Я остановил машину, чуть не доезжая до площади перед храмом. Не из какого-то особого трепета перед Праматерью или авторитетом диаконисы. Вторая вряд ли имела что-то против трофейного годуновского внедорожника у себя под окнами, а первой уж точно не было дело до такой мелочи, как какой-то там князь Костров.

Просто хотелось немного пройтись пешком, прогуляться по улицам Орешка, подышать прохладным апрельским воздухом, привести мысли в порядок.

Двигатель я заглушил не сразу. Уже потянулся к ключу, но взгляд зацепился за зеркало на двери — скорее случайно, чем намеренно.

Неделя. Всего неделя прошла с того дня, как я упокоил херувима — а знакомые черты в отражении уже не выглядели прежними. Я и раньше не был хрупким — даже в этом теле — но сейчас оно словно решило набрать еще несколько килограмм мускулатуры. Плечи раздались в стороны, и весеннее пальто, недавно сидевшее чуть свободно, как ему и положено, теперь оказалось маловато — судя по пуговицам.

Рубашка натянулась на груди, а воротник даже расстегнутый слегка поддавливал шею с боков. Дышать не мешал, но ощущался слишком тесным, будто мне по неведомой причине пришлось позаимствовать одежду у кого-то чуть более хрупкого и изящного.

Я осторожно повел плечами, и ткань тихо скрипнула. Не разошлась по швам, конечно же, до этого было еще далеко — но предупредила, что кое-кому пора задуматься о смене гардероба.

Лицо тоже изменилось. Скулы выступили резче и чуть заострились, а щеки покрывала уже не привычная едва заметная светлая щетина, а что-то более основательное. Может, еще и не борода, но то, что готовилось вот-вот ею стать.

Хотя в последний раз я брился… На этом месте память упорно отказывалась дать ответ — видимо, у разума сейчас были задачи поважнее, чем ковыряться в таких мелочах.

Но главное — взгляд. Я чуть наклонился ближе к зеркалу, всматриваясь. Глаза оставались теми же — цвет, форма, даже привычный княжеский прищур, от которого у уголках век собирались крохотные морщинки — но в глубине проступало что-то иное.

Почти незаметное поначалу, но стоило задержать взгляд на секунду дольше, как в темноте зрачков ощущалось нечто тяжелое и древнее, слишком большое для восемнадцатилетнего парня.

Знакомое.

На меня из зеркала смотрел Страж Тарон. Не его лицо, конечно же — лишь отражение, отголосок, но и этого хватало понять: изменения — не случайность. Аспект, отобранный у херувима, не просто укоренился в Основе, а глубоко пустил корни, обосновавшись в самой сердцевине моего естества. И понемогу перекраивал под себя не только магический Дар, но и само тело Игоря Кострова.

Я откинулся на спинку сиденья, на мгновение прикрыв глаза, и снова почувствовал то, что появилось в тот день, когда я открыл глаза после двухдневного сна.

Тепло — не снаружи, а внутри, глубже, чем дыхание. В Основе медленно ворочалось что-то тяжелое и живое: огонь — но не яркий и рвущийся наружу привычный аспект, а совсем другой. Плотный, неторопливый и основательный. Будто бы даже чуть вязкий и тягучий, однако способный освободиться и ударить ничуть не медленнее, чем обычная стихия.

Первородное пламя. Еще не все, далеко не все. Даже не треть от того, что когда-то горело в груди Стража Тарона — но уже и не крохи, доступные смертному магу.

Я выдохнул, открывая глаза, повернул ключ — и выбрался из машины наружу. На улице было прохладно: апрель отвоевал город у зимы, но ветер со стороны Невы все еще тянул сыростью, норовя забраться под пальто. Я захлопнул дверь, шагнул на тротуар и двинулся вперед, не спеша.

Мостовая под ногами отозвалась глухим стуком. Где-то в стороне хлопнула ставня, мелькнула чья-то тень в окне — и снова тишина. Орешек жил своей жизнью, не обращая на меня особого внимания, и это было…

Пожалуй, правильно — ведь на этот раз я пришел сюда не защитником, не спасителем города и не высокородным князем, явившимся на встречу с государем или его сиятельством графом Орловым, а обычным… ладно почти обычным человеком, которому понадобился совет диаконисы.

Купола показались неожиданно — над крышами домов блеснуло золото, поймавшее тусклый весенний свет. Я на секунду задержал на них взгляд, потом опустил голову и чуть ускорил шаг.

Дверь храма поддалась легко. Тяжелая, на вид почти неподъемная, она отозвалась без скрипа, впуская меня в обитель Праматери. Внутри было почти так же, как я помнил. Тепло, плотный полумрак, в котором свет не рассеивался, а словно задерживался между колоннами и под древними сводами. Огоньки свечей тихо дрожали в неподвижном воздухе, вытягиваясь тонкими язычками, и от них по стенам расходились длинные неровные тени. Даже запах был тот же — воск, чуть прогорклое масло и старый камень, впитавший в себя не одно столетие чужих молитв.

Но кое-что изменилось.

Стоило мне сделать пару шагов вверх по каменным ступеням, как свечи дернулись. Почти незаметно — если бы я не смотрел прямо на них, можно было и не уловить. Пламя вспыхнуло чуть ярче, потянулось ко мне, словно пытаясь уловить запах или тепло, как живое. Несколько огоньков качнулись вперед сильнее других, задержались — и тут же отступили, дрогнув, будто передумали.

Стихия узнала своего владыку.

И аспект почуяла не только она. Вряд ли матушка Серафима оплетала стены охранными чарами, но сам храм будто прислушивался к моим шагам, осторожно прощупывая то, что скрывалось в теле гостя, который поднимался по древним ступеням.

Даж образа Светлых смотрели со своих мест чуть внимательнее, чем в нашу прошлую встречу. Но без лишней строгости, мягко, как и положено ученицам и названным сестрам Небесной Праматери. Они не знали гнева — по крайней мере, такого, каким его обычно понимают люди, и в их взглядах не было осуждения. Только покой и тишина.

Но сейчас в этой тишине появилось кое-что еще — ожидание. Будто ни Светлые, ни сам храм не могли решить, на что именно смотрят. На человека, вошедшего с улицы — или на то, что явилось вместе с ним.

Я застал диаконису там же, где и в прошлый раз — у алтаря, в мягком полумраке. Она не обернулась сразу, будто заранее знала, кто пришел — еще до того, как я сделал первый шаг по каменным плитам

— Здравствуй, князь Игорь. Я ждала нашей встречи.

— Доброго дня, матушка. — Я чуть склонил голову, подходя ближе. — Вы всегда так говорите, или уже знаете, с чем я пришел на этот раз?

— Я жду каждого, кто переступает порог моего храма. Всегда. — Диакониса едва слышно усмехнулась, не оборачиваясь полностью, и провела кончиками пальцев по краю алтаря. — И особенно жду тех, кто приходит не впервые. А такие, как ты, князь, никогда не являются без причины.

На мгновение даже показалось, что за словами скрывался укол — действительно, меня сложно было назвать благочестивым прихожанином. Князь Игорь Костров появлялся в храме исключительно по делу — своему. Впрочем, едва ли это задевало матушку Серафиму.

Уж чего-чего, а тщеславия она была лишена напрочь.

— И, кажется, причина мне уже известна. Ты стал сильнее, князь. И намного.

Диакониса наконец повернулась. Она все еще стояла чуть выше меня, и белое одеяние ловило свет так, будто само было его источником. Но едва ли нарочно. Матушка не нуждалась в таких спецэффектах, и уж точно не нуждалось в том, чтобы доказывать мне свою мудрость и значимость.

Для нее и работа в храме, и наряд диаконисы были чем-то естественным, продолжением самой сути… Как клинок из неведомого материала был продолжением огромной руки херувима.

Я поморщился — настолько острым и неприятно-жутким оказалось воспоминание.

— Намного… — повторил я, подыскивая в уме нужные слова. — Вы чувствуете высший аспект?

— Эфир, также именуемый Порядком? — улыбнулась диакониса. — Да, я его чувствую, князь. Но все эти аспекты и ранги — лишь для тех, кто привык измерять силу. Мы, служительницы Праматери, видим Одаренных иначе.

— Иначе? — Я приподнял бровь. — Одинаковыми крохотными муравьями, утащившими крупинку могущества?

Диакониса никогда не смотрела на меня сверху вниз, однако в ее словах порой звучало… нет, не высокомерие — скорее та мудрость, которую я не сумел ухватить за хвост, даже прожив не один человеческий век в бессмертном теле Стража. Вряд ли матушка Серафима была намного старше профессора Воскресенского, однако рядом с ней я всякий раз ощущал себя то ли бестолковым подростком, заигравшимся в войнушку, то ли вообще младенцем.

И от этого невольно хотелось ощетиниться — но диаконису мои уколы, пожалуй, только развлекали.

— Абсолютно разными… Разными крохотными муравьями, если тебе угодно, князь. — Она снова улыбнулась. — У каждого из нас своя сила — во всем мире не найдется двух одинаковых. И в каждом — воля Матери. Не аспект, не ранг, а то, чем становится сам человек, обретая Дар.

— Предназначение? Вы тоже считаете, что меня избрали оружием света? — Я усмехнулся и покачал головой. — Боюсь, я не очень-то похож на праведника, матушка.

— Не обязательно быть праведником. — Серафима пожала плечами. Спокойно, невозмутимо… и даже чуть раньше, чем эхо от моего голоса стихло под сводами храма — будто ждала именно этих слов. — Матерь не отворачивается и от простых людей. Особенно от тех, кто встаёт на защиту других — так, как это делаешь ты, князь.

— Будто у меня есть выбор, — буркнул я. И добавил уже тише: — В Тайге творятся странные вещи. И порой — страшные.

— Я слышала о создании, которое ты упокоил. — Диакониса неторопливо прошла мимо меня, спустилась на пару ступенек от алтаря и принялась неторопливо возиться со свечами. — Необычное творение. Уж не знаю, чьей волей созданное.

— Мы уничтожили целую армию упырей с севера. — Я шагнул следом. — Но боюсь, это был только авангард. Неудивительно, что Тайга рождает новых тварей для защиты.

На этот раз диакониса ответила не сразу. Почти полминуты молча водила кончиками пальцев по подсвечнику, будто выискивая что-то — и только потом заговорила.

— Тайга станет полем битвы, — тихо произнесла она. — Но эту битву не выиграть ни тварям, ни тем несчастным людям, которых магия сумеет превратить в оружие. Победить то, что прячется на севере, под силу только человеку. Может, это будешь ты, князь.

— Вот так просто? — Я поморщился. — И это и есть мое предназначение — остановить тьму, Хаос и Смерть?

— Возможно, — Серафима спустилась еще на ступеньку и занялась очередным подсвечником. — Матерь порой указывает путь, но идти или нет — человек решает. Выбор за тобой, князь Игорь.

Договорив, диакониса снова взглянула на меня. И в самой глубине ее глаз мелькнуло то, чему я не знал названия. Не любопытство, не благоговение, не доброту — совсем другое. Будто матушка Серафима на мгновение вдруг смогла увидеть не молодого князя Кострова, а того, настоящего меня, который скрывался в хрупком человеческом теле.

Не Стража, конечно — до рождения первых из нас в этом мире пройдут столетия. Может, воплощенного пророка, защитника веры, слепое орудие в руках Праматери… Или просто того, кто оказался в нужном месте и в нужное время.

— Неважно, что о тебе думаю я, Илария или еще кто-нибудь, — тихо добавила диакониса, и голос ее стал чуть мягче. — Важно, во что мы верим. И во что веришь ты сам, князь.

Я усмехнулся — привычно, одним уголком рта — но внутри что-то отозвалось иначе.

Матушка Серафима не просила подтверждений. Не искала знамений. Она просто верила — то ли в предназначение, то ли в саму силу, которая прорастала во мне все глубже.

В нечто большее, чем просто аспект, отобранный у твари с белоснежными крыльями.

Я не ответил, и на мгновение под сводами храма повисла короткая тишина, в которой слышно было только тихое потрескивание свечей. Они все так же горели, отбрасывая на образа Светлых длинные неровные тени.

Но названных сестер Небесной Праматери это, конечно же, нисколько не смущало.

— Мы непременно увидимся снова. Но сейчас настала пора попрощаться, князь Игорь, — Негромкий голос диаконисы прервал затянувшееся молчание. — Тебя уже ждут.

— Подвиги? — усмехнулся я.

— Нет. Всего лишь человек. — Матушка Серафима на мгновение прикрыла глаза. — Но очень важный. Пожалуй, даже нам с тобой не следует испытывать его терпение.

* * *

— Вот уж не думал, что встречу вас здесь.

Его сиятельство граф Орлов дожидался у ступеней храма. Не прямо внизу, конечно же — чуть в стороне от лестницы, чтобы я, чего доброго, не возомнил о себе лишнего.

Как всегда подтянуто-строгий — хоть и слегка помятый.

Щетина, которой он обычно не позволял появляться, легла на изуродованную правую сторону лица неровной серой тенью. Темный сюртук сидел безукоризненно, однако в том, как опустились плечи, и как Орлов опирался на трость, читалась усталость последних дней. Единственный глаз смотрел внимательно и холодно, но в где-то в глубине зрачка тихо плескалась напряжение. И тяжеловесно-вялое недовольство человека, которому давно не давали передышки.

Война с Зубовыми и Годуновыми закончилась, однако ее последствия, похоже, еще продолжали доходить до Орешка — депешами, доносами и бесконечными бумагами от жалобщиков, которые порой выматывают сильнее любой схватки.

— Не думали — однако явились сюда всего на четверть часа позже меня, — отозвался я, неторопливо спускаясь по ступенькам. — Тоже нуждаетесь в совете диаконисы? Или решили подать пример другим прихожанам?

Орлов недовольно сверкнул глазом, и на мгновение в воздухе между шевельнулся Дар — едва заметно, но вполне ощутимо. И так же быстро исчез, будто его и не было.

Его сиятельство градоначальник умел взять себя в руки.

— Рад видеть вас в добром здравии, друг мой, — произнес он — невозмутимо и ровно. — До меня доходили разговоры, что вы погибли за рекой. В схватке с какой-то неведомой тварью.

— Признаю — тварь действительно была. А что касается остального… — Я пожал плечами. — Скажем так, слухи о моей смерти сильно преувеличены. Так что намерен надоедать вам и впредь.

Орлов чуть скривился — шутку он явно не оценил. Да и вообще держал на меня зуб — и хорошо, если не в комплекте с кирпичом за пазухой. Так уж вышло, что мы толком не разговаривали с тех самых пор, как я ограбил Таежный приказ прямо у него под носом. Его сиятельство наверняка до сих гневался, и вполне справедливо, однако наказать меня по вполне понятным причинам уже не мог — и, как и следовало ожидать, предпочел молчание, которое хранил почти полтора месяца.

И вот теперь решил его нарушить.

— Вы здесь не просто так, верно? — Я спустился с лестницы храма на мостовую. — Но прежде чем вы ответите… позвольте напомнить: что бы ни происходило вокруг, я всегда действую исключительно в интересах державы. Даже если ради этого порой приходится вставать выше имперского закона.

— В интересах державы? — Орлов повторил мои слова с неровной ухмылкой. — Разумеется — когда они не противоречат интересам рода Костровых. А уж в вашей способности вставать выше закона сомневаться не приходится — вы делали это не единожды.

— И всякий раз все заканчивалось не так уж плохо.

Орлов не стал спорить. Только едва заметно дернул уголком рта — то ли признавая правоту, то ли просто не желая продолжать бессмысленный спор, в котором у нас обоих хватало аргументов.

— Пожалуй, — сказал он после недолгой паузы. — Именно поэтому я все же решил вас предупредить.

Орлов шагнул ближе, сокращая расстояние между нами. Он и раньше не повышал голос, но сейчас почти перешел на шепот. И вряд ли из опасения быть услышанным — вокруг нас на площади никого не было — скорее по привычке человека, который привык говорить важные вещи тихо.

— Вам следует знать, что позавчера в Орешек прибыла одна весьма высокопоставленная особа… августейших кровей.

Я невольно усмехнулся.

— Император? Вот уж не подумал бы. В прошлый раз он явился с таким размахом, что весь город потом еще месяц только и обсуждал, что его волота и дирижабль. Такое сложно не заметить.

— Полагаю, на этот раз у государя есть причины не устраивать представление по случаю своего визита, — отозвался Орлов, чуть поморщившись. — Пути сильных мира сего, как вы знаете, неисповедимы.

Он на мгновение смолк, внимательно глядя на меня — будто прикидывал, как именно я отреагирую, и стоит ли говорить дальше прямо или обойтись намеками.

Не обошелся.

— Его величество прибыл инкогнито. — Орлов оперся на трость обеими руками и чуть подался вперед. — И, насколько мне известно — для того, чтобы встретиться с вами, друг мой.