— Ничего себе автомобилия, ваше сиятельство. В ней и сидеть-то страшно — не дай Матерь испачкаю чего.

Краснолицый вольник явно боялся даже прикоснуться к обивке. И каждый раз, когда трофейный Годуновский внедорожник подпрыгивал на ухабах, принимался тревожно осматриваться, не зацепил ли ненароком чего дорогого и важного. И от этого, конечно же, ерзал только сильнее, будто ему было тесно.

Хотя места хватало на всех. Молодой вольник с перевязанной рукой, сидевший рядом, выглядел не в пример спокойнее. Может, нервничал не меньше — шутка ли, прокатиться в Тайгу с самим князем Костровым, да еще и по делу — но уж точно не дергался. Молчал и смотрел вдаль сквозь стекло, придерживая здоровой рукой ствол ружья.

Седой устроился за задними сиденьями, в кузове. Хмурый, сосредоточенный — и, судя по тому, как он морщился всякий раз, когда Гусь вспоминал очередную подробность про огромного мужика с сияющим мечом, особой веры в херувимов и им подобных у него так и не появилось.

Но Седой молчал. То ли не хотел спорить, то ли просто рассудил, что за Невой встречается всякое — включая крылатых трехметровых людей с бородой. И даже если не встречается, любая поездка за частокол — дело серьезное.

Тайга шутить не любит.

— А ты не пачкай, — усмехнулся Гусь, развернувшись к краснолицему. — Всего и делов-то.

Парень устроился рядом с мной на пассажирском сидении, и теперь поглядывал на товарищей сверху вниз. Будто хотел напомнить: я, может, тут и самый младший, зато целый княжеский гридень — это вам не какой-то там вольный искатель. Даже снарядился Гусь так, словно собрался на войну, а не просто прокатиться по лесу в хорошей компании: штуцер между колен, револьвер на одном боку, короткий меч в ножнах — на другом. Не взял он разве что трофейную броню, снятую зимой с одного из «черных» — видимо, сообразил, что выпендреж выпендрежем, а без надобности лучше не шуметь.

Дорога от крепости Боровика шла вверх по течению Черной. Колея в подмерзшей за ночь земле, которая к полудню наверняка превратится в кашу, тянулась на север. Несмотря на пижонский характер и полтонны с лишним брони под обшивкой, внедорожник Годунова и в таких условиях не спасовал. Даже по ухабам шел ровно и мягко, а подъемы штурмовал не хуже дядиного «козлика», загребая грязь полным приводом.

Ехали мы уже минут сорок. Краснолицый вольник за это время успел дважды стукнуться макушкой о потолок и один раз чуть не сел на колени соседу. Молодой с перевязанной рукой терпел молча. Зато Седой за их спинами, кажется, вообще не шевелился — только перехватывал свой «холланд», когда тот начинал греметь по кузову.

— Вот здесь остановите, ваше сиятельство. — Гусь вытянул руку, указывая. — Дальше пешком. А то мало ли чего.

Я притормозил и заглушил мотор. Потом приоткрыл дверцу и, не опуская ботинок в мох, прислушался. Вокруг царила тишина — если не считать тихого пощелкивания остывающего двигателя под капотом и негромкого журчания где-то слева. Если верить карте, Черная здесь превращалась чуть ли не в ручей, но ни скорости, ни напора не теряла, и все так же звенела между камней в полусотне шагов от машины.

— Проехали-то всего ничего, — нахмурился я. — Это так близко ваш херувим подобрался?

Никто не ответил. Краснолицый покосился на товарища, тот — на Гуся, а Гусь — на Седого. И все дружно предпочли отмолчаться — говорить тут, видимо, было нечего и незачем.

Выбравшись из машины, вольники сразу огляделись — привычка, вбитая Тайгой. Молодой чуть сдвинул брови, будто ему что-то не понравилось, и не спешил убирать ружье на ремень за спину. Хотя все выглядело как обычно: хвойный лес, темные стволы, мох. Разве что фон давил — ровно, настойчиво, как обычно и бывает, когда забираешься далеко за Неву.

Впрочем, где ж он теперь не давит?

— Ваше сиятельство, вы это… — Краснолицый замялся и подергал себя за ворот куртки. — Далеко от нас не отходите.

— Что, страшно? — улыбнулся я.

— Не без этого. — Вольник поправил патронташ на плече. — У нас, конечно, ружья при себе — ну так и херувим, поди, меч не для красоты носит.

Седой, выбравшийся из кузова последним, снова скривился. Не знаю, что там насчет самого трехметрового мужика с крыльями, но в пылающий клинок он точно не верил.

— Ладно, поглядим, что к чему. — Я обошел машину, открыл заднюю дверь и потянул Крушителя наружу. — Если надо — у нас и против этого вашего ангельского меча кое-что имеется.

Оружие шло с трудом — длинная рукоять цеплялась за край проема, будто молот нарочно вредничал. Видимо, обидевшись, что его, драгоценный магический артефакт возрастом в тысячу с лишним лет, восставший из кресбулатовых осколков и первородного пламени, бросили в кузов вместе со штуцером и какими-то там инструментами.

Ничего, переживет.

Я перехватил его поудобнее и закинул за спину, продев руку в кожаную петлю. Тяжелый — даже для меня — но уже знакомый. Рукоять легла между лопаток как влитая.

Краснолицый присвистнул. Молодой с перевязанной рукой закашлялся и уставился на молот так, словно за всю жизнь ни разу не встречал подобного оружия. А Гусь приосанился, будто лично помогал мне возиться с горном и наковальней в кузне, а не видел Крушителя в первый раз.

— Это чем же ваше сиятельство бьет, получается? — Краснолицый склонил голову, разглядывая боевую часть. — Молотком этим или шипом?

— И тем и другим, — ответил за меня Гусь, прежде чем я успел открыть рот. — Молотком — в лоб, клювом… Клювом куда угодно — любую броню протыкает, как масло.

— Тебе-то откуда знать? — усмехнулся Седой. — Не под наши руки игрушка — тут веса столько, что не обычного человека сила нужна. Только его сиятельство справится, а ты, поди, и не поднимешь даже.

— А вот и подниму! — Гусь обиженно насупился. И взглянул на меня. — Если Игорь Данилович позволит… Можно?

— В крепость вернемся — таскай сколько хочешь, пока не надоест. — Я захлопнул заднюю дверь машины и развернулся к лесу. — А сейчас — разговоры отставить и пошли. Я впереди, остальные за мной. Седой — замыкаешь. И следи, чтобы сзади никто не подобрался.

Седой молча кивнул и перехватил «холланд» обеими руками. Ему дважды повторять не требовалось.

* * *

Идти по весенней Тайге — удовольствие на любителя. Там, где солнце пробивалось сквозь кроны, земля уже подсохла — и хвоя на каждом шагу пружинила под ногами. Но стоило свернуть в тень или спуститься в ложбину — и сапоги по щиколотку уходили в раскисшую грязь, а из-под мха выступала вода. Бурая, ледяная, с плавающими сверху прошлогодними прелыми листьями.

Деревья здесь стояли реже, чем у Невы, и вымахали так, что я едва мог рассмотреть их верхушки, задрав голову. Стволы — чуть ли не в обхват, кора покрыта лишайником, а корни настырно выпирали из земли, норовя подставить подножку.

Тайга — чего тут скажешь.

Черная журчала где-то слева. Ее уже не было видно за подлеском, но пока слышно — и еще как. Течение торопилось, набирало силу после зимы, перекатывалось через камни, и звук этот то приближался, то отступал, словно река бродила рядом, никак не решаясь показаться.

— А хорошо тут, — Гусь втянул носом воздух. — Весной пахнет. Снега-то уже и не осталось.

— Да как же! Рано радуешься. Думаешь, ушла уже зима? — Краснолицый свернул в сторону и поднял стволом ружья мохнатые еловые ветви. — А она вот где спряталась.

За порослью открылась низина — а в ней сугроб. Подтаявший, осевший, с почерневшими краями, но все еще толстый. Грязный снег лежал плотно и упрямо, будто вцепился в землю и не собирался отпускать. Там, куда не доставали солнечные лучи, зима держалась — хоть и понимала, что битву ей уже не выиграть.

— Ты гляди — и правда прячется, зараза. — Гусь усмехнулся. — Ну ничего, недолго ей осталось.

— Не туда смотрите, судари.

Голос Седого прозвучал негромко, но все тут же обернулись. Он прошел чуть вперед — прямо по снегу — и теперь присел, опустившись на корточки. Разглядывал что-то у себя под ботинками, и лицо у него при этом было такое, что даже Гусь тут же перестал улыбаться.

Я подошел ближе. И не сразу понял, что заинтересовало Седого — мы не так уж далеко забрались в Тайгу, чтобы удивляться отпечатку человеческой ноги. Я смотрел на след несколько секунд — и только потом сообразил: нога была босая! И больше моей раза этак в…

Намного больше.

— Ну ничего ж себе! — Краснолицый подошел и с размаху ткнул сапогом в снег рядом со следом. — У меня сорок шестой, а тут…

Два отпечатка рядом. Только что появившийся — и рядом тот, другой. И свежий выглядел весьма скромно — несмотря на названный размер. Кто или что бы ни оставило след босой ноги, оно было куда больше и тяжелее человека. Но в остальном — пять пальцев, вытянутая форма, пятка, пропорции — все… обычное.

Ну, кроме масштаба.

— Да уж, в магазине на такую лапищу обувку точно не купишь. — Молодой вольник нервно усмехнулся и будто бы невзначай сбросил ружье с ремня в руку. — Поэтому и ходит босой, не иначе.

— Может, медведь? — на всякий случай уточнил я.

Седой усмехнулся — коротко, одними уголками губ. Будто хотел поинтересоваться — ну вы сами-то, ваше сиятельство, верите в такую ерунду? — но из вежливости предпочел промолчать.

След был всего один, хотя вокруг снега лежало прилично. И воображение тут же само собой нарисовало картину: гигантская фигура шагает среди деревьев, задевая плечами ветви. Идет, опустив меч — и вдруг ускоряет шаг. Разбегается, расправляет могучие белоснежные крылья за спиной, отталкивается ногой от мокрой земли. Один огромный прыжок, другой, третий — прямо в снег — и херувим взмывает к небесам.

Седой, будто прочитав мои мысли, поднялся и указал стволом вперед и вверх.

— Вот туда он… полетел… — Последнее слово далось ему явно через силу. — Ветки обломаны.

Действительно — на высоте метров пяти-шести несколько толстых еловых лап были обломаны и свисали вниз на полосках коры. Что-то крупное и тяжелое продралось сквозь крону — причем продиралось оно снизу вверх, при этом не касаясь стволов.

Деревья еще хранили отпечаток аспекта. Что-то незнакомое. Точно не Огонь — я бы узнал. Не Лед, не Жизнь, не Смерть… и, пожалуй, не Хаос — хоть и не менее древнее и могучее.

— Пойдем, — Я поднялся и отряхнул от снег колено. — И не шумите. Что бы это ни было — оно вряд ли убралось далеко.

Идти по следу таинственной твари оказалось несложно. Не знаю, летел ли херувим дальше или снова опустился на землю и шагал через лес пешком — его магия понемногу приближалась, и я ее чувствовал. С каждой минутой — чуть отчетливее. Не сильнее, нет — именно отчетливее, будто настраивался слух, который прежде ловил только невнятный шум.

Чужая сила мерно пульсировала где-то впереди — живая и опасная.

А Тайга молчала. Ни птиц, ни треска веток, ни даже ветра — только едва слышный хруст хвои под ногами и журчание Черной, которая понемногу исчезала где-то позади. Деревья сомкнулись плотнее, и полумрак сгустился — хотя снаружи, за кронами, день был в самом разгаре.

Что-то поджидало нас там, впереди, и к этому чему-то хотелось на всякий случай подойти без лишнего шума. В своих людях я не сомневался, да и вольники не подвели — шли тихо. Краснолицый, при всей его нервозности, ступал мягко и почти неслышно, по-охотничьи, и ружье держал грамотно — стволом к земле, палец вдоль скобы. Молодой с перевязанной рукой отстал на пару шагов, но не оттого, что устал — просто приглядывал за левым флангом.

Мы шли минут двадцать, может, двадцать пять. Лес не менялся, но аспект — тот, незнакомый — становился ближе. Я шел по нему, как по следу. Будто нащупал в полумраке невидимую нить, и чем сильнее она натягивалась, тем больше хотелось ускорить шаг.

А потом кто-то поймал меня за плечо. Я дернулся, оборачиваясь, и уже готов был высказать краснолицему вольнику все, что о нем думаю, но тот вдруг приложил палец к губам и, вытянув руку, указал вперед.

Туда, где на небольшой поляне в полусотне шагов возвышалась огромная фигура.

Херувим больше не сиял — видимо, поэтому я его и не увидел, хоть мы и подошли чуть ли не вплотную. Зато ростом и правда оказался с три метра. Гусь не соврал — а может, даже слегка приуменьшил.

Могучая фигура, широкие плечи. И ручищи, которые были бы впору кузнецу, если бы кузнецы вырастали до размеров Святогора. Лицо херувима почти целиком скрывала густая борода — русая, спутанная, почти до середины груди. Вместо одежды — выцветшие лохмотья, которые держались на гигантском теле по одной лишь воле Матери — а может, кого-то из старых богов, если Перуну, Велесу или Триглаву вдруг вздумалось покровительствовать невесть откуда взявшейся твари.

Крылья тоже имелись. Только не белоснежные, как рассказывал Гусь, — скорее серовато-пепельные, словно застиранное полотно. Они свисали от лопаток до земли, опускаясь на мох — херувим то ли просто отдыхал, то ли так выдохся, что больше не мог держать их у тела.

Я бы скорее поставил на второе — вид у твари был не просто усталый — измученный. Перья — крупные, длинные — торчали в разные стороны, и вокруг херувима на поляне их было рассыпано несколько десятков.

Схватка оказалась не из легких.

— Матерь милосердная, — выдохнул Гусь над самым ухом. Шепотом, еле слышно. — Совсем устал, бедный. С бесом сражался. Смотрите, ваше сиятельство!

У ног херувима лежала неподвижная фигура. Такая же огромная и с крыльями — только перепончатыми, раскинутыми по земле. Голова беса была запрокинута, пасть оскалена, а остекленевшие глаза смотрели куда-то в небо над Тайгой. Чуть наклонившись, я увидел на темной шкуре длинные борозды. Три или четыре, глубокие, явно оставленные не когтями или зубами, а оружием — чем-то вроде клинка.

Который херувим держал в могучей руке.

Меч — длинный, без гарды, из какого-то незнакомого материала. Не металл — по крайней мере, не тот, что я знал. Клинок тускло поблескивал в рассеянном свете, как гладкий камень или старая кость, пролежавшая на земле год или два и отполированная дождями и ветром.

Странное оружие наверняка весило немногим меньше Крушителя — но херувим не выпустил его. Держал, будто ослабшие пальцы намертво приросли к рукояти. Похоже, после боя он вообще не шевелился — так и стоял, чуть наклонившись вперед.

А я смотрел и никак не мог понять, что вижу. Фигура херувима была человеческой — безупречно человеческой. Пропорции, сложение, черты лица — все как у сильного и крепкого мужчины, только увеличенного в несколько раз. Но именно это и вызывало ощущение, от которого по спине пробежал холодок.

Неуютное и жутковатое, скребущее на самом краю восприятия. Херувим был слишком похож на человека — и одновременно слишком далек от него. Будто кто-то вылепил лицо и тело по памяти, не упустив ни единой детали — но при этом ни разу в жизни не видев оригинала. И это «почти» почему-то казалось куда страшнее, чем изуродованная аспектом Хаоса физиономия беса.

Тот был чудовищем — и не пытался выглядеть чем-то другим.

Впрочем, остальных природа херувима явно не смущала. Или они просто приняли клубящийся где-то на задворках сознания ужас за чувство совсем иного рода — благоговейный трепет перед неведомым и могучим, бесконечно далеким от всего земного.

— Неужто и правда Матерь послала? — прошептал краснолицый, и голос у него дрожал. — Одолел беса, получается… Только силы все потратил — поэтому и стоит.

— Уходить бы ему надо. А то худо придется, — вздохнул Седой.

И вытянул руку, указывая куда-то вправо, над верхушками деревьев.

Прищурившись, я разглядел крылатые фигуры. Два беса шли бреющим полетом, едва не задевая кроны — быстро, целенаправленно, явно зная, куда летят. Не кружили, не искали. Шли прямо сюда.

К поляне, где над телом их сородича стоял обессиленный херувим.

— Ой. — Гусь втянул голову в плечи и отступил за ствол ближайшей сосны. — Что сейчас начнется-то…