Минуло время.

Мужнин братец по-прежнему жил в клети. Был он тих, скромен, хватался за всякую работу, словно пытался выслужиться. Ромаха частенько уходил вечером, а потом от него шел сивушный дух. Сусанна морщилась, не привыкши к такому безобразию. Он меньше припадал на правую ногу, служил при остроге, отдавал зерно да соль хозяйке.

Только Сусанна видеть его вовсе не хотела. Отчего Ромаха рядом, а Петр далече?

Когда сердце месяц за месяцем выстукивает одно: «Что же будет?», совладать с гневом своим, с ощущением гнетущей и неотступной развязки, невозможно. Не раз кричала, проклинала всех – и Ромаху, и предателя Якимку, и Тобольск, и даже неизвестного ей татарчонка, коему не жилось, крысенышу, в теплой аманатской избе.

Так проводили осень и встретили зиму. Минуло Рождество и Крещение – а Петр и его казаки все ждали наказания. Домна придумала «идти к воеводе, заплаканными, сирыми да в рваных сарафанах», а их не пустили.

Все веселились на Масленицу. А Сусанна, Домна и Олена, Егоркина женка, несли блины, сыры, похлебки в темницу – и уповали, чтобы хоть какие-то яства добрались до казаков. Видеть их было запрещено – даже краем глаза. Домна хулила воеводу, тихонько, чтобы никто не услыхал.

Шли с Горы сначала молча, не решались жаловаться и делиться дурными думами. Домна все ж не выдержала, завела речь о том, кого еще попросить о заступничестве, вспоминала казаков, что остались живы-здоровы, натворив такого… В общем, всячески вдыхала искру надежды в своих соратниц по несчастью.

– Сусанна, скажи, мальчонка будет иль девка? – спросила Олена, поглаживая пузо. Вся Казачья слобода увидала, что у жены баламутного Егорки скоро народится дитя, и жалела бабу.

– Да не ведает она. Чего ты привязалась! – гаркнула Домна.

– Ведает! Сусанна, скажи, хоть тем отвлекусь от черных мыслей.

– Ишь, отвлечется она. Ты, макитра, лучше делом займись, рубашонки пошей…

– Дочка у тебя будет. Слышишь? – молвила Сусанна.

И Олена, что по велению грозной Домны успела уж отойти на десяток шагов, проворно подбежала – как и успела-то с таким пузом? – обняла Сусанну, а потом и Домну, молвила: «Спасибо, Господи».

– Чего радоваться-то? То ли купят ту девку, то ли жамкать будут на всяком углу. Или того хуже, помрет от тяжелой работы, – фыркнула Домна.

– А за государеву измену судить не будут, – ответила Сусанна.

И на том разговор закончился.

* * *

В начале Великого Поста пришли письма от родителей. Сначала читала батюшкино, писанное крупными буквицами, и сразу будто услышала его гневный голос. Сулил кары небесные всем подряд, звал дочку и внуков к себе: «Курбату только скажи – и с нами будешь», потом заверял, что скоро явится к дочке сам. Отец, крепкий, шумный Степан Строганов, постарел. И какие-то хвори терзают его, лишают силы.

Матушка писала мелко, словно бисером, о другом: как скучает по старшей дочке и проклинает расстояния, как хотела бы прижать к сердцу внуков и внучку: «Нюта, милая, жду тебя всегда». Заверяла, что молится за здоровье зятя сама, да вместе с Феодорой и Рыжей Анной. Иные слова расплывались – но сердце Сусанны тут же угадывало их и переполнялось виной. За столько лет – и не увидать родителей, а они ведь немолоды.

Потом шли строки о Гаврюшке, чудом обретенном сыне Матвейкином. Те семейные вихри казались теперь далекими и странными. Растет он при доме, сметлив, да иногда бьется в падучей. Об Игнате Неждане, к коему Сусанна когда-то ревновала мать. Об Илюхе – теперь он стал главным помощником Степана Строганова. О тех, кого Сусанна помнила и о ком забыла за столько лет, а мать не давала порваться этой ниточке.

В конце, после материных строк, путано, будто бы случайно, накорябано было: «Здравствуй, сестрица. Вместе с матушкой молюсь за тебя и семью твою».

Сусанна долго прижимала к себе письма, улыбалась и плакала.

* * *

Ежели когда ходила по сумеркам да без защиты мужа, уже забыла о том.

– Больно надобны мы кому! – фыркала Домна. – Попроси мужнина братца.

Ромаха поворчал, видно, набивая себе цену, а потом согласился. Сначала переспрашивал недоверчиво: «Куда, куда идти?», попросил почистить его самую нарядную рубаху да кафтан польский, заправил свежим жиром светоч – путь был неблизкий.

Бабы не отставали. Хоть обе измучены были ожиданием, тягостной неизвестностью, все же выбрали нарядные рубахи: Домна красную, с зеленой вышивкой из листьев да лягушек[95], Сусанна – белую, шитую нитями цвета золота и осенней рябины. Сверху – шушпаны, подбитые куделью, отороченные мехом, Домна выбрала рысь, «ту самую, что брысь», а Сусанна остановилась на скромном зайце, хоть в сундуках ее были куница и искристая чернобурка, добытая мужем прошлой зимой.

– А ежели нас не пустят? – Сусанна споткнулась, зацепившись каблуком за ледяную колдобину, и упала бы, ежели бы Ромаха не подхватил ее под руку.

Она тут же вырвалась – и через несколько одежек прожгло.

– Какарушки это.

– Каракушки? Какарушки? – Посреди тревог и маеты словцо, подброшенное младшим братцем, показалось забавным. – Какарушки, какарушки! – Словно не мать трех детей, жена – а может, и будущая вдова, а бездумная девка, повторяла она и смеялась.

Ромаха охотно вторил ей и даже пытался взять под локоть, чтобы уберечь от тех самых какаруш.

– Так конские катыши называют в северных землях. Угомонитесь, – сказала Домна сухо.

И оттого, что подруга, всегда готовая к шуткам и подначкам, была так сурова, Сусанну охватил стыд: ужели она такая дурная, безголовая жена, если вовсе не думает о Петре, томящемся в темнице, хохочет на пару с его братцем-охальником. Богородица, спаси!

Софийский ввоз, что вел на Гору, казался бесконечным. Был поздний час, но туда-сюда сновали служилые, купцы и какие-то непонятные людишки. Пробежала стайка девок в ярких нарядах. Они громко говорили, как-то особенно, с вызовом, что ли. Когда поравнялись с ними, Сусанна, словно нарочно, поскользнулась вновь. Девки оглядели их и крикнули вослед:

– Разини! Так можно и растянуть… – Дальше неприличное, отчего Сусанна чуть не покраснела. Но она все ж поглядела на одну из девок и остолбенела, не поверив своим глазам.

Ужели?..

Тьма, блики от светоча, гурьба, в коей лицо и не разглядеть, – померещилось!

– Ишь шленды! – Домна погрозила девкам кулаком, но видно было, вовсе не зла на них.

Они продолжили путь по Софийскому ввозу, уже молча, без лишних разговоров. Ромаха придерживал обеих баб за локти, и Сусанна только вздыхала, представляла, как гневно бы поглядел на нее муж.

Но ведь все ради него!

Тобольский Кремль казался неприступной крепостью, да пред ними охотно распахнул врата. Ромаха шутил и переговаривался о чем-то со служилыми, стоявшими на воротах. Домна улыбалась и по-особому выпячивала грудь, за что получила пару ядреных словечек.

– Повезло муженьку моему! Да! – улыбалась Домна.

Оставалось несколько десятков шагов до двора воеводы. Домна внезапно свернула в какую-то подворотню меж высоким тыном и свежевозведенной клетью.

– Не по красному крыльцу же нам идти! Чести много!

У Сусанны обмирало сердце. А ежели нельзя людям сторонним ходить здесь? Вдруг договоренность Домны с «какой-то сенной девкой воеводиной женки» ничего не стоит, и там их…

– Пришли, видать! В том углу можно и поср… – Домна не закончила, хохотнула, словно сама недавно не обрывала их смех. – Ты, Ромаха, здесь стой. Потише, чтобы кто не увидал, вопросов не стал задавать.

Они взобрались по темным, но основательно вычищенным ступенькам крылечка, что предназначено было, наверное, для слуг. Домна стукнула, дверь тут же открылась. Их пустили внутрь, прошептали: «Сымайте верхню одежку», и вывели на свет.

* * *

Покои были пустыми, если не считать гостий и сенной девки – бойкой, милой, вовсе не девки по годам – ровесницы Сусанны. В трех шандалах горели свечи. Славно пахло теплым воском, ладаном и чем-то пряным.

У стен расставлены были лавки, застеленные кумачом. Высокие богатые сундуки, расписанные дивно – звери, сказочные птицы, прихотливые узоры. Окна с цветной слюдой – в колеблющемся свете всей красы не разобрать, иконы в серебряных и золотых ризах. Там и сям оставлено было рукоделие: прялка, пяльца да вышивки, корзина с лоскутами.

– Откушайте. – Девка показала на столик, уставленный яствами, и ушла.

– Как живут!

Домна разглядывала всякую мелочь в покоях, не стесняясь вставать да щупать ткани, проводить пальцем по резным стенкам сундуков. Наконец она села к столику и, налив из кувшина с тонким, нерусским горлышком чего-то багряного, принялась поедать яства.

– Чего сидишь?

Сусанна же была тиха и безучастна. Сейчас видела она не покои женки тобольского воеводы, а дом своего отца, где поболе достатка и диковин. Вспоминала горницу своей подруги Лизаветы, чей отец был не ниже чином. И о том, куда завело ее саму и любимую матушку то знакомство. Зачем согласилась на глупое предложение Домны?

Уйти бы да не вспоминать. Нечего ей здесь делать и…

– Здравствуйте, милые.

Думы ее оборвал грудной голос. Сусанна поняла: поздно. Сейчас ей надобно будет корчить из себя то, чем она не является.

* * *

Разговор шел о пустом, бабьем. Домна сказывала, какой шелк купила на базарной площади, «А пуговки-то копейка за десяток!», будто хозяйке было до того дело. Славила имя Катерина и хвастала, что так зовут ее дочку.

А потом говорили о том, что для баб горше всего. В начале недели мытаря и фарисея[96] преставилась благочестивая царевна Пелагея, дочь царя Михаила Федоровича, погребена была в Вознесенском монастыре. О том намедни поминали в храмах. Домна и воеводина жена всхлипнули да продолжили речи свои.

А Сусанна сглотнула комок, что встал в горле. Ее мертвый сын. Дочка царя, что умерла махонькой… Она по чуть-чуть отпивала багряного напитка с вкрадчивой кислинкой, перебирала нарядный, обшитый кружевом платок и в разговор не лезла.

Наконец обе замолчали. За окном кто-то покрикивал на лошадь – видно, слуга выпрягал тройку. Залаяли собаки. «А Ромаха-то на улице стоит, мерзнет», – неожиданно вспомнила Сусанна. Но тут же прогнала жалость. Ему – для пользы.

Наконец хозяйка молвила то, зачем пришли:

– Верно сказывают, дар у тебя?

– Да, чует она, все чует, – охотно подтвердила Домна. – Вот те крест! Сколько макитр… баб к ней ходили с поклоном, всем правду сказала.

– А мне скажешь? – Катерина Ивановна, осанистая, крупная, вдруг показалась совсем девчонкой. – Уж пять лет, как о дите молюсь. И в Троице-Сергиеву лавру на поклон ходила, и еще много куда. А тут… – Она ласково погладила живот и улыбнулась.

– Скажи ты, Нютка. Ну чего? – Домна не могла усидеть на одном месте. Она вскочила с лавки и присела у ног подруги на корточки – будто не баба, а казак-охальник.

Хозяйка, видно, решила, что гостьям любопытно, отчего так у нее случилось, и принялась тихонько рассказывать. Боярыня – по рукам, по ласковому голосу, по обхождению таких сразу видно, – она скиталась за мужем по острогам, по городам и весям, оставив родичей и подруг далеко.

– Я на Господа не роптала, смиренно приняла его волю. А здесь, в Тобольске, и люди особые, и воздух, и вот… – Катерина Ивановна сбилась и покраснела. – Сын иль дочка, скажи, Сусанночка. Имя-то у тебя какое, чистое, светлое.

Отчего подруга втягивает ее в какие-то каверзы, в нелепости, что-то выдумывает, а потом ей отвечать? Сусанна, ежели бы могла, встала да ушла отсюда, убежала, улетела быстрокрылой птицей. Но ей оставалось лишь сидеть на лавке и мять платок.

– Ты, матушка, нас не ругай. И меня, и Сусанну. Горе у нас. Ее муж, добрый десятник Петр Страхолюд, и мой сынок Богдан, и еще казаки в темнице сидят. Сказывают, казнь будет. А они-то ничего худого не творили, так… – Домна прокашлялась в руку. – Помоги, заступница! – И вдруг бухнулась на колени между подругой своей Сусанной и хозяйкой дома. – Ежели смертушкой казнят их… Жить-то как?

Столько надрыва было в ее голосе, обычно задорном, веселом, что враз захотелось реветь в три ручья.

– А ты, ты чего молчишь? Знаешь ведь, чуешь! Скажи доброе слово Катерине Ивановне, помоги!

– Нет никого… Пустая у нее утроба. – Сусанна сказала, не поднимая взора.

Ей страшно было поглядеть на хозяйку дома – отняла надежду. Потом все ж скосила глаза – та сидела, закрыв руками лицо, будто боясь, что стало оно обезображено дурной вестью.

Матушка, хоть и не делилась с ней бабьим, сказывала, что при муже не могла родить, о том печалилась. И лишь во грехе обрела одну дочь, а потом и вторую. Да разве ж такое скажешь истовой христианке?

Катерина Ивановна все сидела бездвижна. Видно, так – без слез и стонов – переживала горе при чужих.

– Ты прости нас, попусту пришли, – наконец сказала Сусанна.

Они с Домной поклонились хозяйке, попросили прощения и уже в дверях услыхали:

– Все ж спасибо тебе, Сусанна. Правда ценней всего. Мужа молить буду, пусть помилует казаков ради моего покоя. И владыку Макария попрошу о заступничестве – он милостив.

Всю обратную дорогу, пока Ромаха сетовал на собачий холод и злых слуг, Домна что-то ему отвечала, даже смеялась, Сусанна все представляла, каково сейчас Катерине Ивановне, и тихонько молилась за нее.

* * *

Она не видала Ромаху пару дней – уходил рано, являлся поздно, ел в своей крохотной клети то, что принес Тимошка. Сейчас надобен ей был, ой как надобен.

В Ромахиной клетушке было грязно и холодно, хоть накануне велела Тимошке вынести сор. Зажгла чувал, сгребла рыбьи кости, принялась мести пол. Канун Светлого Праздника Воскресения – везде должен быть порядок.

На стол поставила крашеные яйца – удались на славу, багряные, с богатым отблеском. Не зря перевела несколько добрых свеколок. Чем краше яйца – тем светлее Праздник.

– Где ж ты?

Она вздохнула и решила идти в избу. Детям спела колыбельную и оставила одних. А ежели испугаются чего?

Уже набросила однорядку – старую, потрепанную, в ней ходила по двору. Вдруг услыхала шаги и вздрогнула.

Ромаха зашел, не глядючи по сторонам, матюгнулся, счищая с татарских сапог весеннюю грязь. Потом увидел Сусанну и, справившись с удивлением, показал рукой, мол, садись. Будто ей, хозяйке, надобно было приглашение.

Ромаха отдал должное похлебке, квасу и крашеным яйцам, хоть есть их еще не полагалось. Подавив сытную отрыжку, наконец обратил свой взгляд на Сусанну. Кажется, этим вечером мужнин братец был трезв, и она осмелилась спросить:

– Ты видал Евсю? Не померещилось мне?

Сусанна долго боролась с собой, не спрашивала. До того ли ей, женке, у коей муж сидит в темнице? А спозаранку будто прорвало – и жалостью, и любопытством. Почти родной была девка – крестили, заботились о ней, приданое собирали. Как выкинуть ее из сердца-то? Как смириться с позором?

– Евсю? Среди тех девок? Она была. Как не разглядеть!

Ромаха улыбнулся, и что-то в улыбке его подсказало: он знает тех девок, и встреча с Евсей вовсе его не удивила.

– Она… срамница?

Сусанна выговорила словцо и покраснела. Когда-то злыдни, Григорий Басурман и отцов слуга Третьяк, хотели обратить ее в нечистую девку, продать в сонмище на потребу… Чудом уберег ангел-хранитель. И муж ее, Петр Страхолюд.

– Не надобно тебе знать такое. Ежели остячка выбрала тот путь, так… – Ромаха развел руками.

– Отчего? Она же пропала, искали по всему Тобольску. А теперь…

– Устал я. Чего надобно-то? – Ромаха поглядел на нее, словно бы со злостью. Лучше так, чем иное.

Сусанна тут же встала, вновь накинула однорядку и тихонько молвила:

– Сходи к ней, спроси, вдруг помощь ей надобна.

– Помощь? – Лицо Ромахи перекосилось. – И мне помощь надобна. Слышишь, мне надобна!

Он подошел к ней ближе, чем дозволялось. Увидела его лицо с темной бородой, глаза, красные то ли от недосыпа, то ли еще от чего, обветренные губы. Матушка, страшно!

– Легко, думаешь, жить рядом с тобою, видеть да чуять. Легко? – Он схватил за руку, притянул к себе и почти в губы ей молвил: – Поди лучше отсюда, Сусанна, Страхолюдова жена.

Она выскочила за порог, пребольно ударилась лбом, побежала, угадывая сквозь пелену, что застилала глаза, короткую дорогу до избы.

И верно дура.

Дети спокойно спали, не ведая, где пропадает их бедовая мать. Горела лучина. Под лавкой, где свернулась клубочком Полюшка, развалился ее огромный кот. Будто почуяв сумятицу в душе Сусанны, он открыл один глаз и снисходительно поглядел на нее.

– Чего зыркаешь? – прошептала она и, словно в лихорадке, принялась снимать однорядку, верхнюю рубаху и чулки.

Котище закрыл глаза и засопел – куда громче Полюшки.

Сусанна легла под теплое одеяло, ворочалась, ворочалась, а потом встала на колени пред иконами. Молилась за мужа любимого, за его людей, за срамницу Евсю. А еще каялась в невольном своем грехе – лишь мгновение отделяло губы ее от Ромахиных.

* * *

В избе – большой, на два яруса, словно жил там кто достойный – светились мутные оконца. На крылечке, как и всегда, орали пьяные песни. Визжали девки, будто пороси. Он сплюнул. Во рту копилась кислая слюна, и от нее всякий раз хотелось избавиться.

– Э, Ромаха!

Знакомый казак – седина в бороду, бес в ребро – тут же затеял веселую перебранку с теми, кто стоял на крыльце. А потом, обернувшись к Ромахе, спросил то, от чего и пузырилась оскомина.

– Братец-то твой в темнице… Э-эх служба наша. Чего слышно-то, жив Петр?

– Жив, что с ним сделается.

– А женка, детки? Помогаешь?

– Как оставить без присмотра бабу!

– И то верно.

Весь служилый Тобольск будто сговорился и решил извести никчемными вопросами о Петяньке и его семье. Когда казак отошел, Ромаха выругался сквозь зубы. Всякий раз надобно корчить из себя доброго братца, молвить подобающие слова, просить Господа о помощи.

А кто бы знал, что у него на сердце-то! Одна чернота.

Ну что ж сделать-то с собой, худой он человек, пропащий. Вовсе не тревожит его судьба старшего братца – сгниет там, в темнице, да и ладно. Нечего татар всяких в десяток свой принимать да носиться с ними. Теперь сидит в темнице, обесчещенный. И чего с ним сделают, неведомо.

Ежели бы не женка его, Сусанка… давно бы ушел из Тобольска. Сынка подросшего забрал – и ушел. Э-эх!

Ромаха поднялся на крыльцо, плечом оттеснил толпившихся служилых и получил пару дружеских затрещин. Все посетители этого дома знали друг друга и видали в чем мать родила.

Внутри было жарко. Топили так, что и чертям было бы здесь в радость – самое подходящее для них место. Ромаха сразу услыхал отдаленный стон и оправил порты.

– Где Матрена? – спросил у девки, что пробегала по сеням.

Та лишь хихикнула, тогда Ромаха схватил ее за грудь, стиснул сосок, не скрытый рубахой. Девка ойкнула и сказала пискляво:

– Чего щипаешься? Там она, в горнице своей!

И верно, Матрена оказалась у себя. Была она бабой немолодой, но и не старой. Невысокая, ядреная, с грудью размером с Ромахину голову, – он однажды проверил, Матрена держала в пухлой ладошке своих девок. Сказывали, ее защищает кто-то важный. Но имени его не знали.

– Для чего явился, голубь сизокрылый?

Матрена держала в руках ларец, что-то искала там. Была она простоволоса, в красной с серебром рубахе, и улыбалась по-домашнему.

– Нет, и не думай! – Она уже обнаружила бесенят в Ромахиных глазах и покачала головой. – Девку надобно – выберешь. На меня не гляди.

– Остячку надобно.

– И чего тебя на инородок потянуло? Есть такая.

Да вовсе бы и не глядел на местных баб – хоть остячек, хоть вогулок, одно племя, чтобы ему пусто было. Поперек горла они…

– Как зовут остячку?

– Чего тебе имя-то? Оно в нашем деле без надобности. – Матрена вытащила из ларца нитку жемчуга – крупного, отборного, поднесла к пухлощекому лицу. – Идет?

Ромаха кивнул.

– Вели девкам позвать остячку. Она квелая какая-то, тебе не по нраву будет. Не жалуйся потом.

Матрена отвернулась от него, вновь залезла в ларец, и Ромаха, представивши, сколько за него можно было выручить – там и жемчуга, и яхонты, и еще чего-то, – распрощался с хозяйкой срамного дома.

* * *

Синие глаза ее стали темными, будто небо в грозу. Уста открыты, блестят призывно. Ежели чего хотел Ромаха в своей никчемной жизни, так этого… Он застонал, излился в теплые глубины, чуть помедлил, задерживая сладостные мгновения, и открыл глаза.

Нет, под ним лежала вовсе не жена братца, не синеглазая Сусанна, а обычная остяцкая девка. Он давно творил такую штуку – со многими бабами. Закрывал глаза, воображал нужное – и оттого был ретив, словно жеребец.

– Зачем ты, Ромаха?

Узкие девкины глаза глядели на него с укором, будто здесь, в срамном доме, он должен был делать иное.

– Как зачем? Деньги плочены!

– Ты же… Сам сказывал, хозяйка отправила тебя помочь.

– Я – тебе, ты – мне. Словно убудет от тебя. – Ромаха сыто улыбнулся и натянул порты.

Остячка оправила рубаху, заплела косы – недурно ее поелозил по лавке Ромаха. Сразу двух зайцев догнал – и просьбу Сусанкину выполнил, и с бабой потешился.

– Только ты ей, ежели чего… Смотри, не говори. Слышишь, как там тебя, Евся?

– Слышу.

– Смотри! А то скажу, что нет такой в срамном доме.

– Ужели правда Сусанна Степановна мне помочь хочет? – Девка нацепила на голову яркий плат – он показался знакомым.

– Сусанна Степановна – она такая… А тебе, девка, чего не жилось в услужении, а? Пупок зачесался?

Ромаха не стал слушать ее ответ – больно интересно. Надобно выяснить, сколько за девку просят. Дорого – пусть здесь и остается, так он Страхолюдовой женке и скажет.