смог бы увидеть ее во сне без этого коварного блеска в глазах. Она мягко провела пальцами по моим ребрам.

– Но ведь все может быть по‐другому. – Ее темные глаза снова уставились на мои губы.

– Как?

Во взгляде Миреи виднелась такая глубина, что я полностью утратил силу воли.

– Посмотрим, смогу ли я тебе объяснить.

Она наклонилась и прижалась пухлыми губами к моим. У меня перехватило дыхание. Брюки натянулись в паху до предела, я расправил грудь изо всех сил. Я потерял остатки разума, когда она приоткрыла губы и двинулась навстречу моим.

– Мирея, – тихо выдавил я, предостерегая ее, но она взяла мое лицо в ладони и снова поцеловала.

Мое дыхание сбилось. Меня накрыла волна неистового возбуждения. Я наслаждался каждой секундой этого бешеного удовольствия, чувствуя, как дрожат мышцы, как сводит челюсть, как все желания сводятся к ее языку. Если у блаженства есть вершина, то она за губами этой проклятой девчонки. Она прижалась ко мне всем телом, а я поднялся и схватил ее за волосы.

Она снилась мне каждую ночь, такими темпами меня скоро в психушку упекут. Я уже было стянул с шеи шарф, который она на меня нацепила, но она схватила его за концы и притянула меня к себе.

А я… я не хотел, чтобы она останавливалась, и в то же время мечтал оттолкнуть ее, пока не стало слишком поздно. Пока… пока она не проникла глубже. Пока не завладела чем‐то большим, чем сны. Пока не застряла внутри – такая маленькая и ядовитая, как шип, загнанный под кожу.

Мне нужно видеть, как она исчезает, потому что я больше не вынесу находиться рядом, не прикасаясь, не вдыхая ее запах, не агонизируя между ее бедер. Я должен вычеркнуть ее из своей жизни, стереть из памяти, но чем сильнее я себе это приказывал, тем больше она затягивала меня в свою звездную ночь.

– Я же велел тебе держаться от меня подальше, – прошипел я, отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза.

Она прищурилась – мой прекрасный мучитель.

Меня до чертиков пугала мысль, что я больше никогда не смогу выкинуть ее из головы. А то, что я даже не понимал, как, черт возьми, она туда проникла, буквально сводило меня с ума. Ее запах был для меня загадкой, при взгляде на ее лицо грудь трепетала, а ее голос обрушивался на меня, как ласковый удар плетки, болезненный, но почему‐то желанный.

И все же я позволял себе упиваться ею, удерживать ее, когда она подбиралась слишком близко. Каждый раз оказывался в ее власти и делал прямо противоположное тому, что собирался.

– Покажи язык, – прохрипел я.

Мирея, сидевшая верхом на мне, смотрела на меня, а потом и правда сделала это. Открыла губы, как я сказал, и это зрелище едва не заставило меня пожалеть о своей просьбе. Я надеялся, что она не послушается.

А потом в голове стало пусто. Без всякой нежности я схватил ее за шею и впился поцелуем ей в губы, жадно лаская язык, обнял крепче и прижал к себе. Ее глаза были полуприкрыты, лицо взволнованно, но на нем читалась решимость. Даже в этот момент она боролась со мной, и, раз за разом проникая глубже в ее рот, я ощущал, как ее взгляд отнимает у меня что‐то, что уже невозможно вернуть.

Не хочу тебе помогать. Хочу истекать кровью вместе с тобой.

Ей стало трудно дышать.

Ты не можешь меня спасти.

Я закрыл глаза, не останавливаясь.

Ты мне тоже снишься. Снишься, но наяву…

Ее голос, ее слова – это довело меня до предела. Но я не мог, не мог, черт возьми. Мне пришлось почти снять ее с себя. Она вцепилась в мои голые плечи, но я подавил стон и отодвинул ее назад. Наши взгляды встретились. Меня пугало, насколько она идеальна. Меня пугало, насколько она мне подходила.

Не все произведения искусства висят в рамке в музее. Есть те, что смотрят прямо в душу и позволяют любоваться собой без билета. И она была именно такой – похожей на полотно, которое издалека кажется совершенством, но вблизи оказывается хаосом.

Жизнь снова подвергала меня испытанию, и я снова совершил ошибку: протянул руку и провел по ее щеке. Мирея вздрогнула, удивленная такой нежностью, и просияла, отчего у меня закружилась голова.

В отличие от меня она не любила прикосновений. Это легко понять. Она редко позволяла кому‐то подойти близко или дотронуться до нее. Мне же всегда нравилась близость, особенно с ней.

Я терял голову от того, что она была сверху, от того, что ее хрупкое тело прижималось ко мне. Я могу держать ее так вечно.

– Так скажешь мне наконец, что такое Аркадия?

Я нахмурился, не скрывая раздражения.

– Знаешь… – Я сжал ее щеки одной рукой, она издала приглушенный звук, и ее лицо забавно перекосилось. – Из‐за тебя я забываю девяносто девять процентов моих проблем.

– А один процент?

– Один процент – это ты.

Она заморгала – замешательство на ее лице сменилось радостью.

Я вздохнул.

– Пошли, – я поднялся. Она что‐то недовольно пробурчала в ответ. – Уже поздно, ты должна быть дома.

– Слушай, я ведь не ребенок. Могу возвращаться, когда захочу, – она встала, я тут же схватил ее за край черной футболки и притянул к себе. Мирея чуть не упала, когда я рывком прижал ее к груди и строго посмотрел на нее.

– Не спорь, – мягко сказал я без тени агрессии, – я отвезу тебя домой.

Она оказалась на удивление послушной. Волосы выбились из хвоста, губы соблазнительно опухли. Она смотрела на меня так, словно не верила, что я могу быть заботливым. Я не понимал, откуда в ней такая покорность, но уж точно не позволил бы ей идти домой одной в такое время.

Я забрал свои вещи и ждал ее у выхода, натянув на себя куртку. Мы вместе пошли по темной улице. Я сунул руку в карман и нащупал ключ от машины. Она вздрогнула, когда фары прорезали мрак и на мокром асфальте блеснул свет.

– У тебя есть… Это твоя? – пробормотала она, и я представил вихрь мыслей у нее в голове. – Почему я ее раньше не видела?

– Я редко ею пользуюсь и всегда ставлю в гараж. Залезай.

Я сел за руль и снял куртку, спустя миг она сделала то же самое, аккуратно закрыв дверь. Оглядывалась с таким благоговейным видом, словно очутилась в церкви, казалось, ей страшно даже дышать. К спортивным машинам она явно не привыкла.

Вместо того чтобы вальяжно устроиться на сиденье, начать все трогать или закинуть ноги на панель, она плотно сжала колени и сидела неподвижно с какой‐то странной почтительностью.

– Я думала, ты больше по мотоциклам.

– У меня он был, – сказал я, заводя мотор, пока она осторожно пристегивала ремень. – Но я его продал.

– Так вот откуда у тебя перчатки. А почему продал?

Я не ответил, включил нужную передачу и тронулся. Она вжалась в сиденье, когда мы выехали на дорогу, и вздрогнула от резкого хлопка глушителя. За окном – ночь, внутри машины – тишина, нарушаемая только ревом двигателя.

Вскоре я заметил, что она рассматривает салон. Скользнула взглядом по элегантной спортивной панели, по светодиодной подсветке вдоль обшивки дверей, по красным строчкам на сиденьях, придававшим интерьеру агрессивный вид.

– Это одна из тех машин с автопилотом? – спросила она с любопытством.

– Нет.

– А фары у нее включаются сами?

Я нахмурился:

– Тебе‐то что?

Она почесала кончик носа, потом пожала плечами:

– Я не считаю их… уродливыми.

– Что именно?

– Машины.

Она наклонилась, чтобы рассмотреть приборную панель. До меня донесся запах ее волос – сладкий, как у младенцев. Я опустил взгляд и увидел ее профиль, густые ресницы, пухлые приоткрытые губы. Боже, как же красива эта девчонка! Ее характер никак не вязался с детскими чертами лица, она казалась дерзкой, но в то же время хрупкой, и приковывала к себе взгляды. Губы чуть дрогнули, и я залюбовался ее родинкой в уголке рта, отвлекшись от дороги дольше, чем следовало бы.

Почувствовал, как внизу живота что‐то напряглось. Пришлось заставить себя сосредоточиться, в то время как она, ничего не подозревая, придвинулась еще ближе и прижалась грудью к моему плечу.

– Ты ездишь на механике? – Темные волосы коснулись моего подбородка, и я ощутил, как брюки снова натянулись в области паха. – Это сейчас редкость. – Она положила ладонь на внутреннюю сторону моего бедра, и я дернулся. – А что это за значок?

– Сиди спокойно! – рявкнул я и убрал ее руку.

Она обиделась. Наказала меня: ровно села на своем месте и замкнулась в демонстративном молчании. Вот опять – тишина. С каких пор она вообще стала столько болтать? Чего она злилась? Сначала прижималась ко мне грудью, а потом притворялась, что даже на мой труп не взглянет. Так мы и ехали всю дорогу, пока я не загнал машину в гараж. Она вышла, не снизошла даже до того, чтобы послать куда подальше, и еще имела наглость хлопнуть дверцей. Звук подействовал мне на нервы, и я прожег ее взглядом, когда она, гордо подняв голову, направилась к дому.

– Что с тобой? – рявкнул я, потеряв терпение, и схватил ее за локоть у входной двери.

Она метнула в меня злой взгляд:

– Ничего.

Классический ответ, от которого у всего мужского пола взрывается мозг. Господи, эти женщины! Им всегда нужно все усложнять, и Мирея тут же это доказала: скрестила руки и посмотрела на меня так, что и без слов было понятно: «Ты прекрасно знаешь, что со мной».

– Слушай, – прорычал я, крепче сжимая ее локоть, потому что никто так не выводил меня из себя, как она. – Мне и так сложно себя контролировать. Ты хоть понимаешь, что может произойти, когда ты кладешь руку мне на бедро, пока я за рулем?

На ее лице застыла недовольная гримаса.

– Нет.

«Заканчивается тем, что я вытаскиваю тебя из машины и веду к капоту. И явно не для того, чтобы показать двигатель…»

Она была до безумия обидчива, но я лишь тяжело вздохнул.

– Лучше тебе этого не знать, – сказал я скорее сам себе, чем ей, а потом щелкнул пальцами по ее носу.

Мирея схватила меня за запястье. От холода щеки у нее разрумянились, губы стали алыми, она выглядела до боли трогательно – положила руку мне на грудь и попыталась игриво прикусить пальцы.

– Андрас… – выдохнула она, приподнимаясь на цыпочки.

Я с трудом удержался, чтобы не поцеловать ее выпяченные губы, а от ее жалобного голоска у меня перехватило дыхание. Почему именно она оказалась на моем пути? Почему именно эта девчонка? А я… что я делаю рядом с ней?

– Мирея!

Она застыла. Ее глаза внезапно расширились, лицо потемнело, и, глядя куда‐то за мою спину, она словно окаменела от ужаса.

– Мама?

В дверях нашего подъезда стояла женщина.

– Что ты… – Мирея тут же бросилась к ней, явно напуганная. – Что ты здесь делаешь?

– Я звонила тебе, хотела увидеться.

– Мама, да ведь сейчас четыре часа утра! Сколько времени ты уже ждешь здесь?

– Какая‐то женщина меня впустила, я сказала ей, что здесь живет моя дочь, и…

Мирея втолкнула ее внутрь дома. Она кусала губы, будто сдерживая крик, и я понял: то был не гнев, а боль.

– Ты не можешь вот так уходить из центра, когда тебе вздумается. Мы же это уже обсуждали. Программа еще не закончена! Боже мой, мама… – Мирея обернулась ко мне, и в этот момент ее мать заметила меня. Взгляд женщины ожесточился, подбородок взметнулся вверх – точь‐в-точь, как у Миреи.

– А, это ты.

Я вскинул брови. Я? Она слишком пристально всматривалась в мои глаза, будто что‐то вспоминала. Она явно не была под чем‐то: взгляд ясный, лицо стало полнее и выглядит намного более здоровым, чем в прошлый раз.

Она красивая. И, к моему удивлению, у меня возникло странное чувство дежавю.

– Пойдем, – сказала Мирея и, положив руку матери на спину, повела ее к лифту.

– Спасибо, что подвез, – пробормотала она, бросив на меня быстрый взгляд.

Она развернулась и пошла прочь, прежде чем я смог сказать хоть слово. Увидел только, как ее волосы колыхнулись темной волной. И вдруг – сам не понял почему – мне захотелось удержать ее, заставить обернуться. Чего я вообще хотел от нее? Всю ночь я отталкивал ее, и вот теперь она уходила. Я должен радоваться, считать это победой. Почему, черт возьми, вместо этого мне вдруг захотелось прижать ее к себе, не отпускать, отругать, подшутить, заставить скорчить еще одну гримаску и потом… зацеловать ее всю?

Телефон завибрировал, прервав поток моих спутанных мыслей. Я с раздражением достал его и посмотрел на дисплей. И вдруг все вокруг стихло. Мир словно исчез. Кровь застыла в жилах, мне показалось, что я вот‐вот умру. На экране высветился неизвестный номер. Сообщение – всего два слова и старая, очень старая фотография.

Неизвестный номер: «Через неделю».