Умеет ходить по лезвию,

выкованному из собственной лжи.

Андрас

Тому, что некоторые пороки убивают, учишься у отца. По запаху кубинских сигар и крепкого алкоголя, по виду потрепанных игральных карт – говорят, это вкус игры со смертью. Отведать его надо, пока еще жив.

Только со временем понимаешь, что есть и другие пороки, похуже. Они не убивают. Они ломают. Точат изнутри.

Разница проста: первые выбираем мы, а вторые – нас. И в обоих случаях слишком поздно понимаешь, что обречен.

– Зачем он пришел сюда? – Зора металась по кабинету взад‐вперед, как обезумевший зверь в клетке, и я не мог собраться с мыслями.

– Арчер… Арчер был у него. Рассказал все. Он в курсе, что мы сделали. Ему не нужен твой бар, Зора. Ему никогда не было дела до этого места. Milagro’s принадлежит твоей семье, и он это прекрасно знает.

– Как прекрасно знали Арчер и та крыса, с которой они втянули моего отца в ту аферу, не так ли? Ты не помнишь, как они все вместе пили скотч у нас на веранде?

– Меня не было у вас на веранде. Меня всегда держали взаперти где‐нибудь в отличие от тебя.

Зора с обидой посмотрела на меня. Не стоило напоминать ей, как обстояли дела в прошлом: ее отец, Октавиус, обожал ее и всегда был внимателен к ней. Брал повсюду с собой, в том числе на мероприятия, куда меня никогда не звали, и обращался с ней как с маленькой звездой.

Вот почему Арчеру было трудно вспомнить, кто это, когда я встретил его так, как он заслуживал, – пинком под зад.

– Тогда что он здесь делал?

Я уставился в одну точку в полумраке. Я ненавидел отца всем существом. Во рту стоял горький вкус злости. Я уже взрослый мужчина. И все же – будь я проклят! – каждый раз, сталкиваясь с ним, снова ощущаю себя десятилетним мальчишкой.

– Он сказал, что хотел нанести ответный визит, – тихо сказал я.

– За тот раз, когда ты добился опеки над Олли?

Я кивнул. В тот день я не просто заставил его отказаться от права опеки над моей сестрой, и Зора это знала. Я предстал перед ним как исчадие ада, ослепленный ненавистью, безумием, чудовищной болью за то, что он сделал.

При мысли об этом Зора громко сглотнула слюну.

– И с тех пор ты его больше не видел? Только тогда? – она ждала ответа, но то, что у меня руки сжались в кулаки, ей явно не понравилось. – Андрас, – окликнула она меня, я перевел взгляд на нее. – Ну?

– Был еще один раз. Раньше.

– Раньше?..

– Когда… Коралин пришла ко мне.

– Что?

Зора смотрела на меня во все глаза. Я погрузился в воспоминания…

Сырость пронизывала до костей. Опустив голову и спрятавшись под капюшоном, я свернул в переулок позади дома. Дождь лил нещадно, волосы прилипли к лицу; я прижал пакет к груди и достал ключи. Уже вставил их в замок, когда услышал его голос: «Красивый район».

Стоя на ступеньках, я оцепенел, будто получил смертельное ранение. Все внутри сжалось, дыхание перехватило, и я обернулся. У тротуара припаркована машина. Он стоял под громадным черным зонтом, но холодные светлые глаза невозможно было не заметить даже сквозь дождь. Я уставился на него, словно на призрака.

– Все еще живешь один? – снова заговорил он.

Я был уверен, что он не знает, где меня искать, но с его нынешними возможностями найти мой адрес – сущий пустяк. В висках застучало, сердце колотилось все сильнее. Сколько прошло с нашей последней встречи? Годы. Что, черт возьми, он здесь делает?

– Пришел проверить, жив ли я? Жаль тебя разочаровывать.

Он не купился на мою провокацию. Продолжал разглядывать, словно оценивая. Потом медленно опустил взгляд на пакет, который я прижимал к себе. Пакет, полный вещей. Вещей для младенцев. От его ухмылки я покрылся испариной. Он знал. Знал, что она у меня.

– Как она тебе? Славная, правда? – протянул он. – Как с обложки журнала, да? Статусные друзья, все прилизанные и надушенные, сплетни для светской хроники. Вечеринки, гольф‐клубы – как по расписанию…

– По‐твоему, я сейчас должен понять, о чем речь?

Он покачал головой – слишком осторожен, чтобы так легко попасться. Я знал это, но все равно обязан был попробовать.

Находиться рядом с ним было все равно что оказаться в смирительной рубашке: грудь сдавлена, дышать нечем, тщетно пытаешься нащупать шнуровку или порвать ткань, чтобы вырваться.

– Она и правда пришла к тебе. Не скрою, я не поверил бы, если бы не знал наверняка, хотя в глубине души мог этого ожидать. Умом она, конечно, не отличается. – Он сунул руку в карман, блеснул перстень с буквой Y. – Она забрала ребенка. Но тебе об этом и так известно.

– Тебе‐то плевать на ребенка. Тебя заботит только, чтобы все это не попало в газеты.

Я перестал ходить вокруг да около и перешел в наступление. Именно у него я и научился этой тактике: нас объединяло не только родство по крови, и нам обоим это претило.

– Ты правда думаешь, – он чуть склонил голову, едва сдерживая усмешку. – что я боюсь какой‐то избалованной девчонки, твоей ровесницы? Я считал, что ты не дурак, но ты снова разочаровал меня.

– Как твоя предвыборная кампания? Говорят, один неверный шаг может перечеркнуть годы жертв и подхалимства. Твой штаб‐то знает, где ты сейчас? Навещаешь больных раком? – Он уставился на меня не мигая, как через прицел, а я снова пошел в атаку: – Ты боишься. Иначе тебя бы здесь не было. Ты прекрасно понимаешь: если эта история всплывет, можешь поставить крест и на своем имидже, и на карьере.

В глазах окружающих отец был уважаемым и порядочным человеком, потомком магната из Восточной Сербии, чья семья из поколения в поколение оберегала художественное и архитектурное достояние страны.

Кольцо на его пальце говорило, что он женат, хотя мы оба знали: на женщину ему было наплевать. Он выбрал ее лишь потому, что она была состоятельной вдовой с безупречной репутацией. Идеальна, чтобы укрепить образ семьянина и патриота. Его страхи сводились к одному – к возможной угрозе его амбициям.

– И ты правда думаешь, что ей кто‐то поверит?

– Может, да, а может, нет. Но этого достаточно, чтобы в людях зародилось сомнение, которое подпортит твой имидж.

Отец медленно приблизился, темно‐синий галстук подчеркивал его резкие черты лица, более грубые, чем мои. Я сжал кулаки.

– Если так, то почему она еще не пошла в полицию?

По его тону я понял, что он знает ответ. Речь шла об одном из членов городского совета Филадельфии, союзнике всех по‐настоящему влиятельных политиков. А поскольку его лучшим другом был заместитель начальника полиции, любой понимал: через официальные каналы ничего не добьешься. У отца были все рычаги, чтобы прижать ее к стенке. Именно поэтому Коралин пришла ко мне. Хотела выиграть время и понять, как действовать. И, как я и предполагал, отец тоже старался не допустить огласки.

– Знаешь, ты ничуть не изменился. Ты все тот же мальчишка, который выпрашивал хоть немного тепла. Как собака, готовая на все, лишь бы на нее обратили внимание. – Он подошел ближе, я напрягся. – Помнишь это? Помнишь, как пытался угодить мне? Добиться, чтобы я посмотрел на тебя? Ты бы позволил себя избить кочергой, лишь бы вымолить у меня взгляд или ласку.

Я тяжело вздохнул, ярость застилала мне глаза, а он, предаваясь воспоминаниям, криво улыбнулся:

– В этом все дело, да? Скажи, Андрас, спустя столько лет ты все еще надеешься, что я удостою тебя своим вниманием?

– Ни хрена мне от тебя не нужно! – Я кипел от злости, ненависть ослепляла меня. С трудом сдерживал ту самую жестокость, что он вбил в меня с детства и за которую я корил себя, ведь позволил превратить себя в чудовище. – Я всегда жалел, что не ушел раньше, что не провел детство как можно дальше от тебя. Лучше жить под мостом, чем под одной крышей с тобой. И если Коралин решит выступить против тебя, если однажды Коралин все же расскажет… Мне доставит огромное удовольствие увидеть крах блистательного Эдельрика Йорданова4, – выпалил я на одном дыхании.

Отец чуть наклонил голову и усмехнулся:

– Если она расскажет? Ах, Андрас… Я понимаю эту девчонку куда лучше, чем ты. Ты ее совсем не знаешь.

Зора не сводила с меня глаз, дожидаясь окончания моего рассказа.

– И это все, что он тебе сказал?

– Да. Больше я его не видел. До… – я понизил голос, – до аварии.

Каждое слово давалось мне с чудовищным трудом. Меня корежило от отвращения, челюсть сводило от напряжения.

Я вспомнил зеленые глаза Коралин, и на миг мне показалось, что я вижу ее улыбку.

– Знаешь, что писал Георг Лихтенберг?5 Кто оценивает ангела лишь по крыльям, может молиться гусям.

Я перевел взгляд на нее. Зора смотрела себе под ноги.

– Что за бред ты несешь? – прошипел я. И без ее дешевой философии я был на взводе.

Зора растерялась и открыла рот. Потом покачала головой. Как непривычно видеть ее такой неуверенной! Это злило меня еще больше.

– Ничего, – пробормотала она, решив оставить мысль при себе, – я хотела сказать только, что…

– Что?

Она вздохнула:

– Я знаю, что происходит между тобой и Миреей.

При одном ее имени во мне что‐то дрогнуло. Я не подал виду, но воспоминание о ночи вспыхнуло вновь. То, как я раздвинул ее стройные ноги, как опустился перед ней на колени, как ее щеки вспыхнули, когда я рывком задрал платье, – все это говорило о моем провале в тот вечер.

Я снова совершил ошибку. Еще одну в бесконечной череде. А ведь я поступил правильно: сказал ей, что ни за что не смогу забыть другую, что Мирея для меня ничего не значит. Сказал даже, что искал в ней Коралин. И слезы в ее грустных глазах были именно тем, чего я хотел добиться.

Я сделал то, что должен был сделать: заставил ее ненавидеть меня, чтобы все шло своим чередом. Но оставалась одна проблема: она ушла, но не перестала мне сниться. Эта пытка сводила меня с ума.

А потом она дала мне пощечину… Мое сердце сжалось от боли, а она смотрела на меня, тяжело дыша, с высоко вздымающейся грудью, в том платье. Та самая, на которую весь вечер пускали слюни все мужчины в зале… Это было уже слишком. Черт, правда, слишком.

Она мучила меня. Ее нужно было прогнать, а она все время оказывалась рядом, не давая мне покоя. Я постоянно натыкался на нее, и всякий раз, когда она находилась поблизости, случалось что‐то необъяснимое: меня неизменно притягивало к ней. Она так и не смогла стать по‐настоящему невыносимой, хотя я надеялся на это. Я хотел ее дразнить, злить, доводить до бешенства, смотреть, как в ее глазах вспыхивает вызов. Хотел, чтобы она послала меня к черту, но не уходила. Хотел трогать ее и видеть, как она краснеет, как дрожит. Так, как делает только со мной. Я хотел ее, хотел овладеть ею, лишить ее дыхания. И хотел, чтобы она улыбнулась, потому что с детства я был одержим женскими улыбками. И я хотел… хотел…

– Думаю, тебе пора перестать врать самому себе. Меня здесь не было бы, если бы я не видела, в каком ты состоянии, – Зора прервала поток бреда в моей голове.

Я злобно посмотрел на нее:

– Сказал же, со мной все в порядке.

– Но ты слышишь, как ты это говоришь? Ты сам себя уговариваешь и думаешь, что это сработает! С тех пор как я тебя знаю, ты разрушаешь себя. Но в этот раз я тебе не позволю, Андрас. Сейчас послушай меня. Не все в этом мире черное и белое, – выпалила она, вновь обретая уверенность.

Я посмотрел на нее с кислой улыбкой:

– Полумеры – это не про меня.

– Дело не в этом! Между черным и белым необязательно выбирать серое! Есть красный, желтый, фиолетовый, есть десятки оттенков, о которых ты даже не слышал. Ты видишь только то, что хочешь видеть, и не замечаешь, что за стеной, которую сам вокруг себя выстроил, есть нечто большее. Скажи, что ты чувствуешь к этой девушке!

Я напрягся и на миг прикрыл глаза:

– Ничего.

– Ничего?

– Точно, – ответил я и отвернулся от Зоры, но она продолжала смотреть на меня.

– Андрас!

– Что?

– Какие чувства ты испытываешь к Мирее?

– Не знаю. Не знаю, черт возьми!

Она сбивает меня с толку. Из‐за нее у меня в голове полный бардак. Она не прячется от моей злости и не пытается задушить ее так, чтобы она истлела во мне изнутри.

Она встает, расправляет крылья, как ангел, и светится еще ярче. Она не пыталась изменить меня, не притворялась, как остальные.

Она… пошла прямо к моим демонам и показала мне своих. Сразилась с ними, потом занялась любовью, вывалялась в той грязи и смеялась над тем, что запачкала руки. Она ворвалась в мои сны, заполнила их собой, танцевала в этой темноте так уверенно, словно жила в ней всегда.

Она… она такая же, как я: увидела ад раньше рая.

– Однажды я вас мельком видела в коридоре, – тихо сказала Зора. – Ты навис над ней, а у нее горели щеки, она говорила тебе, что ты идиот. Ты стоял, опершись плечом о стену, наклонив голову, и казался таким веселым. Я никогда прежде не видела, чтобы тебе было так легко с кем‐то. Ты смотрел на нее так, словно тебе… хорошо. Будто ты чувствовал покой, умиротворение, что‐то, похожее на счастье.

– Я просто ее дразнил, – попытался я отмахнуться, но Зора не сводила с меня глаз. Мне совсем не нравилась тревога на ее лице.

– Ты никогда не улыбался с Коралин. Да, ты был ею сильно увлечен, но я ни разу не видела, чтобы ты смеялся или шутил. Или смотрел на нее, как на Мирею. Никогда!

– Хватит! – взбунтовался я, едва сдерживаясь.

Мой резкий тон заставил Зору замолчать и отпрянуть к стене. Но она не отвела взгляда от вздувшихся вен на моих руках, когда я обернулся. – Какое тебе, черт возьми, до этого дело? Я прекрасно знаю, что чувствую. По‐твоему, я забыл, что произошло? Как будто я не думаю каждый день, что все могло быть по‐другому.

– По‐моему, ты боишься быть счастливым, – осторожно заметила Зора. – И продолжаешь себя наказывать, цепляться за то, что причиняет боль, и закрывать двери перед всем хорошим, что могло бы случиться с тобой.

– У меня уже было что‐то хорошее, – процедил я сквозь зубы, ослепленный гневом и болью, – и посмотри, чем это закончилось.

Коралин – призрак, который никогда не исчезнет, напоминание о моей вине, о том, что я не сумел защитить ее даже от самого себя.

А Мирея не станет еще одним пороком. Еще одной зависимостью, что ломает тебя, но не убивает. Она не станет новым ураганом. Я этого не допущу.

– Тогда почему ты рассказал ей о Коралин и о своей матери?

– Я ей не говорил.

Зора нахмурилась.

– Но она дала понять, что… – Она растерянно заморгала. – Тогда что, черт побери, ты ей сказал несколько дней назад?

Я холодно посмотрел на нее и промолчал. Она поняла все без слов, только покачала головой. Прежде чем я наконец ушел, закончив этот фарс, Зора тихо произнесла:

– Ты должен простить себя, Андрас.

То, что она сказала, продолжало мучить меня. Когда ночью я возвращался домой, я снова думал о Мирее. Я даже не взглянул на нее после того, как появился отец. А ведь за несколько минут до этого я целовал ее, ощущал сладкий вкус ее губ. Потерял голову от ее очаровательного упрямства, с которым она пыталась заглушить стоны, пока я ласкал ее теплое и мягкое тело, предлагавшее мне взять все, что она могла дать мне.

А еще не давало мне покоя то, чего я не мог понять: впервые там была только она. Никаких зеленых глаз, никаких тонких невинных губ. Никакого чувства вины, которое терзало и убивало меня. Прежде я всегда видел Коралин в такие моменты. С кем бы я ни был – с блондинкой, брюнеткой или рыжей, дерзкой или тихоней, – я, как безумец, искал в них ее черты, цеплялся за ее нежную улыбку и вспоминал о том, что делал с ней. А эта девчонка, эта зверушка, что в первую же нашу встречу напомнила мне о ней сильнее других, вдруг стерла ее образ, будто Коралин никогда и не было.

«Почему? Почему она мне снится? Что со мной, черт возьми»?

Будто мой мозг пытался мне что‐то сказать, что‐то важное. После Рождества, когда я впервые посмотрел на нее по‐настоящему, когда понял, какая она на самом деле, я…

– Черт! – зубочистка сломалась, и от досады в висках застучало. В кармане я нащупал маленький гладкий предмет.

Ключи от машины. Я добрался до гаража рядом с домом. Стоило нажать на брелок, и свет фар Camaro ZL16 вспыхнул в темноте. Половина пятого утра, но я все равно открыл дверь, сел внутрь и завел мотор.

В тишине раздался мощный рев двигателя, кожа сиденья была прохладной на ощупь. Я выехал из гаража.

Фонари мелькали за стеклами в ночной тишине города. Я вдавил газ, добрался до трассы, включил на коробке передач спортивный режим и понесся с бешеной скоростью.

Рассвет застал меня за пределами города, я свернул на дорогу, ведущую к высоким воротам. Вскоре они распахнулись, я заглушил двигатель и зашагал по лужайке. Обувь вязла в земле, пока я не дошел до мраморной плиты. Иней тонким слоем покрывал ее, сверкая так, что казалось, будто она вырезана из хрусталя. Я стоял, глядя на нее, дыхание на морозе превращалось в пар. И перед этой плитой, сиявшей в первых лучах солнца, я спросил:

– Скажи, сможешь ли ты когда‐нибудь меня простить?