Иногда ад – это рай для тех,

кто потерял дорогу.

Я нахмурилась:

– А это еще кто такая?

Его ладонь коснулась моей шеи. Он притянул меня к себе, и мой сердитый вид вызвал у него смех.

– Только не говори, что ты ревнуешь!

Как он смеялся! Глаза казались еще голубее, взгляд искрился, полный жизни, и от бархатного глубокого звука его голоса в моем теле вибрировала каждая клеточка.

Андрас великолепен, когда такой сияющий, а не с привычно надменный.

Я угрюмо уставилась на него.

– Я не ревную.

Боже, как же я ревновала!

– Уверена? – Андрас продолжал улыбаться, эта ситуация его явно забавляла.

Я вдохнула теплый запах его кожи и волос.

– Это нечестно. Тут каждые пять минут появляется какая‐то новая, – пробурчала я, совершенно не заботясь, что это прозвучит по‐детски. – Ни минуты покоя.

Снова раздался его смех, низкий, мягкий. Я попыталась выпрямиться, уже признавая поражение, но он, не причиняя боли, удержал меня за затылок.

– Аркадия – это не человек, – тихо сказал он, улыбка исчезла с его лица. Я задумалась, что он имел в виду, но вдруг вспомнила.

– Et… in Arcadia ego, – неуверенно прошептала я.

Посмотрела на его ключицы, но при обычном свете надпись не различить. Ультрафиолетовая татуировка таилась на коже, словно скрытый узор, невидимое клеймо.

– Что это значит?

– Ты просила сказать, кто ты для меня. А не объяснить.

«Ну ты и козел…»

Я с раздражением посмотрела на него, понимая, что он обвел меня вокруг пальца. Андрас просиял, довольный. Только он смотрел на меня так, когда я злилась.

– Так нечестно!

– У меня слабость к грязным приемам, Зверушка.

Я чуть не подавилась собственной слюной. Должно быть, выглядела полной идиоткой, потому что он снова расхохотался.

– Придурок, – выругалась я, но без толку.

Обычно мой резкий, несносный характер отталкивал людей, но Андрас по какой‐то странной причине словно находил в этом удовольствие. Моя необузданность дразнила и необъяснимо завораживала его дерзкую душу, отражаясь во взгляде, как вспышка адреналина.

С ним мне хорошо, и мне это нравилось до безумия. Казалось, мы родились под одной звездой. Я и он. Две искры одного пожара. Две тени одной ночи.

– Ты когда‐нибудь расскажешь мне о себе? – тихо спросила я.

Его глаза потускнели, он медленно перевел взгляд на мои губы. На миг я испугалась, что задела его за живое. Я не знала, как переступить границу из сарказма и насмешек, за которой он прятался, – это непреодолимый барьер, далекое, недосягаемое царство, двери которого никто не мог открыть. И с горечью я поняла: он никогда не впустит меня в свой мир.

– Моя мать обожала Рождество, – прошептал он.

Сначала я подумала, что мне это послышалась. Но когда до меня дошел смысл сказанного, сердце бешено забилось. Я робко смотрела на него, надеясь, что он расскажет еще что‐нибудь.

– Она всегда ставила огромную елку, наша прислуга ждала этого целый год. Как бы они ни настаивали на том, чтобы помочь, она делала все сама. Они рассказывали мне, как зачарованно наблюдали за ней: она приносила лестницу, включала проигрыватель, и весь дом наполнялся волшебством.

Я слушала молча.

– Когда она умерла, отец больше не хотел ставить елку. Никто уже не сумел вернуть в дом прежнее сияние, никто. Все угасло вместе с ней. А я, ребенком, так отчаянно этого хотел, – его голос стих почти до шепота. – Я надеялся, что она оживет в огнях гирлянд. В этом тепле. Я мечтал однажды войти и снова увидеть то, что она так любила, чтобы хоть на миг ощутить то чувство семейного уюта, которое, наверное, знакомо каждому. И когда в тот вечер ты сделала это для меня, когда я увидел украшения, гирлянды и огни, как когда‐то было при маме, я…

Он не договорил, мое сердце сжалось от того, каким ранимым он казался в тот момент.

Я вспомнила его выражение тогда. Ту ослепительную улыбку. То, как он смотрел на меня… По коже побежали мурашки, дыхание перехватило. Мне до боли хотелось коснуться его, удостовериться, что это действительно он. Но я застыла в неловком молчании, боясь испортить этот момент.

– Как ее звали? – решилась я спросить.

– Гвиневра,– меня удивило, сколько нежности было в его голосе, – ее звали Гвиневра.

– Красивое имя…

Между нами возникла хрупкая близость, как тропа из хрусталя: нужно ступать на цыпочках, чтобы она не треснула. Зора упоминала мать Андраса, и я уже догадывалась, как много она для него значила. Теперь, узнав о ее смерти, я с грустью осознала ценность того, что он мне рассказал. Я никогда не умела быть мягкой, не знала, как быть деликатной, но Андрас так неожиданно открылся мне первый раз.

– Ты похож на нее?

Он словно задумался. Не глядя на меня, пробормотал:

– У меня ее нос, может, форма губ. Но в остальном не думаю, что я на нее похож.

– Это она назвала тебя Андрасом?

Я поняла, что совершила ошибку. Он медленно перевел на меня взгляд, полный боли, – меня как будто пронзили ножом. Я поняла, что спросила что‐то не то.

– Нет, – прошипел он.

Он поднялся и отошел. Я почти физически почувствовала, как тонкая связь между нами не выдержала напряжения и резко оборвалась, отозвавшись болью в груди.

Удержать его рядом так трудно. Казалось, Андрас страдал каждый раз, когда речь заходила о его прошлом. Он отшучивался, смеялся, прятался за сарказмом, как за щитом, потому что боялся. Не других – себя. Он не доверял своему сердцу, заковал его в цепи, спрятал под замком, ведь жизнь показала ему, что любовь можно потерять. Привязаться к кому‐то, а потом остаться с разбитым сердцем и невыносимой пустотой в душе.

– Андрас…

– Знаешь, почему я такой, Мирея? Потому что этот мир ломает, – он повернулся ко мне в приступе ярости. – Жизнь выворачивает наизнанку всеми возможными способами, но ты не должен дать слабину. Ты не имеешь права уступить ей ничего, даже самую малость из того, что она постоянно пытается у тебя забрать. Вот и вся правда. Это несложно понять. Нужно самому быть хаосом, чтобы выдержать хаос.

Он помрачнел, лицо перекосилось от страдания. Эта нестерпимая боль, раз за разом захлестывающая его, разрушала все, что я раньше думала о нем.

– Не все хотят всадить тебе нож в спину, Андрас.

– А что еще они могут хотеть?

– Истекать кровью вместе с тобой.

Он сделал то, чего обычно не делал: широко открыл глаза.

Посмотрел на меня так, будто не ожидал услышать от меня что‐то подобное. Или, наоборот, будто именно этих слов отчаянно ждал всю жизнь. Я инстинктивно коснулась того места, где был шрам. Он обратил внимание на мой жест.

– Я знаю, что это значит – чувствовать себя сломленной, брошенной, без малейшей надежды… Напоминание об этом всегда со мной. Одиночество и бессилие гложут тебя изнутри, отравляют, словно яд, почти убивают, но не добивают – и ты кричишь, бьешься, сражаешься, понимая, что помощи ждать неоткуда. Но все равно надеешься, что кто‐то придет и спасет тебя. Ты ничего не можешь с этим поделать. И постепенно… ты отдаляешься ото всех. Ты как будто гниешь изнутри, и никто, кажется, не понимает, что твои глаза слишком привыкли к темноте, чтобы теперь смотреть на свет без боли. Ты думаешь, что ты один такой. Но правда в том, что есть и другие, кто чувствует то же самое.

Я хотела сказать ему, что меня это устраивает; что я всегда была не в ладах с судьбой; что таким, как мы, не нужны пуховые перины и нега, нам нужна боль, такая же, как внутри нас, которая царапает, ранит и ломает, ведь любить по‐другому нас никто не учил.

Но когда мы были вместе, когда я дулась, а он в ответ только улыбался, когда я вляпывалась в неприятности, а он неизменно приходил на помощь, когда он дразнил, притягивал к себе и называл Зверушкой так, будто я самое красивое и любимое существо на свете, мы объединялись.

– Ты не понимаешь. Сколько тебе лет, Мирея? Девятнадцать? Ты еще девчонка. Думаешь, ты такая же, как я? Думаешь, мы одинаковые? Жизнь обошлась с тобой жестоко, хотя ты этого не заслуживала. То, что с тобой случилось, несправедливо. Это грустно, потому что ты… ты добрая и заслуживаешь только хорошего, – в его низком голосе звучала искренность. – А вот я… У меня не было бед. Я и есть беда. И ты… ты не станешь следующей, кого я разрушу.

– Андрас, ты не можешь меня спасти, – я посмотрела на него с тоской. – И, может быть, тебе стоит смириться с тем, что я никогда не стану хрупкой и нежной, как ты, возможно, хотел бы. Я никогда не буду Коралин, никогда не стану такой, как она. Я тоже много раз чувствовала одиночество из‐за боли, которую никто не мог понять. Тебе не нужно меня защищать. Тебе нужно лишь увидеть меня такой, какая я есть, потому что впервые в жизни именно этого я и хочу!

Он колебался, словно взвешивая мои слова. А я не знала, как выразить то, что чувствовала. Только хотела, чтобы он доверился мне, послушал свое сердце и позволил остаться рядом. Я поднялась на цыпочки. Андрас чуть ли не подпрыгнул от неожиданности, когда я поцеловала его в шею.

Он отстранился, и я уставилась на него в растерянности.

– Перестань, не делай так! – отчеканил он, тяжело дыша.

– Почему?

– Потому что! Когда ты так делаешь, я не могу… не могу…

– Что?

Андрас бросил на меня испепеляющий взгляд, словно ему было невыносимо смотреть на меня.

Казалось, он с радостью привязал бы меня к стулу и заткнул рот кляпом, лишь бы я сидела тихо. Но, вместо того чтобы послушать его, я упрямо продолжила. Сделала все наоборот, наперекор ему. Я быстро поцеловала его в левую грудь. Он отпрянул, зарычав, как дикий зверь.

– Я сказал, хватит! – рявкнул Андрас, схватив меня за плечи.

Я с вызовом посмотрела на него и коснулась губами его ключицы. У него вырвался стон – глубокий, грудной звук. Мы как будто сражались. Я не отступала – мое упрямство росло с каждой секундой, а он, не пасовавший перед побоями и жестокостью, вдруг растерялся, как будто столкнулся с самым опасным врагом на свете.

Разум приказывал ему оттолкнуть меня, но внутри пылало желание, а руки сжимали меня слишком крепко, чтобы отпустить. Рядом с ним я казалась маленькой, наверное, смешной – не доставала до его лица, и он мог отодвинуть меня в любую секунду. Но вместо этого обнимал еще крепче.

От каждого моего поцелуя его кожа покрывалась мурашками, дрожали губы. Его горящий взгляд сводил меня с ума. Дойдя до дивана, он потерял равновесие. Я воспользовалась моментом и уселась ему на колени, страстно поцеловав в щеку.

Андрас снова застонал, запустил пальцы в мои волосы и резко притянул меня к себе так, что наши лица почти соприкоснулись.

– Ты… ты чертова катастрофа! – Я почувствовало его горячее дыхание на своих губах и довольно посмотрела на него. От близости к его телу меня бросало в жар, все вокруг тонуло в тумане. Мы были как два зверя на одной цепи, жаждущие разорвать друг друга на кусочки. – И я… я не могу выбросить тебя из головы.

– А это плохо?

Он говорил так, будто хотел этого больше всего на свете.

Пусть я стану тем, кем ты хочешь, – твоей погибелью или твоим спасением, только позволь мне быть рядом…

Я подалась вперед, чтобы поцеловать его, но Андрас сжал губы. Все произошло так быстро, что я не успела опомниться: он потянулся назад, схватил шарфик с пайетками, который Зора забыла на диване, и завел мои руки за спину. Я пискнула от удивления. Ткань натирала кожу, я часто заморгала. Дыхание сбилось, я в изумлении уставилась на него.

– Посмотрим, может, ты теперь хоть немного посидишь спокойно! – Андрас крепче затянул шарф. В его голосе прозвучала насмешка, и меня захлестнула ярость.

– Ты просто козел. Отпусти!

Я безуспешно пыталась вырваться, а Андрас, откинувшись на спинку дивана, подмигнул, чертовски привлекательный.

Ну почему его улыбка имеет надо мной такую власть?

– Что? – с упреком спросила я, глядя на него.

– Когда ты злишься, ты еще красивее, – прошептал он, и внутри меня все перевернулось. Его взгляд скользнул по моему лицу, у меня засосало под ложечкой. – Щеки вспыхивают, ты надуваешь губы, даже не подозревая, насколько это чувственно, а глаза превращаются в бескрайние бездны.

Я нахмурилась, лицо горело. Замерев, просто смотрела на него. Андрас протянул руку и большим пальцем мягко коснулся моего подбородка. Меня пробрала дрожь, словно он погладил мою душу.

– Иногда ты похожа на странную грезу, – пробормотал он, задумчиво разглядывая мои черные волосы, припухшие губы и негодующее выражение лица. – Что‐то древнее, не знаю, как объяснить. Ты пробуждаешь во мне… – он покачал головой, с трудом сглотнув, – …странное чувство.

Только он мог признаться, что видит меня во сне, а потом связать шарфом, чтобы держать на расстоянии. Сердце болезненно сжалось, сбивчивые удары гулко отдавались в груди. Я ответила на признание – поцеловала его палец. Андрас наблюдал за моим покорным движением, на его лице появилось непонятное мне выражение. Наши взгляды встретились, мое дыхание участилось.

– Ты видел меня во сне прошлой ночью? – прошептала я, крепче обвивая его бедра ногами. Он не только не отстранился, но и развел колени шире, чтобы мне было удобнее сидеть на нем.

– Хочешь, чтобы ответил «да»?

– Я хочу правду, – прошептала я, но голос предательски дрогнул.

Неужели он не замечает, как его присутствие действует на меня?

Андрас разглядывал меня с непроницаемым видом: широкие плечи расслаблены, волосы разметались по спинке дивана. Он был достаточно расслаблен, чтобы сказать правду.

– Я видел тебя во сне.

– И что мы делали? – от прикосновения к его сильному телу я уже теряла контроль над собой, казалось, сердце вот‐вот выскочит из груди.

Услышав этот вопрос, Андрас словно погрузился в глубины своего воображения, его глаза потемнели от мрачного удовольствия, и в них блеснуло нечто дьявольски непристойное.

Я почувствовала, как его брюки натянулись, и мне между ног уперлось что‐то твердое. Я невольно ахнула, почти оскорбленная, щеки залило краской, и от неловкости меня подмывало запустить в него чем‐нибудь тяжелым. Он заметил это и хищно усмехнулся.

– Ты не видела, что я делал с тобой. Только чувствовала.

– А ты что чувствовал? – во рту у меня пересохло.

– Тебя. – Этот наглец медленно облизнул губы. – И слышал твои стоны, которые ты сдерживала, как послушная зверушка.

Меня бросило в дрожь.

Андрас тихо рассмеялся, напоминая бесенка: он безумно любил издеваться надо мной. Я даже не знала, говорил ли он всерьез или это очередная насмешка, но от картины, что он описал, я лишилась дара речи, в горле встал ком, а живот скрутило. Его забавляло, что я теряю гордость, стараясь справиться с жаром, охватившим меня.

Вот такие у нас отношения: я его ненавидела, а он сводил меня с ума.

– Ты каждый раз краснеешь, – отметил он, довольный тем, как во мне нарастало напряжение. Я бы с радостью влепила ему пощечину. – Ты пытаешься быть жесткой, но твое тело тебя выдает. Оно слишком чуткое. Чувствует даже тогда, когда ты не хочешь…

Одной рукой он скользнул мне под футболку и погладил, кожа от удовольствия покрылась мурашками. Неосознанно я тотчас подалась ему навстречу. Осознав это, с досадой вздохнула.

– Вот что мне в тебе нравится. Ты не сдаешься никому. Даже самой себе… – его голос звенел от желания увидеть меня подчиненной, несмотря на мой непокорный и гордый нрав. Он чуть сжал мое бедро, с наслаждением наблюдая, как я извиваюсь от такого простого прикосновения. – А теперь посмотри на себя. Ты сама оказалась в этой ситуации, все вышло из‐под твоего контроля. Что будет, если завтра кто‐то войдет и найдет тебя здесь с надутым кукольным видом – одну, связанную, как преступницу, шарфом Зоры?

Вот он, шанс: Андрас, слишком уверенный в себе, утратил бдительность. Я резко откинулась назад и рывком освободилась. Застигнутый врасплох, он попытался снова поймать меня, но я успела схватить шарф и обвила его вокруг шеи Андраса.

Я сошла с ума!

Ткань впивалась ему в кожу, а по мощному телу пробежала дрожь. В его глазах я увидела смесь удивления, растерянности и… возбуждения. Да, именно возбуждения, дикого, неудержимого.

Его руки вцепились в мою талию, сжав до боли, глаза вспыхнули, член налился от звериной похоти, с силой упираясь мне в промежность. Его таз подался вверх, будто он уже не мог сдерживать нахлынувшее желание, затуманившее рассудок.

Пока он, будучи в моем плену, в потрясении смотрел на меня, уголки моих губ приподнялись, и я ухмыльнулась.

– А что будет, если найдут тебя?