— Ну-ка все за деревья, — проворчал я. — Если уж сударям летунам охота друг друга поубивать — милости прошу!

Повторять не пришлось. Вольники дернулись почти одновременно — кто влево, кто вправо. Краснолицый нырнул за кривую ель и тут же припал к стволу, вжимаясь плечом в кору так, будто хотел в нее врасти. Молодой с перевязанной рукой отступил на пару шагов назад, выбрал дерево потолще и присел, удерживая ружье у бедра, но при этом не сводя глаз с поляны.

Седой ушел дальше всех — обогнул кустарник и замер, перехватив «холланд» обеими руками. Ни суеты, ни лишнего движения — только внимательный, цепкий взгляд. Гусь на мгновение замешкался, словно разрываясь между страхом и любопытством, но все же юркнул за сосну рядом со мной и пригнулся, высунувшись ровно настолько, чтобы не потерять происходящее из виду.

Я тоже не стал геройствовать — укрылся за стволом и продолжил наблюдать. Сердце билось ровно — разве что чуть быстрее обычного. Не от тревоги — опасаться нам пока было нечего — от предвкушения.

Слишком уж необычное зрелище намечалось.

Бесы шли низко — всего в нескольких метров над деревьями, почти касаясь крон кончиками крыльев, и от каждого неторопливого взмаха по верхушкам елей пробегала волна, будто лес вздыхал под ними. Ветви гнулись, хвоя осыпалась, и даже сам воздух дрожал от глухого и тяжелого гула.

Огромные темные силуэты двигались не спеша. Вальяжно и обманчиво-сонно, словно не готовились к схватке, а просто решили прогуляться над Тайгой — и вдруг разделились. Без ворчания, без переговоров, в абсолютной тишине — будто читали мысли друг друга.

Один чуть замедлился и почти завис в воздухе. Движение далось непросто: огромные крылья гулко рассекали воздух, работали с напряжением, на пределе сил — я даже отсюда видел, как под грубой чешуйчатой шкурой на груди ходят могучие мышцы. Этот бес оказался покрупнее убитого: шире в плечах, тяжелее, с грубой и угловатой рогатой мордой, в которой уже ничего не напоминало человека.

Второй останавливаться не стал — наоборот, сложил крылья и рухнул вниз, на лету заваливаясь набок и скрываясь за деревьями. Но лишь на мгновение — исчезнув, он тут же появился уже на краю поляны. Промчался в метре над мхом и прошлогодней травой, почти сливаясь с собственной тенью — и налетел на застывшего изваянием херувима.

Почти налетел.

Когда между ними оставалось несколько шагов, неподвижная фигура вдруг ожила. Херувим крутанулся на месте с такой скоростью, что огромные крылья на мгновение размазались в воздухе, как пятна света. Перехватил оружие двумя руками — и рубанул.

Удар вышел короткий, почти без замаха, но такой силы, что воздух словно нарочно расступился, чтобы не мешать разгону клинка. Я услышал глухой хруст, и бес отлетел в сторону, кувыркаясь по земле.

И в тот же миг по глазам резанул свет — такой яркий, что стало больно. Он не просто сиял, а давил — почти физически, будто вдруг приобрел вес и плотность. Даже сквозь веки пробивались вспышки — резкие, как удары. Я прикрыл лицо, щурясь, а остальные и вовсе зажмурились, шумно выдыхая. Для простых смертных — гридней и вольников — вид боевой ипостаси херувима оказался невыносимым.

Похоже, он потратил не так много сил на предыдущую схватку — и теперь снова наливался тяжеловесной и грозной мощью незнакомого мне аспекта. Огромное тело искрилось, переливаясь, будто где-то внутри него бился раскаленный поток. Ни следа усталости не осталось: крылья расправились во всю ширь, перья встрепенулись, выравниваясь, а меч полыхнул так, будто его клинок сутки пролежал в горне с первородным пламенем.

Даже воздух вокруг него изменился — стал плотнее и тяжелее.

Но если людей такая сила почти швырнула на колени, бесы явно не впечатлились. Тот, что получил удар, уже поднимался, ворочаясь и рыча, а второй рванул вперед и вниз, на лету выдыхая из пасти раскаленную струю. Алое пламя хаоса с низким, вибрирующим гулом устремилось к земле, срезая попавшиеся на пути ветки.

Но херувима там уже не было. Он взмахнул крыльями, разметав по поляне пыль, сухую траву и собственные перья — и взмыл вверх. Резко, почти без усилия, словно тяжесть для него вдруг утратило всякое значение. Второй плевок встретил огненный меч, и пламя, способное прожечь бревенчатую стену чуть ли не насквозь, не причинило оружию ни малейшего вреда — оно просто разошлось в стороны раскаленными брызгами, как струя воды от камня.

А третий раз бес ударить уже не успел — херувим сам атаковал в ответ. Метнулся вперед, хлопнув крыльями. Не полетел — мелькнул и появился уже прямо перед противником, сияя и занося огромную руку с мечом.

Влажный хруст плоти я услышал даже отсюда, с края поляны, и во все стороны полетели искры, перья, сгустки густой темной крови и все, что херувиму с бесом удавалось оторвать друг от друга. Первый продолжал орудовать клинком, зато у второго имелся полный набор зубов и когтей, способных вскрыть стальную кирасу, как банку с консервами. Даже после полученного бесом удара силы были почти равны.

Вмешалось везение: огромные крылатые фигуры — темная и светлая — на мгновение застыли в воздухе, цепляясь друг за друга, но когда тяжесть окончательно взяла свое, и они рухнули в мох — херувим оказался сверху.

И поспешил закрепить успех: схватил противника за место, где когда-то была шея, стиснул и несколько раз с силой приложил затылком об ствол поваленной ели. Древесина глухо отзывалась на каждый удар, кора трескалась и слетала ошметками, а под ними проступала свежая, влажная сердцевина, уже перемешанная с густой темной кровью. Бес дергался, скреб когтями по мху, пытался вывернуться, но херувим держал мертвой хваткой, не давая ни единого шанса освободиться.

Огромная фигура на на мгновение замерла, выверяя удар — а потом отвела руку и вогнала сияющий меч в грудь врага. Клинок вошел с влажным и тяжелым звуком, словно рассекал не плоть, а размокшее дерево, и свет от него на миг вспыхнул ярче, озаряя поляну резким, почти нестерпимым сиянием. Бес дернулся всем телом, выгнулся, в последний раз судорожно ударил крыльями, раскидав по сторонам обломки веток — и обмяк, безвольно оседая под навалившимся сверху весом.

Но к херувиму уже устремился второй. Он рванул вперед, на ходу опускаясь на четвереньки и выкидывая из-под когтей комки грязи и клочья прошлогодней травы. Бес мчался, почти стелясь по земле, разгоняясь с каждым шагом, и даже отсюда было видно, как напряглись мышцы под кожей и сжались когти, уже готовые рвать и кромсать.

Никакой осторожности, никакого расчета — только злая, упрямая ярость. И бес успел: налетел прежде, чем херувим развернулся, и врезался в него всей массой, опрокидывая на землю. Острые когти вонзились в спину, ломая перья и оставляя на бледной, почти белоснежной коже глубокие борозды.

Херувим дернулся, пытаясь сбросить назойливую тварь, вцепившуюся в спину. Крылья раскрылись во всю ширь, мышцы вздулись буграми, но бес держал крепко. Заверещал, вжался, впился когтями, повис на огромном противнике, цепляясь всеми конечностями, и даже когда тот протянул свободную руку и поймал его за плечо, извернулся и ускользнул, лишь сильнее разрывая плоть.

Гигант с мечом весил чуть ли не вдвое больше, в нем кипела сила, способная крушить и жечь, зато бес двигался быстрее, яростнее, бил коротко и зло, не давая ни секунды на передышку, и еще немного — еще пара таких рывков, еще несколько точных ударов — и даже сияющая мощь херувима могла бы не выдержать.

И он проиграл бы, не вмешайся в битву крылатых титанов само провидение.

Которому по неведомой мне причине было угодно избрать своим орудием Гуся. Не знаю, что взбрело парню в голову, но вместо того, чтобы сидеть тихо, он вдруг вскочил, выругался и, вскинув штуцер, выстрелил. Пуля ударила бесу в бок и отлетела, но за ней тут же последовала вторая — промахнуться с такого расстояния было почти невозможно.

Обычный калибр едва ли мог навредить твари с аспектом Хаоса, но дело свое сделал: бес на мгновение отвлекся, взревел и обернулся, выискивая глазами бестолкового человечка, посмевшего вмешаться в поединок властелинов неба над Тайгой.

Ослабил хватку. Лишь на мгновение — но херувиму этого хватило.

Он дернулся всем телом, стряхнул с себя противника и развернулся. Клинок в его руке вспыхнул, описал короткую дугу и вошел в плоть, почти не встретив сопротивления. Бес снова заверещал, выгнулся, попытался ударить крылом, но навредить врагу уже не сумел. Второй удар меча пронзил его насквозь — и тварь, наконец, упокоилась.

На поляне стало тихо. Так, что я вдруг услышал, как потрескивают угольки на обожженной коре сосны в десятке шагов, На землю медленно оседал пепел, и где-то в стороне лениво стекала по стволу капелька расплавленной смолы. Воздух дрожал от жара, пах гарью и кровью, и даже ветер будто не решался пробраться сюда, обходя поляну стороной. Никто не шевелился — ни мы, ни мертвые твари, ни та, что осталась в живых.

А потом огромная крылатая фигура медленно повернулась.

— Я из тебя суп сварю, пернатый, — пробормотал я, покосившись на Гуся. — Если выживем.

В глазах херувима не было даже самого крохотного отблеска мысли — только пламя. Воплощенная ярость Тайги, готовая уничтожить все, что хоть немного напоминает чужаков. Не человеческий гнев, а абсолютная, раскаленная ненависть существа, которое было создано лишь для одной цели — нести смерть.

Херувим шагнул вперед, и земля отозвалась глухим толчком.

— Ложись! — рявкнул я.

Пылающий меч с гулом рассек воздух, и от него веером разошлась сияющая волна. Она прошла через поляну, срезая все на своем пути: кусты легли, как под косой, молодые деревца переломило у основания, а у старых стволов по сторонам сорвало кору длинными лоскутами. Я краем глаза успел заметить, как ствол «холланда» Седого отлетел в сторону дымящейся железкой — тот не успел убрать оружие, и пламя херувима рассекло сталь, как тонкую веточку.

Четыре фигуры швырнуло в мох, но я выставил локоть, принимая удар на Щит.

По руке будто ударили кувалдой — глухо, тяжело, с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Щит задрожал, брызнул искрами во все стороны, но выдержал. Я устоял — и почти сразу ответил. Без раздумий, выстреливая тем, что уже висело на кончиках пальцев: Зарницей, Факелом и Красной Плетью. Заклинания легли точно, одно за другим, хлестнули в грудь и плечи херувима, вспыхнули, разрывая воздух…

И не сделали ничего. Свет только ярче заиграл на бледной коже, будто впитывая удар. Ни следа раны, ни даже заминки.

Базового аспекта, пусть и развитого до целого первого ранга, для такой твари явно оказалось недостаточно. Херувим взмыл вверх почти без усилия — тяжелое тело оторвалось от земли одним мощным взмахом крыльев, и уже в следующую секунду его глаза вспыхнули. Два луча ударили вниз — плотные, ослепительно-белые, с низким вибрирующим гулом, от которого заложило уши.

Больше всего это напоминало тяжелую лазерную пушку — и лупило немногим слабее. От первого «выстрела» я ушел в сторону, скользнув по мху подошвами ботинок, но второй пришлось встречать уже Щитом.

Точнее, сразу парой Щитов. Не так давно Горчаков научил меня хитрому фокусу — работать в два слоя, не полагаясь на одну стихию. Первым вспыхнул Огненный круг, привычный и жесткий, а под ним тут же развернулось мягкое, текучее пламя аспекта Жизни.

И именно оно-то меня и спасло: лучи херувима прошили огонь в одно мгновение, будто его и не было, но второй щит не стал держать удар — Жизнь просто рассеяла его, разорвав на сотни тонких нитей. Удар разошелся в стороны, пронзая кусты, деревья, и мох. Чужая магия с шипением прожигала все, до чего смогла дотянуться, но меня так и не коснулась.

Видимо, это и взбесило херувима окончательно.

И я в первый раз услышал его голос. Если до этого тварь сражалась молча — в отличие от бесов — то теперь вдруг решила закричать. Звук вырвался наружу — низкий, тяжелый, будто его выдавливали из огромной груди силой, прямо сквозь слишком толстые, уже нечеловеческие связки.

Ни слов, ни даже намека на речь — скорее это напоминало вопль младенца, изуродованного и увеличенного в сотню раз неведомой волей. Одни гласные, протяжные и ломаные — сам воздух не выдерживал их мощи. Они дрожали, наслаивались друг на друга и уходили в резонанс — жуткий, почти потусторонний звук, от которого дрожала даже земля под ногами

Херувим хлопнул крыльями и обрушился на меня сверху, не снижая скорости. Не атаковал — падал, как снаряд, вкладывая в удар всю ярость и весь вес в три с лишним сотни килограмм. Я едва успел перехватить Крушителя и шагнуть вперед, навстречу, чтобы не дать твари набрать полный разгон.

Мы столкнулись почти у самой земли. Фехтовать херувим, конечно же, и не пытался: ни стойки, ни выверенных движений — только запредельная мощь и ярость, белая и ослепительная, как сам свет. Каждый удар — прямой, тяжелый, способный переломить кость или разорвать сталь. Клинок в его руке свистел, рассекая воздух, и каждый взмах оставлял после себя горячий след, от которого вспыхивали мох и трава вокруг.

Я уходил, блокировал — тут же отвечал. Крушитель гудел в руках, принимая удары и отдавая их обратно, и с каждым столкновением земля под ногами все больше превращалась в раскаленное месиво. Где-то за спиной кричали, гремели выстрелы, но я их почти не слышал — весь мир сузился до одной точки — там где молот встречал клинок из неведомого материала.

Херувим давил. Силой, весом, яростью и ростом в полтора раза выше моего. Каждый удар приходилось гасить всем телом, уходить в сторону, скользить, чтобы не принять его напрямую. Но этой первозданной мощи я мог противопоставить то, чего было у твари, лишь недавно порожденной Тайгой.

Умение. И опыт тысячи подобных схваток — и из этой жизни, и из прежней.

Когда очередной взмах прошел мимо, я отступил еще на пару шагов, крутанулся на месте — и со всей силы швырнул Крушителя херувиму в грудь. Такого он явно не ожидал — пошатнулся, взмахнул крыльями, пытаясь удержать равновесие.

Но не успел.

Я протянул руку — и Крушитель рванул обратно и лег мне в ладонь. Без задержки, без усилия, даже без приказа — будто сам только этого и ждал. Чары, заключенные в кресбулате и стали, вспыхнули первородным пламенем и сердито загудели, готовясь обрушиться на огромного противника.

Я хотел ударить клювом, загнутым шипом, чтобы наверняка пробить грудь насквозь, но не успел развернуть молот как следует — удар пришелся боком боевой части.

Но и этого хватило. Ребра — или что там у было под кожей у херувима — с хрустом треснули. Я почувствовал, как поддается сопротивление, как ломается что-то внутри тела твари, и оружие уходит глубоко в плоть.

Херувим дернулся. Не резко — будто с запозданием, как если бы боль от раны дошла до него не сразу. Клинок приподнялся, пытаясь достать меня хотя бы напоследок, но тут же рухнул вниз, ткнувшись гаснущим острием в землю и повиснув рукоятью в огромной руке — даже умирая, тварь так и не разжала пальцы.

Я отступил. Херувим попытался шагнуть следом — и не смог. Огромное тело осело на мох, тяжело, с глухим звуком, и крылья расползлись по сторонам, подминая траву и ломая ветки.

Свет погас не сразу. Сначала померк, словно его просто убавили, потом дрогнул и начал уходить, втягиваясь куда-то внутрь — в рану на груди, в борозды, оставленные когтями бесов, в саму плоть херувима. Последними потухли глаза, и в этом угасающем свете не было уже ни ярости, ни движения — только пустота и почти человеческая усталость.

И облегчение — будто остатки души в измененной аспектом твари сами радовалось, что все закончилось.

Тишина после боя навалилась сразу — тягучая, вязкая, почти оглушающая. Где-то еще потрескивал огонь, догорали ветки, и медленно оседал на землю дым, но все это казалось далеким и неважным. Я стоял, глядя на поверженное тело, и только сейчас начал по-настоящему чувствовать, как гудят руки, как ноют суставы после принятых ударов и как тяжелеет дыхание — запоздало, будто измученное тело только сейчас решило спросить за все, что в драке выписало авансом.

Седой первым нарушил тишину — хрипло выдохнул, рукавом вытирая пот со лба. Вольники осторожно поднялись, оглядываясь по сторонам, словно ожидали, что из леса вот-вот выскочит еще одна тварь. А Гусь… Гусь стоял и смотрел на поверженного херувима, широко раскрыв глаза и не мигая.

— Это… мы его?.. — выдавил он, не отрывая взгляда от тела.

— Мы, — ответил я. — В следующий раз сначала думай, потом стреляй. Или в суп.

Голос прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри еще гудело от боя. Злости не было — только усталость и напряжение. Я сделал шаг назад, потом еще один, машинально увеличивая дистанцию, будто это еще могло иметь значение.

Отойти получилось — а вот уйти не вышло.

Неведомый аспект не исчез. Я почувствовал его раньше, чем увидел. Не как у бесов — не тяжелым, бурым потоком, который разливается по земле и тянется к ближайшему Одаренному — а иначе.

Свет вырвался из тела херувима узким лучом — прямо из раны, оставленной Крушителем. Не рассеянный, не расползающийся, будто уже заранее прицелился прямо в меня и все это время готовился сорваться с привязи и ударить.

Кто-то вскрикнул. Кажется, краснолицый вольник. Молодой выронил ружье и зажмурился, прикрывая лицо рукой. Седой что-то рявкнул — коротко, резко, но я уже не разобрал слов.

Свет ударил. Не обжег, не отбросил — просто вонзился в грудь раскаленной иглой и прошел сквозь меня, не встречая сопротивления. На мгновение показалось, что я перестал чувствовать тело — руки, ноги, даже дыхание. Только этот поток и гул, от которого закладывало уши.

Деревья вокруг затрещали. Где-то лопнула кора, с хрустом сломалась ветка, и Крушителя вырвало из руки и швырнуло куда-то в сторону. Жар, от которого горело все вокруг, разливался и под кожей. В груди, в плечах, под ребрами, там, где только что прошел свет, и от этого становилось… слишком.

Слишком ярко, слишком громко, слишком много.

Последнее, что я увидел — как под ногами вспыхнул мох.

А потом все исчезло.