Близился Сочельник.

Сусанна с Евсей скребли избу, стряпали пряженых карасей[22] – пироги с грибами, морковью да брусникой, готовили сочиво[23] и говяжий студень, сливали в кувшины кислый квас, успевая приглядывать за детворой: какой бы пакости не сотворили.

– Хистос родился! – вопил Тимоха, возвещая преждевременно о чуде. Как ни пытались объяснить ему, что лучше замолчать, он слушать не хотел.

До полуночи следовало поститься, и, хоть для детей разрешалось сделать послабление, Сусанна велела сынкам не баловать – есть то же, что и взрослые. Тимоха кивал, обе макушки качались, Фомушка преданно глядел в материны глаза. А только остались в избе одни, тут же утащили да поели половину пирогов, разлили большой кувшин ягодного кваса. И сразу было ясно: затеял каверзу Тимошка. За то мальцов пороть не стала, поставила коленками на толченую кедровую лузгу.

– Наплачемся с ним, – совсем по-взрослому вздыхала Евся.

Сусанна не поддакивала лишь по одной причине: ежели взяла в дом мальца, так и воспитывать ей. Казака, всем ведомо, дома не сыскать, все на службе.

Фомка стоял, не жалуясь. Только закрыл глаза – видно, так лучше переносилось неудобство. Тимоха был другим, он поминутно постанывал, вздыхал, начинал что-то лепетать, бессмысленное да похожее на псалмы.

– Ма-а-а, – то ли звал матушку, то ли мяукал он.

Полюшка, жалостливая душа, села тут же, рядом с мальчонками. Евся просила освободить наказанных, и скоро оба как ни в чем не бывало скакали по избе, опасаясь лишь приближаться к столам и поставцу с посудой.

К вечеру Сусанна и Евся валились с ног от усталости. А надобно было еще собрать себя да ребятишек, сходить на вечернюю службу и сесть за праздничный стол.

* * *

Улицы Казачьей слободы сияли огнями. Всяк хозяин выносил во двор лучи или смоляные факелы. Кто побогаче – ставил свечи или жирники. Воевода ярился, доводил до простецов указ за указом: попусту огонь не жечь, беречь строения от пожара.

Но в Праздник всяк спешил завлечь побольше света в свой двор – отпугнуть нечисть и восславить Божьего сына. Лишь Сусанна, будто боясь прогневать местную иль ту, далекую, небесную власть, погасила все. И со двора они выбирались в полутьме, ловя соседские всполохи и мерцание звезд.

Сусанна вела за руки двух сынков. Оба наряженные по-взрослому, в первые порты и кафтанчики, в шапки с бубенцами, были горды и вышагивали, словно боярские дети. Евся несла на руках укутанную по-младенчески Полюшку. Та спала, и по-хорошему ее следовало бы оставить дома, но Сусанне хотелось приобщить детишек к Таинствам.

Каждая улица выбирала двух сторожей, кои должны были отказаться от счастья быть на вечерней службе и следить за порядком. Этим Рождеством выбор пал на Богдашку и его закадычного друга Харитошку Лысого. Оба от того куражились, вспоминали колядки и праздничные запевы.

– Дело-то серьезное, – поучала их Домна. – Худа не сотворите. Девок не попортите. А, Харитошка! – подмигивала она парню.

Тот был нескладным, без ресниц да бровей, с лысой головой выглядел забавно – словно яичко. А от подначиваний ядреной, хоть и немолодой бабы полыхал, будто верховой пожар.

– Не попортим, – заверял Богдан. И по лицу его, умному, подвижному, со светлыми, почти прозрачными глазами, пробегала тень.

Домна, чуткая, ту тень углядела, махнула небрежно, мол, идите. А потом ворчала по-бабьи: вырос приемный сынок, слушать не хочет. Обе, и Сусанна, и Домна, знали, что жалобы те идут вовсе не от сердца. Богдан и прилежный, и послушный сын. Просто ежели не хочешь потерять то, что тебе дорого, ворчи и жалуйся.

Катерина тихонько возилась на материных руках, они с Полюшкой иногда попискивали что-то в лад. Подруги представляли, как их дочери вырастут, будут так же ходить рука об руку, отмечать праздники и вместе растить своих детей.

Они влились в людскую реку, что текла через все Подгорье, от Дусовки и оврагов, близ которых селилась голытьба, до самого Кремля и Софийского двора, что гордо возвышались на Горе.

– Будто нарочно выдумали: на всяк праздник тащись наверх, – ворчала Домна.

Их догнали женки Казачьей слободы – почти все были знакомы, виделись в храмах, на гуляньях или торговой площади. Завязалась беседа да шутливая перепалка меж Домной и немолодой женкой сотника. Тут же крутились дети, устроивши забавы. С гомоном и смехом казачьи семьи поднимались наверх.

В Подгорье была своя церковь, Богоявленская. Без печей, летняя, потому в морозы все ходили на Гору. Старым да малым, одышливым да калечным тяжело давался этот путь. Попробуй одолеть: через Татарскую да Бухарскую слободы, через промерзшую насквозь Курдюмку, по Софийскому ввозу, что вздымался головокружительной кручей, укатанной сотнями ног и полозьев, унавоженной лошадьми да быками.

Но в том была и своя чарующая сила: уставши, пройдя многие сажени пути, тоболяк взбирался на гору и слушал перезвоны с колоколен. Над ним в темно-синем небе плыли маковки храмов, увенчанные крестами. Самый измученный выпрямлял спину. Матери, что несли на руках детишек, тепло улыбались и крестились, шептали молитвы.

Евся жаловалась, что не чует рук, и Сусанна, отпустив на мгновение озорников, забрала свою ненаглядную дочку. Только отвернись! Тимоха, а следом Фомушка стремглав рванули куда-то в сторону, налетели на осанистого, важного с виду купца, а тот, вместо того чтобы накричать на чужих сыновей, засмеялся, потрепал обоих по шапкам и дал по прянику.

– Спасибо тебе, добрый человек, – поклонилась ему Сусанна и шепотом принялась ругать озорников.

– Не ругай. Из таких настоящие мужи вырастают, – сказал купец. В бороде его блестела седина, а голос был молод и полон лихости.

Кажется, он решил продолжить знакомство, но Сусанна, велев сыновьям ухватиться за ее одежу, скрылась в толпе.

Купец был любезен, но она вовсе не хотела срамить своего мужа. Что-то во взгляде незнакомца напомнило: она-то молода, пригожа, и жизнь еще кипит.

* * *

– Сусанна, насилу догнала!

Звонкий голос, выговаривающий слова особо, со знакомой натугой, раздался рядом, ласковая рука тронула плечо, и Сусанна безо всякого удивления увидела напротив Троицкого храма Гульшат, молодую татарку.

Она была с несколькими соплеменницами, без старшей сестрицы – та, видно, осталась некрещеной или приняла крест только для виду. Наряды их причудливым образом сочетали русское и татарское: одни взяли повойники и убрусы, оставив татарские рубахи и кафтаны. Другие, напротив, оставили татарские, шитые красным платки, но примерили душегреи, отороченные беличьим мехом.

Они поздоровались с почтением и безо всякой утайки разглядывали русскую молодуху.

Сусанне было нечего стыдиться. Следуя традиции, она выбрала лучшее: рубаху тонкой, с востока привезенной ткани почти не было видно, лишь внизу, над красными ичигами, она собирала снег белой, шитой узорочьем каймой. Сверху – сарафан, белый да красный, а поверх всего – распашная телогрея синего сукна, с длинными рукавами, с бархатными вошвами[24] и тесьмой. Полы, украшенные крохотными пуговицами с медной ножкой да жемчужной головкой, внизу не были застегнуты. Телогрея подбита была, чтобы укутать дочку да не замерзнуть самой посреди рождественских морозов, куньими да беличьими пупками.

Волосы закрывала кика. Ее могла носить лишь женка, но здесь, на сибирских землях, таковой считалась всякая, живущая за мужем. Крытая ярким шелком, расшитая спереди мелким речным жемчугом, она была куплена по случаю на тобольском базаре. Сусанна сама приладила длинные рясны с жемчугом и бисером, покрыла заднюю часть кики соболиной шкуркой. Кику следовало получить от матери, по наследству, но Сусанне с тем не повезло.

– Мне б такую, – восхищенно молвила Гульшат, хоть ее наряд был не хуже.

– И тебе сообразим, – хохотнула Домна и дернула татарку за рукав. – Ежели крещеными стали, так веселитесь во все горло, басурманские макитры.

Гульшат, будто и не слышала Домны, встала на цыпочки, чтобы достать до Сусанниного уха, и дохнула:

– Спасибо тебе. Знаю, сын, оттого легче. – И дальше по-татарски, непонятно.

Сусанна кивнула, улыбнулась приветливо и согласилась – неведомо на что.

Гульшат быстро попрощалась и исчезла в толпе вместе со своими подругами.

– Ты зачем так – макитры басурманские? – повернулась Сусанна к Домне, а та лишь подмигнула. Ядреные словечки она всегда сыпала без разбора, не боясь обидеть людей.

В Троицкую церковь, освещенную снаружи факелами, окутанную колокольным звоном, стекался народ. Так повелось, что сюда на службу ходили служилые – боярские дети, стрельцы да казаки. Оттого многие друг друга знали. Мужи приветствовали мужей, женки обнимались с женками. Но всяк не забывал – скоро начнется служба.

* * *

Голоса певчих поднимались ввысь, к звездам и ангелам, к Богоматери, что прижимала к своей груди Младенца, к волхвам и выросшему Иисусу Христу. Сусанна в храме часто задирала голову, хоть такое во время службы не полагалось. И вслед за ней то же делали и Евся, и Тимоха с Фомкой, и крохотная Пелагеюшка, что в храме проснулась и мурлыкала что-то тихонько, словно вторя певчим.

Ночная служба продолжалась долго. Бабы с малыми детьми нарочно встали у самого выхода. Когда заплачут голодные и усталые, они, не мешая никому, тихонько уйдут, неся в сердце благость.

* * *

Голос священника был громок и сочен, голоса певчих казались сонмом ангелов, что явились на грешную землю. Народ стоял тихо, переминаясь с ноги на ногу, бабы утирали благостные слезы, мужики вздыхали. Иногда что-то бормотали дети, матери успокаивали их.

Запах ладана становился все гуще. Курились свечи. Что-то тяжелое ворохнулось в животе. Багряные кафтаны, расшитые жемчугами кокошники и кички, лохматые собольи опушки и огни поплыли перед глазами.

– Евся, худо мне, – спустя многое время молвила Сусанна. – Полюшку…

А потом все померкло, и она почти упала на деревянный, устланный соломой пол. Кажется, ее поддержали чьи-то ласковые руки. О том не ведала.

– Петр, защити меня. Заслони от бед. И дитя, оно…

Муж словно бы явился к ней, строгий, нерадостный. Он хмурил брови, оттого левая увечная сторона казалась еще страшнее, крутил в руках свою вервицу. Потом она обращалась в плеть, потом – в живую змею. И ползла к Сусанне, изгибаясь, цепляя на себя хвою и пепел.

Когда оказалась близко-близко, так что глаза ее звериные, но не дикие, мудрые заглянули в глаза Сусанны, страх ушел. Змея свилась клубком прямо в том месте, где в утробе пряталось дитя, и затихла. Заснула или умерла?

* * *

Что праздник, что пост – для казаков все едино. Безвкусное варево, бесстрастные молитвы, жесткий топчан и храп товарищей под самым ухом.

Петр и его люди славили Рождение Христа в безымянном острожце и не надеялись покинуть его в скором времени. Воевода велел блюсти место, вызнавать у местных новое про Кучумовых внучат, а ежели будет ведомо, когда пойдут они на русские слободы и остроги, немедля слать вестовых.

Казакам сложно было избавиться от уныния и недовольства. Всем хотелось охоты, драки, погони, да хоть бы иного мало-мальски важного дела. А не этой зауныви…

– Думаешь, жив обормот?

Афоня неслышно подобрался к нему и теперь стоял рядом, по запаху ясно, курил горькое зелье и сплевывал, кашлял, будто чахоточный. Молодые словно с цепи сорвались с этой заразой, и он туда же!

– Жив. С его-то вогульской кровью не выжить здесь! Будто сам не знаешь.

– Знаю… Да все ж тревожно. Мой казачок – я за него в ответе.

– Прибился, поди, к промышленникам. Глаз у Волешки зоркий, рука твердая. Только с умишком… – Афоня хмыкнул, но вновь не смог сдержать стервозный кашель.

– Умишко-то и у других скудный. Скажи, для чего я разговор этот завел? Обещались ведь молчать. Мало ли что случилось тогда…

– В хвори ты был, будто сам не знаешь. Я бы с вами был, так и глазом не моргнул, того х… – Афоня весело руганулся, – съел и не поморщился. Да всякого бы еще застращал.

– В хвори, не в хвори… А должон был думать.

– Ты лежал тут – краше в гроб кладут, ересь всякую нес. Ежели бы не Богдашка… Поди, тащили бы тебя в Тобольск. А там в домину деревянную…

– А там бы женке моей спасение было. И свобода.

– Гляжу я на тебя, Петр, ты мужик-то разумный, десятник. У людей своих в почете, даже у таких пакостных, как Рыло. А с бабами… С бабой тебе покоя нет. Люби ее, милуй, да так, чтобы и ноги не сдвигала. Подарки дари, детей делай. Чего еще надобно?

Петр пошел по узкой тропе в ельник, оставив за спиной ворчание друга. Ежели бы он сам мог понять, отчего на сердце неспокойно, почему вся его жизнь течет тревожно, с порогами и стремнинами…

– Дядь Петь, подь с нами вино пить! – разлетелся по ельнику молодой задорный голос.

Как казакам отказать? И Петр пошел в землянку, решивши оставить думы свои на потом.

Неожиданно Рождество они встретили не хуже иных. Афоня сварганил лепешек из зерна да икры, Свиное Рыло накоптил тетеревов. Вино оказалось терпким да забористым – таким, что все дурные мысли напрочь из головы вышибало. Скоро над окрестными лесами взвился неистовый мужицкий смех, потом понеслись песни и ругань: Афонька и Свиное Рыло поспорили, кто дольше простоит на одной ноге да с саблями в зубах.

Потом, когда четыре кувшина вина были пусты, все кости обглоданы, все лепешки съедены и казаки укладывались по лежанкам, Петр вызвался вместо Пахомки сидеть у тына, высматривая ворогов.

Глаза его не хотели спать, губы не вспоминали молитвы, руки не трогали вервицы.

Он просто глядел в темную даль и видел в ней синие всполохи женкиных глаз. Слушал шорохи спящего леса, ловил отдаленные песни волков, скрип снега под чьими-то легкими лапами и чей-то звонкий голос. Сдавливало грудь, мучило – а что, и сам не ведал.

* * *

Что-то холодное и мокрое – снег, лед? – растирали по ее щекам, лбу. Таяло, капало за ворот рубахи, дальше растеклось ознобом по хребту и лопаткам.

– Не надобно! – громко вскрикнула Сусанна, встала… Оказалось, ее положили на лавку близ Троицкой церкви.

Стирала длинным рукавом снег с лица, и он вызывал омерзение, будто не здесь, в сугробе, собрала его остячка, а под копытами бесов.

– Дети где?

– Домна сказала, присмотрит.

– Где ж ей одной с четырьмя совладать?

Сусанна возмущалась больше, чем следовало, пытаясь гневом затмить недавние видения. Что за маета, что за дьявольское наваждение… Да полно ли, возле церкви, на Рождество нечистый не в силах наслать подобное!

– Домой! – отрывисто сказала она.

Кажется, никогда так не говорила с Евсей. Не служанка ведь остячка, помощница. Но сейчас ей, увидавшей во время рождественской службы равнодушного Петра и змею, хотелось бесчинствовать и причинять боль.

Евся кивнула, пошла за Домной в церковь. Та тоже спорить не стала, принесла двух дочек, свою и Сусаннину. Оба сорванца, Тимоха и Фома, устали. Они зевали один громче другого, и ножки их заплетались.

– А где Евся?

– Сказала, будет до утра в церкви, – равнодушно молвила Домна.

– Вот задам ей!

– Местные девки – они такие, своевольные. Я предупреждала!

Домна отдала Сусанне теплый, довольно сопящий, увесистый сверток с Полюшкой – и как она удерживала в одной руке? Сказала мальчонкам: «За нами! И ежели хоть один из вас, макитров, вздумает побежать в подворотню…» Заканчивать не было надобности, оба и так все поняли.

Обратный путь был куда проще. Софийский ввоз вел вниз, ноги сами собою двигались, будто по соизволению небес обретшие новую прыть. Тимоха и Фома, испросив у матери и норовистой тетки Домны разрешения, сцепились ручонками и, разогнавшись, покатились с горки, не забывая хохотать и гикать.

Потом, у самого подножия Алафейской горы, Фомка споткнулся и упал плашмя, увлекая за собою товарища. Тимоха остался цел и невредим, он только кувыркнулся и встал, готовый к новым проказам. Фомушка расшиб нос да приложился к твердому, словно камень, насту. Постонал, чтобы все преисполнились жалости, сел, вытер с мордочки сопли и, увидав в свете факелов кровь, разревелся на всю округу.

Пока его утешили, пока добрались до дому – благо на полдороге их подобрали добросердечные соседи, – Сусанна и думать забыла про свои видения и неожиданный обморок.

* * *

Следующее утро принесло не только молитвы и радостный детский смех, но и большую маету. Не успел заняться рассвет, как Домна, растрепанная и злая, ворвалась в избу и завопила:

– Вот отхожу его метлой, вот отхожу! Порты стяну да вот этими рученьками! Лучше б домой и не ворачивался!

Она костерила «бесдашку», «лопоухого засранца», сыпала карами небесными на приемного сынка и его лысого товарища. Сусанна успела затопить печь, накормить детишек, прибрать в избе, отправить Евсю в курятник, и лишь тогда подруга, выпустив весь пар, села на лавку, вытерла пот с разгоряченного лица и выдохнула:

– Чего делать-то будем?

История вышла забавная, нелепая, да все ж неприятная. Ежели бы мужья были в Тобольске, они бы нашли решение и особый подход. А так – где ж бабам скудоумным придумать! Кто их, с длинными волосами да коротким умом, слушать будет?

Долго судили-рядили, искали заступника и утешителя, сетовали на бездумных юнцов. Домна не утерпела: засучила рукава, принялась помогать подруге со стряпней. Только лучше б сидела на лавке. Насыпала соли в квашню, будто решила оттуда всю нечисть выгнать.

Сусанна еле сдержала ругательство, напоила Домну медовым квасом и, посулив, что завтра спозаранку придет, отправила восвояси.

* * *

– Гляди, какой основательный дом… Эх! Я бы в таком жила – не тужила!

Домна задрала голову и безо всякого стеснения указала на высокий терем с резными перильцами да расписными окнами.

Сусанне не хотелось восхищаться чужими хоромами, что высились на Горе, за Кремлем – в самом выигрышном месте. Она вспомнила отцов дом, свое детство и тихонько вздохнула.

Ее сынкам и дочке в роскоши да изобилии не жить. Она отказалась ворачиваться к родителям, выбрала Петра Страхолюда и Рябиновый берег. Жизнь простую, суровую, полную трудов. И не жалела о том никогда.

Почти никогда…

– Ты, Нютка, молчи. Я говорить буду. Богдашка мне сынок, значит, и мое слово главное. Ты здесь, чтобы мне сильнее быть. – Домна сжала ее руку с благодарностью, от нее так и пахнуло жаром.

– А где ж отец иль мать Богдашкиного друга… Как же его, лысого?

– Харитошки? Так отец его где-то годовальщиком, матери давно нет. Парень живет то в одном месте, то в другом. Беспутний, в общем. Да еще и лысый как яичко… Богдашка-то парень сердечный, привечает его. Да и я… То покормлю, то на ночь в клети постелю. Я ж тоже милосердием не обделена.

Домна, выпалившая эту речь на одном выдохе, безо всяких остановок, наконец замолчала, чтобы перевести дух.

– Стучимся? – Сусанна, не дожидаясь ответа, ударила кулаком прямо в лоб резному, раскрашенному петуху, что красовался на высоких воротах.

Ждать пришлось недолго. Упитанный молодчик открыл, выслушал сбивчивые объяснения Домны, провел их во двор и указал на крылечко: мол, идите, вас ждут. Терем стоял, как и положено, на подклете в человечий рост высотой. Поднимались по лесенке с опаской, боясь зацепить длинные одежи каблуками и полететь вниз.

– А вдруг чего? – непонятно спросила Домна, и Сусанна ответила ей вздохом.

Да, идти двум женкам в чужой дом – «чего» могло случиться с избытком, и всякого.

– Афоньку бы, – вновь прошептала Домна. – А лучше Петра твоего. Он бы как глянул, как сказал что дельное…

– Проходите, гостьи дорогие, – раздался рядом мужской голос.

В Сусанне ворохнулось что-то смутное. Ужели знакомый?

Гостьи наконец прошли в покои. Вопреки ожиданиям, убранство было простым: стол да мягкий стулец. Ворох грамоток, чернила, перья – совсем как у отца. Иконы в серебряных окладах, поставец с книгами. Ей тут же захотелось подойти да посмотреть, что там. Занятая своими наблюдениями, Сусанна пропустила начало разговора. Вот так подруга, вот так дарительница силы!

– …дело молодое. Чего только не бывает. Ежели бы не обесчестили сына, я бы и не отправлял людей в ваш дом. А так… – Хозяин многозначительно замолчал. Он щурил и без того узкие, окруженные мелкими морщинами глаза, теребил длинную бороду.

Слово «бесчестье» вызывало оскомину. Хоть женки и не блистали умом да не участвовали в судебных тяжбах, всякая знала: обвинения в бесчестье ведут к разбирательствам, утомительной волоките и денежным потерям. И чем почетнее тот, кто понес хулу и поругание, тем больше надобно ему уплатить. Купец богат и, без сомненья, водит дружбу с лучшими людьми Тобольска. А много ли возьмешь с Афони Колодника, его приемного сынка Богдана и беспутного Харитошки?

– Сын, поди-ка сюда! – крикнул купец.

Тотчас в покои зашел отрок – будто все время стоял рядышком, выжидал, пока его позовут.

Вошедший был совсем юн, ровня Богдашке, худощав и высок, с темными, почти черными волосами. В крови его намешано было чего-то татарского иль бухарского, Сусанна в том разумела немного. На лице с высоким лбом читалось то ли пренебрежение, то ли страх.

– А ваш где? – Купец усмехнулся в усы, а отрок поежился.

– Здесь, недалече от ворот стоит, – неохотно молвила Домна.

Купец послал слугу за Богдашкой, а сам принялся развлекать гостий, словно то было делом обычным: принимать двух женок без хозяйки.

Он представился. Звали его Никифором, сыном Давыда Бошлы[25]. Здесь, в Сибири, ему «насыпало такую пригоршню удачи», что торговое дело его развернулось от Тобольска до новых земель встречь солнца. Было у него трое сынков. Старший из них стоял, потупив взгляд, да вовсе не походил на отца хваткой.

Сусанне пришлись по душе открытость и добросердечие хозяина. Домна притихла, подавленная и богатством Никифора, и его мягкой, взращенной на мудрых книгах речью.

Сусанна охотно отвечала, выказывала любопытство и осведомленность в некоторых торговых вопросах. Ловила на себе одобрительный взгляд хозяина. Он восхищался не срамно, как-то иначе, оглядывая ее всю – от высокой кики и белоснежного платка до мягких сапожек.

Сусанна не удержалась, молвила про отца.

– Степан Максимович, что ж сразу не сказали? – восхитился он. И тут же попросил женок присесть на лавку, крытую бархатом. Видно, ежели бы не отец Сусанны, они так и стояли бы подле хозяина дома.

Богдашка пришел. Он открыто оглядел собравшихся, поклонился купцу и не удостоил даже кивка его сына.

– Сказывайте. Оба. Ты – первый.

– Они… – Купеческий сын указал на Богдашку. – Бесы меня поносили всяческими худыми словами, звали… – Отрок поперхнулся, увидав взгляд купца. – И бороду обстригли! – Он поднес руку к пучкам волос, что торчали на подбородке. Верно, стриженным вкривь и вкось.

– Один ли ты был? Отчего твои друзья не заступились? – спросил купец сына.

Тот замялся, а Богдашка ответил:

– Сын твой был с друзьями. Они пришли ряженые, со смоляными факелами, матерились страшно, грозились, что наших ребятишек да девок пугать станут!

Богдашка стоял, выпрямив спину, словно что-то не давало ему согнуться. Он был самым высоким в горнице, ростом удался в покойного отца, прозванного Оглоблей.

– Мы сторожили нашу улицу от всяких татей! – Он выделил голосом последнее слово. – Ужели такое должны терпеть? Я вызвал вот его и велел убираться. А он принялся хулить и…

– Сын, то правда? – Купец повернулся к черноволосому отроку. – Ты с друзьями своими в Светлый праздник Рождества Христова срамословил, богохульничал… Тому ли я тебя учил? Правду он говорит?

Сусанна ждала, что отрок будет отпираться и зубоскалить. Мал еще, на год-два меньше Богдашки, хоть куцая бороденка черна как смоль.

– Правду, – пробурчал тот и склонил голову.

Купец покачал головой и тихо, словно самому себе, сказал:

– Разочаровал ты меня, Лавр. Будет тебе казачий сын Богдан давать наставления. Чтобы впредь ты сам не срамился да отца своего в худые дела не втягивал!

На том Никифор завершил разговор и откланялся. И Сусанна, глядя вослед ему, вспомнила, отчего показался он знакомым: Никифор остановил ее сынков возле храма да подарил им по прянику.

Домна всю дорогу не замолкала, радуясь, что дело о бесчестье решено так удачно. Сусанна не могла отделаться от назойливой мысли, что не раз они еще встретят этого купца да его сынка. И не всегда те встречи будут благостны.

Два дня спустя в ее ворота постучался молодой слуга, отдал что-то, завернутое в тонкое сукнецо. Сусанна развернула и увидала книгу в кожаном переплете да с тисненой надписью «Евангелие». Многие руки листали ту книгу, на страницах остались следы чернил и свечей.

Внутри нашла письмецо: «Видел, как глядела на книжицы. Дочь Степана Строганова, прими одну из них в дар. От чистого сердца». Улыбнулась. И, словно испугавшись расположения старого купца, сожгла письмецо в чувале.

А книгу приберегла в сундуке.