Я пришёл в себя не сразу — сначала появилось ощущение тяжести. Одеяло давило на грудь, под спиной — жёсткая, неровная постель, набитая чем-то колючим. То ли соломой, то ли сухой травой. Пахло деревом, дымом и еще чем-то знакомым, но неприятным — будто кто-то очень долго не мылся.

Впрочем, этим кем-то вполне мог оказаться и я сам.

Над головой были не ветки и не серое небо Тайги, а доски. Оструганные не слишком гладко, зато уложенные грамотно — стык в стык. И некоторое время я просто лежал и смотрел на них, пытаясь сообразить, где именно оказался — и каким образом.

Откуда-то пробивались звуки. Шаги, приглушенные голоса, редкий скрип, и где-то совсем рядом — мерный стук, будто работали топором или молотком. Где бы я ни был, снаружи уже наступил день… Нет, скорее утро — лучи солнца ложились косо, цеплялись за край подоконника и ползли по полу прямо к моим ногам, укрытым одеялом.

Вокруг — стены из толстых бревен, между которыми кое-где торчали клочки высушенного мха. Небольшая комната, простая и без излишеств: ни ковров, ни даже хоть каких-то занавесок — только моя кровать и шкаф в углу, явно сколоченный прямо здесь из каких-то обрезков. Все как положено обычной избе.

Знать бы только, где эта самая изба стоит.

Я попытался повернуть голову. Получилось не сразу — сначала перед глазами поплыли разноцветные круги, будто даже такое крохотное движение вдруг стало для меня немыслимо сложным. Мир качнулся, но не развалился, и уже через несколько секунд стало чуть легче.

Особенно когда я понял, что не один в комнате.

Елена сидела в кресле. Точнее, спала, свернувшись калачиком под шерстяным одеялом, подтянув ноги и уткнувшись щекой в край спинки. Темные волосы растрепались, часть прядей упала на лицо, и в таком виде она нисколько не напоминала княжну, блиставшую на приеме у императора. И превратилась в самую обычную девушку, которая невесть сколько не ложилась отдохнуть.

Но стоило мне чуть шевельнуться, как ее глаза открылись. Без заминки, без растерянности — будто Елена все это время только и ждала, когда я приду в себя.

— Очнулся… — тихо сказала она.

И, поднявшись из кресла, одним прыжком махнула к кровати и обняла меня — быстро, с неожиданной силой прижавшись щекой к плечу. Однако тут же отстранилась, села ровно и уже через мгновение снова держала себя в руках.

Как и подобает воспитанной барышне благородных кровей — только в уголках глаз едва заметно блеснули крохотные слезинки.

— Вот уж не ожидал увидеть тебя, — кое-как проговорил я. — В смысле — первой.

Голос прозвучал хрипло и как-то чуждо, будто я не пользовался связками так давно, что они уже слегка успели подзабыть привычную работу и сейчас слушались с трудом, через силу.

— Ну, вообще-то здесь побывали все, — улыбнулась Елена. И тут же уточнила: — Все, кого пустили. Твои сестры, дядя, профессор…

Я молча кивнул. Тело было ватным, чужим, но при этом… целым. Никакой боли, только слабость — глубокая, вязкая, как после долгой болезни.

И ещё что-то под кожей, едва уловимое — эхо чужой силы.

Маны в меня влили целое море. Причем не один человек. Полине, Воскресенскому и еще Матерь знает кому пришлось изрядно поработать Даром, чтобы я очнулся в этой избушке, а не отправился на встречу с отцом и прочими славными предками.

Впрочем, куда больше подробностей лечения меня почему-то интересовало другое.

— Побывали все, — задумчиво повторил я. — Но только ты осталась.

— Ты спас мне жизнь, — Елена чуть склонила голову. — Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

Голос у нее был ровный и даже чуть прохладный — почти деловой. Но той ледяной отстраненности, что разделяла нас со встречи на приеме в Орешке, уже не осталось. Все стало почти как прежде.

Видимо, для этого мне надо было почти отправиться на тот свет — и вернуться обратно.

Я попытался приподняться. Руки отозвались неохотно, и мир снова качнулся.

— Тихо. Давай помогу. — Елена тут же оказалась рядом, обняла меня за шею, подставила плечо, помогая сесть — и снова заулыбалась. — Пахнет от тебя, если честно, не очень.

— Непременно помоюсь, — буркнул я. — Но чуть позже. Для начала бы разобраться, что со мной случилось.

Последнее, что всплывало в памяти — херувим. Огромное тело с раскинутыми на земле крыльями, уже безжизненное, но все еще давящее одним своим присутствием. Молот в руках. Рана в могучей груди твари.

И луч, бьющий из раны прямо в меня — яркий, слепящий. Поток чужой силы, от которого воздух дрожал, как над раскаленным железом, а мокрый мох под ногами вспыхивал тусклым злым огнем — будто сама Тайга не знала, что ей делать с таким количеством аспекта.

И дальше — ничего. Пустота.

— Когда меня вообще притащили сюда? — Я поморщился — даже попытка порыться в памяти заставляла виски пульсировать. — И сколько я так провалялся?

— Двое суток, — вместо Елены вдруг отозвался голос от двери. — Вас привезли в крепость позавчера утром, друг мой.

Я повернул голову. На пороге стоял Воскресенский — хмурый и сосредоточенный, в том же сюртуке, что был на нем в нашу последнюю встречу здесь — будто и вовсе не уезжал из крепости. Но его взгляде было не только беспокойство — куда больше в нем оказалось живого и жадного любопытства. Старик профессор смотрел на меня так, словно перед ним лежал не человек, а редкая задачка, неожиданно решившаяся сама собой — и теперь оставалось понять, как именно.

— В крепости?.. — Я в очередной раз огляделся по сторонам. — Почему не домой, в Гром-камень?

— Боялись не довезти. — Профессор шагнул в комнату, на ходу отряхивая рукав от налипшей древесной стружки. — Когда меня позвали, вы… Должен сказать, Игорь Данилович, вы были похожи на покойника. Пульс почти не прощупывался.

Я мрачно усмехнулся. Двое суток — и хорошо, что вообще очнулся. Аспект херувима приложил меня куда основательнее, чем его сияющий меч.

По странной иронии мертвая тварь оказалась куда опаснее живой.

Я медленно сел — уже сам, без помощи. Ладони уперлись в край постели, руки заныли, но выдержали. Тело все еще казалось чужим, словно собранным заново из не самых подходящих деталей, но хотя бы перестало спорить с любой попыткой двинуться — и кое-как подтянулось, устраивая меня повыше на подушке.

— Что со мной случилось? — спросил я, на секунду прикрывая глаза, чтобы не уплыл потолок.

— Увы, полностью объяснить это я пока не в силах… Однако вас можно поздравить. — Воскресенский сделал короткую паузу, улыбнулся одними уголками рта — и закончил: — Со следующим магическим рангом.

— Выше первого? — Я приподнял бровь. — Вот уж не думал, что…

— Да, друг мой. Если я хоть что-то смыслю в способностях Одаренных, вы теперь Магистр с высшим аспектом Эфира.

Я прислушался к себе. Не к телу — там пока было пусто и глухо — а глубже.

Похоже, старик не ошибся: под слабостью, под вязкой тяжестью уже собиралось что-то новое. Пока еще едва ощутимое и непривычное, как одежда с чужого плеча, но совсем не похожее на рану или пустоту. Синапсы, проводящие ману, перегорели — и теперь отрастали заново, куда крепче, чем прежде — как мышцы после тренировки с весом.

Который едва-едва оказался мне по силам. Умирая, херувим отсыпал магии с избытком — не спрашивая, сколько я вообще могу унести.

— Хотел бы я знать наверняка, откуда взялся этот аспект, — задумчиво проговорил Воскресенский, поглаживая бородку и не сводя с меня взгляда. — Впрочем, догадаться несложно: вы забрали его у упокоенного… существа. Подобного я раньше не встречал, но, признаться, в последние месяцы многое происходит впервые. Само появление тварей вроде бесов и херувимов означает, что магия Тайги вышла за привычные науке границы. И Одаренные — разумеется, лишь те, кому по силам принять столь могучую энергию — теперь способны добывать ее прямо в бою — а не развивать годами, как это приходилось делать мне.

В голосе профессора на мгновение прорезалось что-то похожее на зависть. Действительно, я всего за каких-то двое суток одолел ступень магической силы, на который сам он потратил полжизни, если не больше — но что-то подсказывало, что старик вряд ли пожелал бы поменять со мной местами.

Легкий путь вряд ли кажется таким уж легким, если не забыть учесть, что тебя могут просто не довезти до ближайшей избы.

— А сам херувим? — Я поморщился, снова возвращаясь мыслями к огромному телу с раскинутыми крыльями. — Он?..

— Да. Мы сохранили тело существа, — кивнул Воскресенский. — Насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах.

— В таком случае, я должен на него взглянуть. — Я кое-как перевалился на бок и сбросил ноги на пол. — Вы не могли бы велеть подать одежду, Дмитрий Иванович? Не думаю, что мне стоит идти на улицу в исподнем.

— Лежи! — Елена, до этого молчавшая, вдруг нахмурилась и уверенно, почти властно опустила ладонь мне на плечо. — Тебе ещё рано вставать.

— Напротив — сейчас как раз самое время. — Я с ухмылкой покачал головой. — Пусть видят. Наверняка по всему Пограничью и так гуляют слухи, что князь Костров при смерти. Или уже умер.

Елена чуть поджала губы, но спорить не стала. Воскресенский коротко кивнул и вышел распорядиться, оставив за собой скрип двери.

Одежду принесли быстро. Я натягивал ее сам — медленно, с паузами, иногда замирая, чтобы унять дрожь в руках. Пальцы слушались уже лучше, но до прежней легкости движений было еще далеко. Самая обычная ткань казалась тяжелой, а пряжка ремня и вовсе весила, как кузнечный молот, но от трости, предложенной профессором, я все же отказался.

Не хватало еще князю появиться перед своими людьми немощной развалиной.

Во двор я вышел не сразу — задержался на пороге, давая глазам привыкнуть к свету. Воздух оказался неожиданно прохладным и пах не только дымом, но и сырой землей, свежеспиленным деревом, железом, бензином и чем-то съестным.

Жизнью.

Я шел — медленно, без спешки, чувствуя, как с движением возвращается и сила. Каждый шаг отдавался в ногах глухой болью, но это была не недуг и не рана — а то, что уже скоро станет и оружием, и могучей броней.

Я будто надел новый доспех из металла вдвое толще прежнего. Пока еще слишком тяжелый, но стоит окрепнуть — и станет в самый раз.

Гридни и вольники провожали меня взглядами. Кто-то замедлял шаг, кто-то отрывался от работы, а кто-то лишь косился, делая вид, что занят — но смотрели все. И чем дальше я шёл, тем отчетливее ощущал, как напряжение, висящее над крепостью, уходит, растворяясь где-то среди сосен за частоколом.

Выглядел я наверняка не слишком здоровым, однако даже простые смертные, лишенные Дара, улыбались и кивали. Не зная, что именно изменилось, но ощущая грозную и тяжелую мощь, которая понемногу прорастала где-то глубоко внутри усталого и еще слабого тела.

И можно было не сомневаться — уже через час-другой даже в Новгороде будут знать последние вести.

Князь Костров жив. И стал еще сильнее, чем прежде.

* * *

Соседняя изба встретила нас холодом. Ту часть, которую Воскресенский с учениками в свое время отвоевали под лабораторию, явно не топили — и правильно: иначе от того, что лежало внутри уже двое суток, тянуло бы таким ароматом, что во всей крепости стало бы нечем дышать.

Я переступил порог и на мгновение задержался, давая глазам привыкнуть к полумраку. Под сапогом тихо скрипнула доска. Воздух вокруг стоял неподвижный и сыроватый, с примесью чего-то металлического — будто в нем все еще витали остатки чужой силы.

Херувим занимал почти все помещение. Здесь, под крышей, он казался ещё больше, чем, в Тайге. Огромное тело лежало на дощатом полу, раскинув крылья до самых стен — подходящего стола для него не нашлось. Но теперь, без движения и без полыхающего огнем взгляда, в нем куда сильнее проступало человеческое — будто смерть каким-то образом сумела выгнать все чуждое, оставив только основу.

То чем тварь была до того, как ее изменил высший аспект — страшный подарок Тайги.

Я медленно обошел херувима сбоку. Кто-то потрудился закрыть ему глаза, и теперь лицо казалось спокойным, почти умиротворенным. В нем не осталось ни ярости, ни той странной пустоты, что я видел в бою — только усталость и облегчение.

Как у самого обычного человека, который слишком долго нес непосильный груз и, наконец, смог его сбросить.

Но если с лица херувима злоба ушла насовсем, в руках ее еще было предостаточно. Они все так же бугрились гигантской мускулатурой, а правая до сих пор сжимала рукоять меча. Побелевшие пальцы сомкнулись намертво, и клинок словно уходил прямо в ладонь. Не металл, не кость — что-то другое. Я наклонился чуть ближе, пытаясь разглядеть, где проходит граница, разделяющая неведомый материал и плоть херувима.

Но так и не смог.

— Все верно, друг мой, — негромко сказал Воскресенский, подходя ближе. — Клинок — органическая ткань. Не просто оружие — а часть тела этого… несчастного.

— Матерь милосердная… — выдохнула Елена. Она всё-таки сделала шаг внутрь, но остановилась почти сразу, глядя то на меч, то на лицо херувима. — Это растет прямо у него из руки? Вы хотите сказать?..

— Полагаю, да. — Воскресенский склонил голову. — Перед нами бывший человек. Как и в случае с бесами. Только здесь процесс шел… скажем так, несколько иначе.

— Это… Это Федор — так его звали. Вольник. Пропал в начале февраля.

В тени у стены сидел Гусь. Я не сразу его заметил — парень устроился на табурете, ссутулившись и почти сливался с полумраком. То ли караулил херувима от лишних глаз, то ли просто ждал чего-то.

Может, ответов — которых не было ни у меня, ни у профессора.

Поймав мой взгляд, Гусь помедлил, но потом все же встал и шагнул ближе — осторожно, будто подходил к спящему, который может в любой момент открыть глаза.

— Мы думали, его упыри в Тайге сожрали — а оно вон как вышло… Даже лицо совсем другое стало, ваше сиятельство — мы Федора только по шраму и узнали. — Гусь протянул руку, но не коснулся, только указал: — Вон тут шрам. Маленький такой, треугольный — штыком ткнули когда-то. Вот сюда.

Я проследил за его жестом. На гигантском плече действительно виднелся крохотный след — почти исчезнувший, но всё ещё узнаваемый. Когда-то оставленный на руке втрое меньше.

Неудивительно. Если Хаос и Смерть десятки — а может, и сотни лет — меняли людей по своему усмотрению, почему бы этим не заняться и еще одному высшему аспекту? Тайга защищалась, как умела.

И, похоже, начала наделять магией не только животных. Вот только никакой благодатью это не было — перед нами лежал не крылатый небесный воитель, а тварь, порожденная магией Тайги. Такая же, как Султан, которого приручил Боровик — разве что наделенная запредельной мощью.

— А я-то думал — это посланник Праматери.

Гусь протяжно вздохнул, и в его голосе на мгновение прорезалось то ли разочарование, то ли досада. А может, и вина — наверняка парень до сих пор казнил себя за тот дурацкий выстрел.

Особенно после того, как я двое суток лежал без движения.

— А оно вон как оказалось, — закончил он — и отступил на пару шагов.

— Матерь не меняет своих созданий в угоду войне с нечистыми силами.

За спиной раздался голос — негромкий, но чистый и звонкий, как хрусталь.

Я обернулся. Сестра Илария стояла в дверях. Свет из-за ее спины ложился на пол узкой полосой, и на мгновение показалось, будто это она принесла его с собой.

Послушница почти не изменилась: та же прямая осанка, тот же спокойный взгляд. Разве что кожа стала чуть смуглее, будто за эти дни Илария успела поймать ещё немного солнца. В крепости поставили сруб под храм и вовсю возились с будущим лазаретом, и она уже давно перебралась сюда, за Неву.

И, скорее всего, была рядом — пока я лежал в соседней избе, балансируя на грани между жизнью, смертью и кое-чем еще страшнее.

Илария шагнула внутрь, приблизилась к распростертому на полу огромному телу и остановилась. Ее взгляд скользнул по крыльям, по мечу — и задержался на лице. В глазах не было ни страха, ни отвращения — только сочувствие и тихая скорбь по человеку, которым это существо когда-то было.

— Коверкать создания Матери — удел тех, кого мы никогда не назовем друзьями, — спокойно продолжила она.

— Коверкать? Боюсь, речь скорее об эволюции, сестра. — Воскресенский негромко кашлянул, поправил очки и нахмурился. Недовольно и почти сердито, будто слова послушницы чем-то задели его лично. — Да, процесс ускорен в тысячи раз, но сам по себе вполне естественный. И не стоит искать в нём чью-то злую волю или особый смысл.

Илария перевела на него взгляд — спокойный и теплый. Так обычно матери, обладающие безграничным терпением, смотрят на упрямых подростков — хоть профессор и был чуть ли не вчетверо старше.

— Во всем и всегда есть смысл, ваше сиятельство. И всегда есть воля, — тихо сказала она. И повернулась ко мне. — Вы могли умереть, князь — но выжили. И обрели необычную силу — и я вижу в этом нечто большее, чем просто счастливая случайность.

— И что же?

— Предназначение. — Илария едва заметно улыбнулась. — Но о нем вам лучше поговорить с матушка Серафимой.