В глазах – рай, в улыбке – ад.

– Джеймс, пожалуйста, посмотри на меня!

– Смотрю…

– Неправда. Ты продолжаешь таращиться на кактус, будто он может чем‐то помочь.

Мы уже полчаса сидели на моем диване. Я специально поставила Тимми рядом, надеясь задобрить Джеймса, но это не сработало. Зажгла рождественский фонарик, который он подарил, чтобы немного разрядить атмосферу, но безрезультатно.

Уже несколько дней Джеймс избегал смотреть на меня, отводил взгляд во время работы, а когда мы встречались в коридоре Milagro’s, делал вид, будто вспомнил о чем‐то важном, показывал рукой на что‐то сзади и сразу удирал, только пятки сверкали. Его поразило то, что он увидел, и хотя такое поведение мне казалось ребячеством, я не могла притворяться, что ничего не замечаю.

– Я знаю, ты все еще потрясен, – осторожно начала я, – но имитировать, что у тебя болит живот, и убегать каждый раз, как только видишь меня, – это не выход. Так что можешь хотя бы посмотреть на меня? Ты меня смущаешь.

– Я? Это ты занималась сексом с Андрасом Райкером на складе!

– Ничем мы не занимались!

– Правда? Ты держала его за волосы, его голова была у тебя между бедер, а язык практически в…

– Ладно! – Я зажала уши руками. Под его негодующим взглядом лицо у меня горело.

– А что? Если он делал тебе искусственное дыхание прямо в матку, то объяснять ничего и не нужно!

Я начала понимать, почему некоторые животные притворяются мертвыми, лишь бы избежать столкновения с противником. На миг я даже понадеялась, что он снова молча уставится на Тимми, но пришлось считаться с тем, что я вопреки своему желанию привязалась к нему.

– Ты только все усложняешь, – пробормотала я. Джеймс надул губы, а я вздохнула. – Мне не хотелось, чтобы ты узнал об этом вот так.

Я потупила взгляд.

– Я помню о том, что ты мне рассказывал. Знаю, как часто ты просил держаться от него подальше, и небезосновательно… Но все стало сложнее, когда я обнаружила, что он живет по соседству, и это оказалось мне не по силам, – прошептала я. – Я не могла тебе сказать, а тем временем все пошло совсем не так, как я ожидала. И я не хотела, чтобы ты смотрел на меня по‐другому, как смотришь сейчас.

Джеймс перевел на меня взгляд, и я посмотрела ему в глаза.

– Я знаю, что ты думаешь о нем. Я не стану пытаться переубедить тебя. Но я хочу, чтобы ты знал: все, что я делала, я делала потому, что сама этого хотела.

– Но ведь ты дала ему пощечину при первой встрече. Ты всегда смотришь на него с неприязнью, нервничаешь, когда он рядом. Я думал, ты его ненавидишь, – сказал он тихо. – Ты все это время притворялась?

– Нет. Я знаю, в это трудно поверить, но чаще всего я его не выношу. Он выводит меня из себя, и иногда мне хочется его придушить. У него столько недостатков, что от них можно просто с ума сойти. Он делает все, чтобы его ненавидели, чтобы доказать, что он чудовище, каким его считают окружающие, и не пойми неправильно, у него это отлично выходит. Он всегда жесткий. Никогда не признает, что помог тебе или сделал что‐то правильное, потому что не хочет, чтобы ты увидел в нем другое и смог полюбить. Он боится всего хорошего, всего светлого. Он смеется, если ты его ненавидишь, но пугается ласки. Он скорее стерпит сотню пощечин с ухмылкой, чем допустит чью‐то привязанность. Иногда мне хочется послать его к черту… Я не знаю, как назвать то, что между нами.

Иногда я не уверена, что чувство, которое испытываю к нему, настоящее. Скорее оно похоже на убийцу с загадочной улыбкой и самыми красивыми глазами на свете, и я не знала, как от него защититься. Оно ударило меня и в живот, и в сердце. Я отталкивала его изо всех сил, но это не помогло.

Возможно, именно так все и было. Я ненавидела его так сильно, как можно только любить.

– Не могу поверить. Полный абсурд. То, как ты говоришь о нем. То, как хорошо ты его знаешь. Он сам тебе все это рассказал?

– Нет. Но…

Я поведала ему о Сабин. О том, что Андрас сделал для нее, несмотря на то что ему за это досталось, и на то, что теперь о нем думают. Вспомнила, как однажды упала в обморок, а он убедил Зору не выгонять меня, потому что понимал, в каком я отчаянном положении. Я умолчала о том, что он сделал для моей матери и для Коралин. Объяснила, кто такая Олли и что значила для него эта малышка, которую он взял под свое крыло.

Я была уверена, что он старается казаться бессердечной сволочью не только по каким‐то непонятным мне причинам, но и для того, чтобы никто не узнал, что у него есть слабое место, по которому так легко можно ударить.

– Ты ждешь моего одобрения, Мирея? – Я молча уставилась на Джеймса, обхватив колени руками. – Этот тип – козел.

– Да, – ответила я.

– Наглый хам.

– Точно…

В перечень достоинств Андраса не входила нравственность. Как, впрочем, и терпение. И уж тем более вежливость. Я прекрасно знала, что все это неправильно.

Я не идеализировала происходящее между нами, у меня нет иллюзий о наших отношениях. Внутри нас хаос, куча проблем. Мы как будто сотканы из огненных закатов и рассветов, темнее ночи. Каждая минута, проведенная вместе, похожа на бесконечную борьбу между потребностью быть рядом и страхом, что это действительно случится. И все же, несмотря на это, нас снова и снова тянуло друг к другу.

Раньше я смотрела на него трезвым взглядом, но теперь в душе вспыхнуло что‐то неожиданное.

Он видел меня в своих снах.

– Ты любишь его?

Я напряглась. Джеймс смотрел на меня с любопытством. Я сглотнула и действительно задумалась: Андрас никогда не давал мне ни малейшего повода влюбиться в него, зато причин ненавидеть – десятки.

– Нет, – выдохнула я.

Но, похоже, этот ответ Джеймса не убедил.

– Не понимаю, как ты вообще можешь что‐то к нему чувствовать.

– Оттого, что ты не разделяешь мои чувства, они не становятся менее настоящими, – честно попыталась я объяснить, глядя на него. – Я же не говорю, что мы вместе. Просто он мне не безразличен. Не прошу тебя меня понимать, это совсем необязательно. Я прошу только не избегать меня и продолжать быть моим другом, потому что ты мне дорог.

Джеймс вздрогнул, ошеломленный и смущенный моим внезапным приливом нежности. Я никогда не выражала чувств словами, делать это так непривычно. Чуть ли не впервые я забыла о гордости и страхах и попробовала. Он опустил голову и тяжело вздохнул:

– Теперь понятно, почему он на меня так косо смотрит…

– Он не смотрит на тебя косо.

– Еще как смотрит. После того раза, как я приготовил ему коктейль, он смотрит на меня так, будто хочет принести меня в жертву какой‐нибудь языческой богине и станцевать на моих костях…

– Он такой со всеми.

– Спасибо, утешила.

Мы переглянулись. Потом, не сумев сдержаться, расхохотались.

Я – тихо, сквозь зубы, а у него тряслись плечи от смеха. Это похоже на маленький заговор.

В груди защемило. Джеймс откинулся на спинку дивана, и на миг я задумалась: что было бы, если бы мы встретились раньше? Тогда, когда вся моя жизнь сводилась к одному лишь инстинкту выживания, а мама была еще призраком?

Сидел бы он сейчас на моем диване? Вряд ли. Я не подпустила бы его близко, оттолкнула и снова осталась одна. Я изменилась? Повзрослела?

– Джеймс.

– Да?

Я уже хотела что‐то сказать, но он обернулся. Мой взгляд смягчился, и я промолчала. Может, он меня никогда не поймет и всегда будет считать упрямой и чуждой нежности, хотя именно к нему я приходила за утешением. Но в тот момент я поняла: дружба – это именно то теплое, немного детское и неловкое чувство, что согревало мне душу.

– Спасибо.

Прошло несколько недель. С Джеймсом все наладилось. Он перестал избегать меня и вел себя как обычно. Даже снова начал подшучивать надо мной, и после того случая наша связь только укрепилась.

Я бы хотела сказать то же самое и об Андрасе. Чувствовала, что он только мой, когда он признался, что не может выкинуть меня из головы, когда целовал меня, когда опустился на колени.

Но после разговора с отцом он опять перестал меня замечать. Когда тем вечером он обернулся и посмотрел на меня, его лицо было искажено от ужаса. А я ничего не могла сделать, лишь нахмурилась, хотя сердце разрывалось. Он был напуган. В его глазах я прочитала всепоглощающий, леденящий душу страх.

Коралин снова оттеснила меня на задний план, и внутри крепло мрачное предположение. Я всегда думала, что ее уход – результат мучительного, но правильного для них обоих решения. Она много говорила о том, чтобы вернуться домой, к прежней жизни. Но этот страх, эта боль – за ними явно скрывалось нечто большее.

Возможно, я не хотела в этом признаться, слишком погруженная в собственные переживания и в попытки придумать другой финал. Но причиной их разлуки было что‐то другое. Из‐за чего бы они ни расстались, это точно не было их выбором.

Пробежавшая по спине дрожь вернула меня в реальность. Я сидела на белой скамейке, нервно болтая ногами, и смотрела на ухоженные аллеи. Чуть поодаль садовник подрезал живую изгородь, и тишина вокруг лишь усиливала мою тревогу.

– Мирея.

Доктор Парсон подошел ко мне. Я встала, чувствуя тяжесть в ногах, будто они налились свинцом. Надеялась, что он этого не заметит.

– Рад тебя видеть. Трудно было добраться?

Я пробормотала что‐то в ответ, а сама с тревогой смотрела на две фигуры у него за спиной. Парсон слушал меня так же внимательно и спокойно, как и всегда. Потом повторил то, что уже объяснил мне по телефону.

Реабилитация мамы, казалось, шла по плану. В течение нескольких недель она положительно реагировала на терапию: посещала индивидуальные занятия, принимала необходимые лекарства, согласилась на психологическую помощь, столь нужную для полного выздоровления. Она находилась под постоянным наблюдением и уже справилась с самыми тяжелыми симптомами ломки. Несколько дней назад она официально завершила фазу детоксикации. Постепенно восстанавливая физические и эмоциональные силы и душевное равновесие, она возвращалась к здоровому образу жизни и работала над преодолением психологической зависимости. Парсон рассказал мне, что на этом этапе в некоторых ситуациях можно привлечь к процессу и членов семьи.

– Мы не хотим спешить. Как я уже говорил, цель этой стадии – помочь пациенту вернуться к нормальной жизни. Мы решили, что сейчас подходящий момент позволить ей снова общаться с родными. Ты готова? Тебе страшно?

Я замялась, потом покачала головой. Парсон внимательно посмотрел на меня.

– Я хочу, чтобы ты знала: мы исходим из интересов пациента и его близких. Если передумаешь, только скажи!

Он убедился, что я все поняла и не сомневаюсь, и лишь тогда сделал шаг в сторону.

Глаза мамы вспыхнули, когда она меня увидела. Она стояла в нескольких метрах от нас рядом с медбратом. Мама сцепила пальцы, будто удерживая себя от того, чтобы броситься ко мне и обнять.

– Привет, малышка!

Когда я увидела ее, меня захлестнула целая буря эмоций. Серый спортивный костюм висел мешком на ее исхудавшем теле, а полные губы казались непропорционально крупными на осунувшемся лице.

С тревогой я вглядывалась в ее глаза, ища хотя бы намек, тень того призрака, что так на нее похож. Но не нашла его. Была только она. Только мама.

– Привет, – сказала я хрипло.

Я дождалась, пока она сама подойдет ближе, и только тогда снова села на скамейку. Парсон и медбрат оставили нас наедине, и я почувствовала, как в висках застучало так сильно, что стало почти больно.

– Как ты? – спросила она. От звука ее голоса у меня екнуло сердце.

– Хорошо. А ты?

– Неплохо. У меня небольшая ломка. Здесь, – она коснулась груди, словно пытаясь дотронуться до чего‐то внутри. И все же улыбнулась. – Но я начала спать. Мне разрешают проводить столько времени в саду, сколько захочу, а та боль, что была пару недель назад, уже кажется далеким прошлым.

Парсон говорил мне, что после детоксикации нормально испытывать целый спектр эмоциональных симптомов: депрессию, чувство пустоты, упадок настроения. Но мама никогда не позволила бы себе проявить это в моем присутствии.

– На Рождество нам предложили написать несколько строк родным. Было тяжело выразить словами, каково это – провести его без тебя.

– Ты не захотела, чтобы я пришла.

На ее лице появилась теплая, но печальная улыбка.

– Нет.

Во мне шевельнулась надежда, что она сделала это, потому что искренне хотела выздороветь, потому что ей нужно было встретиться лицом к лицу с чудовищем, которое ее пожирало, и победить его раз и навсегда своими силами. Я презирала себя за эти иллюзии, но не могла перестать мечтать.

– Это был самый трудный выбор в моей жизни. Но я о нем не жалею, – сказала мама, мягко дотронувшись до моей руки, сжимающей колено.

От ее теплого прикосновения мне стало спокойно на душе. Она рассказывала, как у нее дела. Я слушала ее молча, впитывая каждое слово.

– Тот парень… Кто он? – вдруг спросила она. Я рассказывала о событиях последних дней, и этот вопрос застал меня врасплох.

– Что?

– Когда я пришла к тебе, у тебя в квартире был парень. Высокий, с голубыми глазами… Кто это?

– А, этот… – я сглотнула, смутившись. – Никто. Так, работаем вместе.

– Работаете вместе? Значит, он из Филадельфии?

– Да.

– Он тоже бармен?

– Нет. Он работает в службе безопасности.

– Вы друзья?

Я почувствовала, как лицо заливает румянец. Трудно объяснить, какие у нас с Андрасом отношения.

Мы были, как песня, – грубая и резкая, та, что режет слух и звенит в ушах. Та, от которой внутри все сжимается, словно тебя ударили кулаком, и к глазам подступают слезы. Она разрывает тебя изнутри, даже если понимаешь не все слова, тебя бросает в жар, а по телу бегут мурашки. И ты знаешь так же точно, как знаешь, что жив: эта песня лишь про одного человека.

– Нас нельзя назвать друзьями… – Я провела ногтем по джинсам и заметила, что мама задумчиво смотрит на меня. – В чем дело?

– Знаешь, у меня возникло странное чувство. В тот день, когда меня отвозили от тебя в центр, вдруг мелькнула мысль… – мама усмехнулась, словно понимая, как нелепо это звучит. – Я спросила у водителя, не встречались ли мы раньше, он посмотрел на меня, но сказал, что нет, не видел прежде. И все же этот парень… У меня возникло, не знаю, смутное ощущение…

– Мам, ты была не в себе, тяжелый день. Неудивительно, что у тебя все смешалось в голове.

Она кивнула. Задумалась о чем‐то, потом спросила:

– Как думаешь, твой отец узнал бы меня?

Я посмотрела на нее. Волосы стали темнее и длиннее, лицо потускнело, на скулах полопались сосуды. Она сильно похудела, в последний раз, когда я видела ее у себя дома, заметила, как на коже резко проступали вены, а глаза показались чужими. Она сильно изменилась со времен моего детства, но оставалась по‐прежнему привлекательной.

– Да.

– Тот парень очень к тебе привязан.

Я опустила голову и едва сдержала горькую улыбку.

– Ты его не знаешь, мама.

– Может быть. Но в тот день он остался, потому что боялся, что я причиню тебе боль, – сказала она, хотя, похоже, эти слова ранили ее. – Он встал между нами, помнишь? Как только увидел, что ты напугана, он заслонил тебя собой и не хотел оставлять наедине со мной. И все смотрел на тебя, взглядом спрашивая разрешения быть рядом.

– Он не из тех, кто спрашивает разрешения. Скорее вышибет дверь ногой и даже не извинится за вторжение.

– Неважно, как он это делает, Мирея, важно, что ему удается войти. Если ты не хочешь впустить человека в сердце, оно не покорится силе и не поддастся ласке. Но если кто‐то все же проник в него, даже совсем на чуть‐чуть, значит, ключ ему вручила ты. И тогда этот человек приносит в твою жизнь музыку, которую ты готова слушать, какой бы странной и непонятной она ни была.

Я покачала головой, внезапно ощутив слабость.

– Мам, он не такой уж и заботливый, как ты думаешь, – призналась я, максимально упростив суть того, что стояло за именем Андрас. – Я серьезно. Я не все знаю о том, что с ним произошло в прошлом, но он точно не тот, кого приводят знакомиться с родителями.

Мама слушала внимательно, потом перевела взгляд на сад. Ветер колыхал волосы у ее лица, она погрузилась в воспоминания. Она никогда не была ни строгой, ни чрезмерно тревожной, ей было всего тридцать шесть. Мама такая же надломленная и упрямая, как я.

– Я встречалась с разными парнями до того, как познакомилась с твоим отцом. Я тебе говорила? Одного звали Теодор, – улыбнулась она, – он был… идеален: красивый, всеобщий любимчик, трудолюбивый. Купил запчасти для машины на собственные сбережения. После школы подрабатывал в мастерской. Твой дед его обожал. Такой внимательный, всегда привозил меня домой раньше условленного часа, чтобы родители не сердились… Он объективно был самим совершенством. Но я не влюбилась в него. Я влюбилась в сорвиголову, который вместо цветов приносил мне пучки спаржи и тайком кидал камешки в мое окно. – Губы мамы тронула ностальгическая улыбка. – Хочу тебе сказать вот что: да, есть «правильный человек». Тот, кто все делает как надо, говорит то, что все хотят услышать, нравится твоим родителям. А потом появляется тот, кого все считают неправильным. Он сводит тебя с ума, доводит до отчаяния, заставляет делать глупости и находить в себе новые грани. Тот, из‐за кого смеешься до икоты, рыдаешь навзрыд, кто побуждает мечтать и улыбаться. Тот, кем ты живешь. С ним ты забудешь про голод, про сон, злишься, но при этом чувствуешь, что не хочешь быть ни с кем больше. Ты ссоришься с ним и отталкиваешь его, только чтобы прижать еще крепче, когда он вернется. И он рядом – страдает так же и чувствует то же самое, потому что и для него ты – та самая неправильная в толпе правильных людей. И когда ты это поймешь, когда осознаешь, что настоящие чувства важнее хваленого совершенства, ты поймешь и другое – такого больше ни с кем не будет.

От ее слов сердце сжалось.

– Ты хочешь сказать, что все закончится плохо?

– Ну он же «неправильный». Я не знаю этого парня, из того, что ты рассказала, поняла лишь одно: он мне вряд ли понравился бы. Я могу отругать тебя, велеть держаться от него подальше, рассердиться и сказать, что не хочу, чтобы вы были вместе, Мирея, потому что, даже если мне кажется, что я потеряла право так говорить, я все равно твоя мама. Но разве ты меня послушаешь? Если он действительно твой человек, пусть и неправильный… Да и я на твоем месте не смогла бы по‐другому.

Я сглотнула и посмотрела на нее. Меня охватила тоска.

– У него есть другая, мама. И она… Я никогда не буду такой, как она.

Ты любил Коралин? Она для тебя «правильный» человек? От мысли, что вас что‐то разделило, разлучило друг с другом, как ангела с небом, у меня перехватывает дыхание. Что я сейчас делаю? Я пытаюсь отнять тебя у нее?

Красивое лицо, которое я видела на экране компьютера, вновь всплыло перед глазами. Каким же упоением было для Андраса – наконец сорвать с нее одежду, боготворить каждый сантиметр ее хрупкого тела, ее длинные ноги, кожу – без шрамов и изъянов…

Я хотела быть такой, как она. Но я не была ею. На ее фоне я выглядела серой мышкой, ничтожным существом. Зверушкой.

– Мирея, тебе не нужно становиться кем‐то другим, просто будь собой, – мягко сказала мама и заправила прядь моих черных волос за ухо. – Если кто‐то не любит тебя такой, какая ты есть, значит, он недостоин тебя. Знаю, сейчас ты мне не веришь, но жизнь – это не написанный кем‐то сценарий. У каждого есть право на свою историю, на счастье. На то, чтобы быть особенным. И если бы ты могла увидеть себя моими глазами… – мама едва заметно улыбнулась, – то знала бы, что ты самый верный человек на свете. Что ради защиты другого ты готова пожертвовать собой. Что, когда ты злишься, глаза у тебя сверкают, как звезды. Что ты открываешь душу лишь немногим, а не всем подряд. Не считай себя неправильной из‐за того, чего тебе может не хватать. Ты уникальна благодаря тому, что в тебе есть.

Она закашлялась, я смотрела на нее с нежностью и легкой настороженностью. Все еще казалось странным, что она здесь, рядом, говорит мне все это. Но я чувствовала себя почти счастливой. Я бы смогла привыкнуть к этому, наверное.

Мне так не хватало наших разговоров. Ее присутствия. Как мне хотелось делиться с ней своими страхами, тревогами и мечтами.

Может, она и не была лучшей мамой на свете; может, внутри все еще оставалась девчонкой, несмотря на прожитый опыт. И все же я почувствовала, что она снова со мной.

– Не думай, что мне нравится эта ситуация. Расскажи‐ка мне о нем. Как вы познакомились?

Ох!

– Ну… – Я смущенно отвела взгляд и замялась, потирая виски́. – Да ничего особенного…

Мама нахмурилась, и мне пришлось выложить правду:

– Кажется, я дала ему пощечину.

– Что? Мирея!

– Он вел себя как идиот, я…

– Это не повод! Ты не можешь драться с каждым встречным, как будто ты ребенок. Сколько раз мне тебе повторять? Насилие – это не выход, ни при каких условиях! Что у тебя в голове творится?

Она еще долго бранила меня за грубость, а потом все‐таки захотела узнать, что произошло.

Вновь погружаясь во все противоречия, связанные с Андрасом, я надеялась, что, если расскажу все с самого начала, это поможет мне отстраниться от него. Я постаралась его не желать, потому что он ранил меня не раз и, скорее всего, сделает так снова.

И все же сердце мое вновь приоткрылось. Уже слишком поздно: Андрас вошел через эту дверь. Вышиб ее и погрузил все в хаос. Неважно, что раньше ни у кого не было надо мной власти. Я не могла избавиться от этого безумного влечения, будто цепью приковавшего меня к Андрасу.

– На сегодня все. Можешь унести пустые бутылки? – Джеймс указал на ящик. Клуб опустел, последние посетители разошлись. Я взяла ящик за пластиковые ручки, вышла в коридор и пошла на склад.

Сегодня я видела Андраса только мельком. Сердце сжалось, когда я заметила его среди сотрудников службы безопасности, я отвернулась и пошла дальше.

В конце концов, для мужчин я оставалась лишь объектом насмешек. Они хотели подчинить меня себе, сломить упрямый характер, ведь больше во мне их ничего не привлекало. Им нужно было лишь мое тело, но не то, что было глубже. И Андрас не стал исключением.

С тяжелым сердцем я прошла мимо раздевалки охраны. Дверь была приоткрыта, внутри сидели ребята.

– Ну что, Себ, ты уже трахнул ту девчонку из бара?