Поздним вечером я подъезжал к Тифлису. На все попытки Андрея усилить моё сопровождение я отказался — не хотел привлекать лишнего внимания. Заселился в гостиницу «Кавказ» и собирался лечь спать, но не тут-то было: меня навестил полковник Шувалов.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — бодро отрапортовал он, войдя в номер.

— Оставьте, Александр Константинович, ваши церемонии. — Я махнул рукой, приглашая его садиться. — Что-то серьёзное?

— Да уж куда серьёзнее, Пётр Алексеевич. Ваше ранение наделало столько шума. Вернее, слух о вашей смерти. — Шувалов уселся в предложенное кресло, покачал головой. — Переполох был серьёзный. Князь Воронцов так переволновался…

Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— Не знаю, чего больше — переживания за вас или страха перед карами, которые посыпались бы из Петербурга. Ни для кого не секрет, что вы один из ближайших заместителей Бенкендорфа. А попасть к нему в немилость… Боже упаси.

Я коротко поведал ему о событиях, связанных с ранением, и о том, что последовало за ними. Шувалов слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда хмурил брови.

— Да уж, Пётр Алексеевич, — протянул он, когда я закончил. — И как вам удаётся постоянно попадать в самый центр событий? К нам с такими предложениями горцы не идут. Вы единственный на Кавказе, кому они верят. Несмотря на то, что вы всегда были с ними жёстким.

— Дело не в жёсткости, Александр Константинович, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — А в честности. Особенно на фоне неправедной деятельности чиновников и некоторых начальников военной администрации.

Шувалов понимающе кивнул.

— Оставим эти разговоры на завтра, — сказал я, чувствуя, что усталость берёт своё. — Поведайте мне подробно, как прошло отражение набега? Я ознакомился с вашим докладом, но хочется услышать ваше личное мнение.

Шувалов докладывал развёрнуто и обстоятельно. Высказывал своё мнение и по тем вопросам, которые не вошли в официальный рапорт — на первый взгляд не столь важные, но, как я знал, именно такие детали часто оказываются самыми ценными. Он отметил чёткую работу начальника штаба и умелые действия полковника фон Мангера.

Завершил свой монолог словами:

— Самое главное, Пётр Алексеевич, — это вовремя доставленные сведения о готовящемся вторжении. Настолько подробные и исчерпывающие, что оставалось только удивляться: как вам удалось получить такого высокопоставленного и осведомлённого агента? Без этих сведений — неизвестно, чем бы всё кончилось и какими потерями для нас.

Я внимательно выслушал Шувалова, мысленно отмечая всё, что он говорил.

— Ещё, Александр Константинович… — Я подался вперёд и поведал ему свой замысел о создании Горского туземного полка как иррегулярной части, о том, что с этим связано.

Шувалов слушал, не скрывая удивления.

— Подумайте, — закончил я, — и выскажите все ваши замечания и дополнения. Мне нужна ваша поддержка в решении этого вопроса. — Я помолчал, давая ему время осмыслить услышанное. — Впрочем, вопрос этот уже решён. Я составил приказ о его формировании. Полномочия мои позволяют. С вас — оценка и деловые предложения.

Шувалов медленно кивнул. Взгляд его стал сосредоточенным — я знал, что он уже мысленно просчитывает варианты.

— Будет сделано, Пётр Алексеевич, — сказал он негромко. — К завтрашнему вечеру всё обдумаю и представлю вам свои соображения.

— По поводу моего агента. Надеюсь о нём сведения не распространились по всему Кавказу?

— Что вы, Пётр Алексеевич, о нём знает ограниченный круг. Все предупреждены о недопустимости распространения этой информации, вплоть до личной ответственности и наказания.

— Добро. — Я поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Тогда до завтра, Александр Константинович.

Шувалов всю дорогу к себе на квартиру не переставал думать о князе. В его голове никак не укладывался этот необычный, загадочный для него человек.

— Столь стремительная карьера, — размышлял он. — Умный, прозорливый, с необычайными способностями. Прекрасный аналитик, знаток человеческих душ — и в то же время жёсткий, циничный, умеющий добиваться своего. И это в его-то годы.

Сегодняшний разговор не выходил у Шувалова из головы. Всё время, пока он находился рядом с князем, его не покидало странное чувство — напряжение и какой-то невольный, почти животный страх перед этим человеком. Не страх труса — страх разумного, который чует более сильного хищника.

Шувалов понимал, насколько влиятельным и опасным стал князь в структуре Бенкендорфа. Тихие слухи доносились и до него — о создании новой силовой структуры, по своему значению много превосходящей Третье отделение Собственной его императорского величества канцелярии. И князь Иванов-Васильев, без сомнения, в этой структуре — и явно не мелкий чин.

Он вышел из экипажа, поднялся к себе. В кабинете зажёг свечу, долго сидел неподвижно, глядя на пламя.

— Ясно одно, — решил он наконец. — С этим человеком лучше быть в друзьях, чем во врагах. И поддержать его — не просто долг службы, а собственная выгода. А может, и спасение.

Он вздохнул, взял перо и начал записывать свои соображения по поводу горского полка — те самые, что обещал представить князю к завтрашнему вечеру.

На следующее утро я поехал в штаб Кавказского корпуса. Меня без проволочек провели к князю Воронцову. Взволнованный адъютант бестолково засуетился — всё-таки для него я был особой весьма важной.

— Прошу вас, ваше сиятельство, — открыл он двери кабинета.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — с лёгкой усмешкой произнёс князь Воронцов, поднимаясь мне навстречу.

— Фёдор Иванович, слухи о моей смерти сильно преувеличены. Неприятное и досадное стечение обстоятельств. — Я решил сразу пресечь ненужные и долгие разговоры. — Пожалуй, не будем о грустном. Важных дел хватает, потому сразу к ним. Не возражаете?

— Как пожелаете, Пётр Алексеевич. Прошу вас, присаживайтесь.

В поведении Воронцова чувствовалась некоторая настороженность. Он сел за стол и внимательно смотрел на меня, словно пытаясь понять, с чем именно я пожаловал.

— Фёдор Иванович, давайте сразу определимся. — Я говорил спокойно, но твёрдо. — Мы с вами люди военные и можем говорить откровенно. Скажу вам прямо: моё отношение к вам весьма положительное. С вашим назначением командующим корпусом видны изменения — и в корпусе, и в наместничестве. Вверенные вам войска состоят в полном порядке, за некоторым исключением. Военная администрация работает вполне удовлетворительно, но это уже разговор с начальником жандармского управления. И самое важное — успешное, просто блестящее отражение неприятеля, пытавшегося вторгнуться на нашу территорию.

— Как я понимаю, это официальная часть вашего визита? — усмехнулся Воронцов, выслушав моё вступление.

— Всё верно, Фёдор Иванович.

Мы приступили к обсуждению других вопросов. Выслушав меня, Воронцов задал вопрос, связанный с созданием горского полка.

— Пётр Алексеевич, а имеет ли смысл создание подобного полка? — спросил он с сомнением в голосе. — Мы вооружим их, снарядим — а они перейдут на сторону непримиримых.

— Не совсем так, Фёдор Иванович. — Я подался вперёд, чувствуя, что сейчас нужно объяснять доходчиво и наглядно. — Этот полк мы переведём в европейскую часть России и будем использовать по необходимости там. Введём их в сферу нашего влияния. Покажем им, что такое Российская империя. Дадим возможность проявить себя. Их детей направим на обучение в кадетские корпуса и другие военные учреждения. Они не заметят, как станут российскими подданными. Вариант не быстрый, но действенный. Они умелые воины — будем использовать их по прямому назначению.

— Ну, если с этой стороны… — неопределённо хмыкнул Воронцов.

— Два года службы в России — и вернётся совсем другой человек. — Я видел, что аргументы начинают работать. — В Османской империи их ценят именно как воинов. Надо дать им возможность — и вопросы военного противостояния сами сойдут на нет.

— Что же, убедили, — кивнул Воронцов после недолгой паузы. — Вызову начальника штаба. У него важные вопросы к вам.

Через некоторое время в кабинет вошли начальник штаба Свиридов и Шувалов. После взаимных приветствий Свиридов коротко доложил о прошедшем пограничном конфликте — сухо, по-деловому, только факты.

— Пётр Алексеевич, — начал он затем, глядя на меня в упор. — Не могли бы вы дать нам прямой выход на вашего агента? Знаете ли, вовремя поступившие сведения сыграли главную роль в победе над противником.

Я усмехнулся про себя, удивляясь простоте начальника штаба. Решил прикинуться простачком, что ли? Шувалов уголками губ едва заметно усмехнулся, но вида не подал.

— Анатолий Викторович, — ответил я жёстко, не скрывая иронии. — Вы прекрасно понимаете, скольких трудов нам стоило внедрить этого агента и во сколько он нам обошёлся. Передача сведений в этот раз — крайний случай. Он очень рисковал, поступив так. Просто других вариантов не было — и он пошёл на риск.

Я обвёл взглядом присутствующих — медленно, каждого по очереди.

— Прошу вас ещё раз предупредить всех, кто знает о нём: строжайше держать это в тайне. — Голос мой стал тише, но от того только весомее. — Я не пугаю — я предупреждаю. Если агент пострадает в результате утечки информации, виновный будет строго наказан. Наказание будет суровым.

В кабинете повисла тишина. Свиридов побледнел и быстро кивнул. Воронцов хмуро уставился в стол. Шувалов сидел неподвижно, но в его глазах мелькнуло понимание.

Всех проняло — по самое не могу. Именно этого я и добивался.

— А теперь, господа, — я позволил себе расслабиться и даже улыбнулся, — вернёмся к делам насущным. Есть ещё много вопросов, которые требуют нашего внимания.

Через неделю я вернулся в Пластуновку. Последние дела с Андреем и Михаилом были улажены, и мы — я, Марго с сыном — тронулись в Петербург. Командировка моя подошла к концу, и на душе стало легко, хотя и немного грустно: привык я к этим местам. Только иногда тупая боль в груди напоминала о ранении.

Ехали быстро — дорога попалась укатанная, ровная. Останавливались лишь на короткий отдых в почтовых станциях, чтобы отдохнуть и перевести дух. В дороге, мерно покачиваясь в карете, я осмысливал сложившееся положение в Европе, на Востоке и в других уголках света, куда ниточки моей службы протянулись за последние годы.

Я постоянно получал почту по линии жандармов и был в курсе основных дел. Европа кипела — и должна была в скором времени взорваться чередой революций, активными выступлениями различных народно-освободительных движений. И было важно держать руку на пульсе всех этих тектонических сдвигов, чтобы ловить свою рыбку в мутной воде.