Солнце едва поднялось над верхушками сосен за усадьбой, и первые лучи пробрались сквозь щель между шторами и упали на одеяло теплой полосой. А я лежал и смотрел в потолок — просто так, без мыслей, без привычной готовности вскочить и схватиться за оружие. И слушал тишину. Не тревожную, когда ловишь ухом каждый шорох, а настоящую — домашнюю, утреннюю, пропахшую печным дымком и слегка подмерзшим за ночь деревом.

Враг повержен. Отец отмщен. Годунов мертв, Зубовы разбиты, Извара — последний их оплот — взята почти без потерь. Пожалуй, впервые за все время, что я провел в этом теле и в этом мире, мне не нужно было никуда спешить. Ни в бой, ни на переговоры, ни в Тайгу, ни в Орешек — доказывать Орлову, что люди князя Кострова действуют исключительно в интересах короны и народа Империи — хоть не забывают и о собственных.

Я, черт возьми, мог позволить себе просто лежать и ждать, пока за окном проснется двор — и побыть не Стражем в чужом теле, не военачальником, не Одаренным первого ранга и правителем вотчины… точнее — теперь уже, можно сказать, двух вотчин — не считая клочка земли за Невой. А просто Игорем Костровым. Братом, внуком, племянником. Обычным… ладно, почти обычным парнем неполных девятнадцати лет от роду.

Впрочем, долго валяться без дела все равно не получилось. Шесть часов сна — немыслимая роскошь для того, кому хватает трех — и сила бурлила внутри, как вода в перегретом котле. Тело требовало движения, и я перекатился из-под одеяла прямо на пол, уперся ладонями в доски и начал отжиматься. Раз, другой, третий — ровно, без рывков, чувствуя, как мышцы просыпаются и включаются в работу.

Стражу положено держать в порядке свое оружие — даже такое хрупкое и несовершенное, как человеческое тело.

Закончив с тренировкой, я умылся, оделся, спустился вниз. И тут же выяснил, что кое-кто сегодня поднялся раньше меня: на столе в обеденном зале уже ждала чашка кофе — еще горячего, с легким паром над краем — и бутерброд.

Один. Слишком небрежный для прислуги, которая непременно накрыла бы на подносе с салфетками, и обязательно добавила бы блюдце с вареньем и сушки. Слишком маленький для бабушки — та сделала бы штуки четыре, не меньше. И, пожалуй, слишком уж неаккуратный для Полины: колбаса была нарезана грубо, толстыми ломтями, да и хлеб примерно так же.

— Доброе утро, Катерина Даниловна, — произнес я. Тихо, чтобы не перебудить тех, кто еще спал. — Благодарю, вы очень любезны.

— Вот что значит — глава рода… Еще и первый ранг теперь. — Катя выглянула из-за двери на кухню. И нахмурилась — впрочем, скорее удивленно, чем обиженно. — Почувствовал все-таки? А я, между прочим, пряталась.

— Вычислил. — Я кивнул на бутерброд. — Ты колбасу режешь, как металл в оружейне.

— Криво?

— Основательно, — улыбнулся я. — Без ненужной экономии.

Катя фыркнула, но обижаться не стала — видимо, сочла за комплимент.

— Сама-то поела?

— Да давно уже. — Она махнула рукой. — Ты тоже хватай — и пойдем. Нам сегодня в кузне до ночи возиться.

— Да ладно, куда спешить? — Я отхлебнул кофе. — Профессор раньше полудня не приедет. Небось, спит еще у себя в Орешке.

— Спит? — Катя приподняла бровь. — Да как же. Затемно прикатил — так ему интересно. Но тебя будить не велел. Сидят с бабушкой на улице, чаи гоняют.

— Профессор? В такую рань? — Я сгреб с блюдца недоеденный бутерброд. — Пойдем, я должен это увидеть.

Мы вышли через заднее крыльцо. Гром-камень просыпался. Неторопливо, по-весеннему — как и положено старому дому, которому некуда торопиться. С конюшни доносилось тихое ржание — лошадей кормили, и оттуда же тянуло сладковатым запахом сена и навоза. Где-то под холмом уже стучали молоток — плотники взялись за работу. А на берегу у Великанова моста мелькали крохотные фигурки — гридни убежали на разминку, и тренировочная площадка за господским домом была пуста.

Видимо, поэтому старики ее и облюбовали.

Бабушка сидела на лавке, закутанная в пуховый платок поверх платья. Грела руки о чашку и слушала, чуть наклонив голову, — внимательно, как слушают что-то по-настоящему интересное, а не из вежливости.

А Воскресенский говорил — негромко, но как всегда увлеченно. Жестикулировал одной рукой, а второй придерживал чашку, которая уже изрядно расплескалась ему на колени. Он уже успел расстегнуть ворот пальто, и шарф сполз на одну сторону — похоже, его сиятельству профессору стало жарко, хотя мартовское утро не баловало теплом.

— Ну ничего себе, — пробормотал я вполголоса, обернувшись к Кате. — Еще немного — и бабушка поедет поступать в Академию вместо тебя.

— Скорее уж замуж на старости лет. — Катя хмыкнула. — Смотри, как заслушалась — глаз не отводит.

Мы подошли поближе ближе.

— … и вы, дорогая моя Анна Федоровна, без сомнений, тоже правы, — тем временем продолжал Воскресенский. — Легенды не рождаются на пустом месте! И даже в самых простых и наивных детских сказках присутствует…

Договорить он не успел. Заметил нас — и бабушка тут же была забыта. Профессор вскочил с лавки, едва не опрокинув чашку, и шагнул навстречу с таким видом, будто ждал этого момента всю ночь.

Что, впрочем, наверняка именно так и было.

— Игорь Данилович! Доброе утро, доброе утро! — Воскресенский схватил мою ладонь и потряс с силой, которой позавидовал бы иной гридень. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Нас ждет совершенно необыкновенный день — я почти не спал от нетерпения!

— Доброе утро, профессор. — Я осторожно высвободил руку. — Вижу, вы уже нашли благодарного слушателя.

— Дмитрий Иванович — замечательный рассказчик. И готов уделить время бедной старушке, в отличие от собственных внуков. — Бабушка поднялась с лавки, поправила платок и чуть нахмурилась — но тут же заулыбалась и кивнула в сторону гридницы. — Да ладно, идите уж. Вижу же, что не терпится.

Уговаривать нас не пришлось, и через несколько мгновений я уже прошагал насквозь через оружейню, толкнул дверь, и лица тут же коснулся теплый воздух. Огонь в горне горел едва заметной искоркой, но никогда не гас полностью — даже в самые лютые морозы. Для троих в кузне было тесновато — верстаки, наковальня и стойки с заготовками оставляли посередине совсем немного места, и мне пришлось отступить к стене, освобождая дорогу.

Воскресенский осторожно опустил на верстак позвякивающий сверток. Приподнял промасленную ткань — и в полумраке кузни тускло блеснул кресбулат.

— Вот, — профессор бережно коснулся самого крупного осколка кончиками пальцев. — Сегодня ваш фамильный клинок возродится — уже в новом облике!

Я не ответил — уже потянулся Основой к контуру. Нащупал знакомое сплетение чар, которое уходило в подземелье господского дома, и добавил силы первородному пламени. Оно тут же проснулось — жадно, радостно, будто голодный зверь, которому наконец бросили кусок. Хлебнуло ману из жив-камня в алтаре и вспыхнуло, бросая на стены кузни неровные тени.

Со стороны, должно быть, выглядело так, будто огонь разгорелся сам собой — из ничего, без растопки и мехов.

Воскресенский поправил очки и уставился на горн.

— Неожиданно, — проговорил он, чуть понизив голос. — Кажется, вы становитесь еще сильнее, друг мой. Странно… Я никогда еще не видел такой магии. Чары совсем не сложные с точки зрения структуры, однако их потенциал… — Он помолчал, подбирая слова. — Как вы смогли добиться такой мощности?

Я усмехнулся себе под нос. При всех своих знаниях профессор не видел самой сути — качественно иного состояния энергии. Старик существовал в привычной системе счисления, которая позволяла оценить мощь обычного, базового аспекта. И действительно, с точки зрения голой теории первородное пламя включало в себя Огонь — но одновременно было и чем-то неизмеримо большим.

Как если бы человек, никогда не видевший моря, пытался измерить его глубину обычной линейкой — не годился сам инструмент.

— Даже не знаю. — Я пожал плечами, стараясь, чтобы улыбка не выглядела слишком уж довольной. — Возможно, дело в том, что Тайга близко — прямо за рекой.

— Боюсь, она уже куда ближе, друг мой, — чуть помрачнев, проговорил Воскресенский. — Судя по результатам измерений, которые предоставил Иван Арнольдович…

О том, какие именно бесценные данные предоставил профессору Борменталь, мы с Катей так и не узнали. Сзади раздалось тихое рычание — низкое, вибрирующее, от которого зазвенели инструменты на полках — а потом до боли знакомый аспект полыхнул так, что пламя в горне отозвалось, рванувшись навстречу незваному гостю.

Тайга оказалась не просто близко — она уже пришла в Гром-камень. В самом что ни на есть прямом смысле.

Вулкан стоял в дверях кузни. Заслонил проем целиком — от косяка до косяка. Огромный, но едва ли больше прежнего, хоть со штурма Елизаветино и минуло несколько недель — похоже, даже у могущества Тайги имелись свои пределы.

Но если размеры зверя почти не изменились, его магия выросла чуть ли не вдвое. Аспект горел под шкурой — невидимый, но ощутимый — и пульсировал в такт тяжелому дыханию, от которого воздух вокруг Вулкана плыл и дрожал. Из пасти и ноздрей тянулись струйки дыма, густые и чуть рыжеватые, а в глубине глаз плясало пламя — не отраженное, не отблеск от огня горна, а свое собственное, живое и горячее. Шерсть на загривке стояла дыбом, и кончики волосков тлели, будто кто-то провел по ним раскаленным железом.

Наверняка Вулкан прятался в утренних тенях, погасив свой огонь — иначе караульные заметили бы — а потом просочился мимо построек к кузне. Не знаю, какая сила привела его сюда и заставила дикого зверя подойти к жилью, но она управляла им и сейчас. Разум из глаз огневолка не исчез — все так же горел яркими искорками — но я не мог нащупать его, хоть и стоял в нескольких шагах. Сейчас зверем управляло что-то другое — куда более древнее и могучее, чем наша связь.

— Стой там! — Я шагнул вперед, прикрыв собой Катю и Воскресенского. — Не…

Договорить я не успел. Вулкан с низким рычанием бросился вперед — между мной и Катей, толкнув горячим боком так, что я едва устоял на ногах — и засунул морду в горн по самые плечи. Пламя взревело — грозно и радостно, будто встретило родственника, которого не видело целую вечность — и брызнуло из щелей между стенками и шкурой, выплескиваясь на пол искрами и ошметками углей.

Катя взвизгнула и отскочила к верстаку. Воскресенский покачнулся и сел прямо на пол, едва не приложившись затылком о наковальню. Я бросился к горну, но зверь оказался быстрее: вжал голову глубже, и пламя вокруг его шеи сменило цвет — из привычного рыжего стало белым, ослепительным. Таким ярким, что резало глаза.

— Ты чего⁈ — закричала Катя. — Сгоришь, дурак мохнатый!

Она — будто только что и не визжала от страха — схватила Вулкана за хвост и уперлась ногами в пол, пытаясь оттащить. Но сил не хватило — зверь дернулся, взбрыкнул, и сестру мотнуло в сторону. Я поймал ее за плечи и прижал к себе.

А потом пламя стихло.

Вулкан вытащил морду из горна и уже неторопливо развернулся к нам. Целый и невредимый — ни подпалины, ни ожога.

Но уже другой. Аспект, который горел под шкурой, изменился — не просто стал ярче, а перешел в иное качество. Привычный желтовато-алый оттенок исчез, и вместо него по телу зверя пробегали волны бело-золотого света, от которого тени в кузне метались по стенам, словно живые. Глаза сияли ровным белым огнем — тем самым, который я знал лучше, чем собственное имя.

Я потянулся Основой — осторожно, как трогаешь раскаленный металл, не зная, обожжет или нет. Но ошибки быть не могло — аспект сменился.

Первородное пламя. То самое, что горело в горне, в контуре, в моей Основе — теперь поселилось и в Вулкане. Приманило зверя в кузню через стены и километры Тайги, помогло проскользнуть мимо караульных, привело к горну — и огневолк принял его мощь, как принимают дар, от которого невозможно отказаться.

— Матерь милосердная… — Воскресенский, все еще сидя на полу, спустил очки на кончик носа и уставился на Вулкана. — Что это было?

— Хотел бы я сам знать, — медленно проговорил я, не отводя взгляда от зверя. — Но, похоже, мой волк стал еще сильнее.

— Интересно — насколько, — подала голос Катя, отряхивая колени. — Выглядит так, будто вот-вот спалит всю усадьбу.

Я усмехнулся — способ проверить в голову пришел только один.

Я взял из свертка на верстаке самый большой кусок — тот, что когда-то был серединой клинка Разлучника — и положил на наковальню. Кресбулат глухо звякнул о железо. Я повернулся к Вулкану, присел на корточки и показал на осколок.

— Давай, дружок. Я знаю, ты можешь.

Зверь посмотрел на меня. Насмешливо — иначе и не скажешь. Бело-золотистые глаза прищурились, и если бы волк умел поднимать бровь, наверняка бы поднял — обе. Явно понял — если не слово, то саму мысль уж точно. Просто не видел особого смысла тратить новообретенную силу на какой-то там кусок металла.

— Давай, — повторил я и нахмурился. — Это нужно.

Вулкан фыркнул, обдав меня волной горячего воздуха. Но огрызаться не стал — подошел чуть ближе, чихнул, прочищая глотку, приоткрыл пасть и выдохнул.

Тонкая струйка пламени — почти белая, плотная, похожая скорее на раскаленный поток, чем на огонь, — ударила в осколок и разошлась в стороны языками пламени. Кресбулат порозовел почти мгновенно, будто был не легендарным металлом Древних, а обычной кузнечной заготовкой, и наковальня под ним тоже занялась краской. Над ней заструился дымок, горький и едкий, пахнущий разогретым железом. Я отступил на шаг, прикрывая лицо.

— Матерь милосердная, это чудо! — Профессор вскочил на ноги — легко, будто был моим ровесником. — С таким помощником вам не нужен никакой горн!

— Пожалуй, — согласился я. — Но без вас с Катей мне точно не обойтись. Так что займитесь чарами, Дмитрий Иванович — пора начинать. А ты, — я повернулся к сестре, — прикрой дверь в оружейню. Не хочу объяснять бабушке, что в усадьбе делает огнедышащий волк.

Катя посмотрела на Вулкана — тот лежал у наковальни, положив морду на лапы, и золотистые отблески мерцали на шкуре, как угли в догорающем костре. Покачала головой, но спорить не стала.

Воскресенский потер ладони и окинул взглядом кузню — горн, наковальню, верстак с осколками, огромного волка на полу — и в глазах за стеклами очков зажегся тот самый огонек, который я видел каждый раз, когда профессор сталкивался с чем-то, не укладывающимся в привычную теорию.

Другой бы испугался. Воскресенский — засучил рукава.

— Да уж, чудеса в Тайге явно закончатся нескоро, — проговорил он, разглядывая Вулкана сквозь рябящий воздух над наковальней. — Вы готовы, друг мой?

— Разумеется. — Я стащил рубаху через голову. — Возьму инструмент — и начнем.

* * *

— Ничего себе, — сказала Катя, глядя в окно. — Уже стемнело. А я и не заметила.

Я посмотрел туда же — и убедился, что сестра права. За мутным стеклом, заляпанным жирной копотью, уже наступила ночь. Не вечер, не сумерки — полноценная мартовская темнота, в которой угадывался только контур крыши господского дома.

Мы и вправду провозились куда дольше, чем казалось. Впрочем, вряд ли кто-то прежде пытался проделать подобную работу, да еще и столь необычным составом. Одаренный кузнец с первородным пламенем, профессор-чароплет, его ученица и тварь Тайги, наделенная аспектом, который не видел ни один ученый столичной магической Академии — поистине невозможная команда.

И все же мы справились.

То, что прежде было Разлучником — фамильным мечом рода Костровых — преобразилось. Я чувствовал магию — она никуда не делась, даже стала сильнее, будто впитала частицу первородного пламени из дыхания Вулкана, но теперь обрела совсем иную форму.

Не обоюдоострый клинок, созданный для быстрого и точного удара, а нечто грозное и могучее, хоть и не лишенное своеобразного изящества. Окованная кресбулатом рукоять длиной чуть ли не в Катин рост заканчивалась круглым стальным набалдашником — чтобы ладонь не соскользнула. А с другой стороны ее венчала боевая часть: ударный молоток — плоский, тяжелый — и чуть загнутое книзу четырехгранное острие. Клюв, способный пробить любой доспех, если хорошо размахнуться.

Я не смог бы отлить кресбулат в форму, и шлифовать его было нечем — так что поверхность металла осталась матовой, чуть неровной, с едва заметными следами от инструментов. Но это только добавляло молоту грозной силы: никакого лоска, никакого парадного блеска — это оружие было создано не для коллекции и не для парадов.

Оставалась одна маленькая деталь.

Я протянул руку над молотом и позволил первородному пламени коснуться металла. Кресбулат отозвался мгновенно: на плоском боку боевой части, задрожав, проступили руны. Древние угловатые символы — тот же алфавит, что украшал клинок Разлучника, что был высечен на груди Святогора и что змеился по рукам и шее дяди Олега, уходя под рубаху. Письмена эпохи, от которой остались только камни в Тайге, автоматоны и легенды — те самые, в которых профессор искал крупицы правды.

— Ого… — Воскресенский наклонился, разглядывая руны так близко, что чуть не уронил на молот очки. — И что же значат эти письмена?

— Крушитель. — Я с улыбкой провел кончиками пальцев по символам, и они засветились чуть ярче — мягким белым огнем. — Полагаю, новому оружию нужно новое имя.

Так назывался молот, которым Страж Тарон сражался в мире, совсем не похожем на этот.

— И оно ему подходит, — кивнул Воскресенский, выпрямляясь. — Весьма внушительное зрелище.

— Ну, даже не знаю. — Катя скрестила руки на груди, разглядывая наше творение с нескрываемым скепсисом. — Куда такая громадина? Разве что из Святогора орудовать.

— Волоту хватит и одной руки, чтобы управиться с Крушителем, — сказал я с улыбкой. — Мне, пожалуй, понадобятся обе.

— Поднять-то поднимешь, — хмыкнула Катя. — Но им попробуй-ка помахай!

Вместо ответа я протянул руку.

Молот дрогнул на наковальне — а потом сорвался с места и лег рукоятью мне в ладонь. И тут же вспыхнул. Сначала руны — бело-золотым огнем, ярким, живым, пульсирующим в такт ударам сердца. Потом вся боевая часть, от молотка до клюва, засветилась изнутри, и по рукояти побежали светящиеся нити, оплетая кресбулат и сталь. Вулкан первым сорвался с места — выскочил из кузни в оружейню, туда, где на дощатом полу лежали останки волота Годунова — и я прошел следом, пригнувшись под низкой притолокой.

Места здесь было побольше — в самый раз, чтобы немного размяться.

Плечо оттягивала тяжесть, но тяжесть приятная и честная — вес благородного металла. Не чрезмерный — а ровно такой, какой нужен, чтобы каждый удар нес в себе всю мощь тела и магии. То, с чем не справился бы обычный человек — но в самый раз для того, кем я когда-то был.

И кем собирался стать снова.

Я перехватил рукоять двумя руками, примерился — и повел молот по широкой дуге, разгоняя от бедра к плечу, вверх и вперед. Воздух загудел, и кресбулат прочертил в полумраке оружейни полукруг бело-золотого огня. Чары запели — неслышной тревожной нотой, от которой зазвенело все внутри, от груди до кончиков пальцев.

Обратный ход — снизу вверх, тяжелым маятником, набирающим скорость. Клюв рассек воздух в ладони от торса волота Годунова, и мертвый металл отозвался дрожью, будто почуял оружие, которое его когда-то убило. А я уже работал одной рукой — прокрутил рукоять в ладони, перехватил у набалдашника и повел горизонтально, на уровне пояса, вкладывая в движение не столько мышцы, сколько инерцию. И молот слушался — пожалуй, даже охотнее, чем когда был клинком по имени Разлучник.

То оружие ковали под чужую руку. Это — под мою.

Последнее движение. Я перехватил рукоять обеими руками, коротко замахнулся — и стукнул навершием в дощатый пол. Не сильно — но магия выплеснулась вместе с ударом, и от места, где сталь встретила дерево, кольцом разошлась волна бело-золотого огня. Она добежала до стен, лизнула сапоги Воскресенского, взобралась по ткани Катиного комбинезона — и угасла, не причинив вреда.

— Ну и силища! — Воскресенский отступил на шаг, но глаза за стеклами очков горели восторгом, а не страхом. — Не хотел бы я быть тем, кто встретится с вами в бою!

— Ладно, убедил. — Катя подула на кончики пальцев, хотя огонь даже не обжег. — Только осторожнее — а то гридницу спалишь.

— Да уж, красиво. Даже не хотелось отвлекать.

На этот раз голос донесся от двери. Жихарь стоял в проеме, привалившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, рыжие кудри из-под шапки, на лице — привычная ухмылка. Но в чуть прищуренных глазах вместе с восторгом все же поблескивала и тревога — а значит, новости, с которыми он приехал, наверняка так себе.

Впрочем, какие еще у меня бывают новости?

— Тут такое дело… В общем, я из крепости прямиком сюда и помчал, ваше сиятельство, — Жихарь шагнул вперед, на ходу стягивая шапку. — Вольники говорят — на том берегу херувима видели.

— Херу… кого⁈

— Херувима. Это вроде ангела, ваше сиятельство. Здоровенный бородатый мужик. — Жихарь развел руки и помахал ими, будто пытаясь взлететь. — С крыльями.