Я никуда не спешил — в кои-то веки. И в кои-то веки мог позволить себе отправиться в путь в одиночку, без кортежа из пары машин, полных вооруженных до зубов гридней. Не то чтобы моя персона так уж нуждалась в телохранителях, однако я не собирался повторять ошибку отца. И после тайной встречи с Белозерским больше не ездил без сопровождения.

До этого дня. Зубовы мертвы, Годуновы разбиты, их люди — кто в плену, кто разбежался по лесам. Спешить больше некуда и незачем, а значит, можно отправить Аскольда навестить родовое имение, и сесть за руль самому. Прокатиться, дать волю мотору — там, где позволяла дорога. А там, где шоссе после съезда превратилось в размякшую от весенних дождей грунтовку — расслабиться, выдохнуть и катиться уже не торопясь.

Внедорожник, покрытый пылью и грязью по самую крышу, с двумя дырками от пуль на водительской двери и треснувшим задним стеклом, поднялся по холму к Гром-камню. Никто в Отрадном не обратил на него внимания — сейчас такой машиной на Пограничье не удивишь. Половина дружины ездила на трофейных, и каждая вторая была с боевыми отметинами — обычное зрелище.

Только мальчишки, пускавшие кораблики из щепок в ручеек вдоль дороги, проводили меня взглядом — а остальные и вовсе не заметили. Село жило своей жизнью: над крышами из труб поднимался дымок, мужики впятером ковыряли трактор на улице за углом, деловито смоля папиросами, а женщины развешивали ковры на заборах, чтобы как следует вытряхнуть после зимы. И никто не шарахался от звука мотора и не провожал пробитый пулями внедорожник тревожным взглядом, как раньше.

Отрадное привыкло к миру так быстро, будто войны и не было вовсе.

И сюда наконец добрался март — настоящий, живой, а не просто слякоть вдоль дорог с остатками снега. Тайга словно решила отомстить за холодную зиму с упырями, и даже на этой стороне Невы деревья покрывались свежей листвой так яростно, что казалось — лес вспыхнул изнутри зеленым пламенем.

Я спешил домой — но весна оказалась быстрее.

Караульный на въезде в усадьбу — плечистый гридень в кресбулатовой броне поверх камуфляжной куртки — вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал штуцером. Чуть дальше несколько человек дворовых копошились у гаража, но они даже не подняли головы — видимо, приняли меня за посыльного. И только мальчишка лет пятнадцати, тащивший куда-то ведро с водой, не поленился рассмотреть за стеклом внедорожника не кого-нибудь, с самого хозяина Гром-камня. Вытаращил глаза, выронил ведро прямо себе на сапоги и помчался к господскому дому со всех ног.

Докладывать — бабушке или Полине.

Я улыбнулся, но сам направился в сторону гридницы. Что-то подсказывало: сейчас там происходит нечто куда более занятное, чем будничная возня и подготовка к обеду.

И, как и всегда, чутье не подвело: я услышал голоса даже раньше, чем заглушил мотор. Из оружейни, как и всегда, тянуло смазкой, железом и чем-то горелым — то ли канифолью, то ли расплавленным оловом. А может, и свежим сварным швом. Дверь была распахнута настежь, и внутри кто-то отчаянно спорил.

Привычная картина.

Катя стояла на коленях прямо на полу, по локоть в чем-то блестящем и маслянистом, с гаечным ключом в одной руке и тряпкой в другой. Ее волосы, кое-как убранные под косынку, выбились и прилипли ко лбу, а на щеке красовался мазок сажи. Комбинезон покрывали пятна в три слоя — в общем, ее сиятельство вредина буквально воплощала собой суровую практику.

А теория стояла напротив, вцепившись в толстую тетрадь, и тыкала в сторону Кати карандашом с таким остервенением, будто всерьез собиралась перейти от слов к рукоприкладству.

— Вздор! — Воскресенский тряхнул головой так, что едва не потерял очки. — Абсолютный, немыслимый вздор! Контур не может проходить через несущую конструкцию, потому что…

— Может, — перебила Катя, не поднимая головы. — Если его развели по двум каналам и поставили перемычку, как положено.

— Но тогда нагрузка на левый узел…

— Распределится равномерно и будет стабильной. Я же показывала.

Козлиная бородка профессора встопорщилась, очки съехали на кончик носа, и лицо приобрело хорошо знакомое мне выражение возмущенного удивления. Которое у него неизменно появлялось каждый раз, когда четырнадцатилетняя девчонка оказывалась права, а заслуженный профессор Московской Академии наук оказывался… скажем так, слишком уж поспешен в своих суждениях.

Перед ними, прямо на полу оружейни, громоздилось нечто колоссальное. И разобранное до такой степени, что я едва смог узнать волота, из которого не так давно вытащил хозяина… Точнее — то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Торс. Огромный — шире и массивнее Святогора, без рук, без ног, без наплечников и шлема. Пластины брони из кресбулата, снятые с груди и боков, аккуратно разложены вдоль стен. На расстеленном брезенте остались только внутренности: стальные ребра, разобранные на секции, медные перемычки в палец толщиной, какие-то трубки, блоки, узлы… Все это торчало, свисало и переплеталось, и из нутра машины тянуло холодом остывшего металла и чуть сладковатым запахом старой смазки.

Сестра, профессор, древняя машина на полу и я в дверях, не замеченный никем. Прямо как в тот день, когда мы втроем пытались оживить Святогора.

Только на этот раз я не стал ждать — неслышно скользнул вперед и закрыл Кате глаза ладонями.

Она не стала гадать.

— Игорь! — Ключ и тряпка полетели на пол. Катя вывернулась, подскочила и повисла на шее, едва не сбив меня с ног. — Ты вернулся! Давно? Почему не предупредил? Ты…

— Полминуты назад. — Я осторожно шагнул в сторону и усадил ее на верстак — обниматься с перемазанной маслом сестрой и одновременно удерживать равновесие оказалось непросто. — И сразу сюда — даже к бабушке не зашел.

— Доброго дня, друг мой. — Воскресенский снял очки и протер их тряпочкой, которая была разве что немногим чище Катиного передника. — Рад видеть вас целым и невредимым.

— Чего нельзя сказать об этой машине. — Я взглядом указал на полуразобранный торс волота. — Похоже, ему здорово досталось.

— Еще как. — Профессор водрузил очки обратно и посмотрел на меня поверх стекол. — В каком-то смысле вы, Игорь Данилович, совершили невозможное. Или это сделал ваш клинок.

— Вот как? — усмехнулся я. — Раз уж даже вы говорите о невозможном, Дмитрий Михайлович, значит…

— Мне еще не приходилось сталкиваться с подобным. — Воскресенский опустился на корточки и положил ладонь на стальное ребро — бережно, как врач, осматривающий тяжелого больного. — Так что пока могу поделиться лишь предположениями. Чары на вашем фамильном клинке очень древние и чрезвычайно могучие. Они устроены — точнее, были устроены — так, что не просто служили хозяину из рода Костровых, но и принимали его силу…

— Как жив-камень? — вставила Катя, болтая ногами на верстаке.

— Можно сказать и так. Контур в несколько слоев, способный напрямую взаимодействовать с Основой владельца, исключительно устойчив. И чтобы расколоть металл клинка, понадобилась энергия… — Воскресенский замолчал, задумался и пожевал губами. — Боюсь, цифра просто не поддается исчислению.

Я молча улыбнулся. Колоссальной цифра была, вероятно, лишь для местных магов. Зато для Стража наверняка оказалась бы не такой уж и огромной. Я не слишком многое знал об истинной природе первородного пламени, однако Отец всегда говорил, что его могуществу нет предела. Как нет и предельных показателей, которые способен измерить хоть один прибор, когда-либо изобретенный человеком.

— В общем, неудивительно, что волот пострадал не меньше, чем его покойный хозяин, — продолжил Воскресенский. — Сами по себе осколки клинка едва ли могли навредить такой машине даже изнутри, однако энергия, о которой мы говорим, почти уничтожила чары. Просто-напросто стерла! Теперь перед нами чистый лист, который хранит лишь оттиски прежней магии — в лучшем случае.

— Но вы ведь сможете ее восстановить? — Я обошел торс, разглядывая металлические внутренности. — Моей дружине не помешала бы столь… интересная машина.

— Еще какая интересная, — Катя спрыгнула с верстака и подошла. — Смотри, что у него тут.

Она присела и чуть приподнялась одну из пластин брони — из тех немногих, что остались на теле волота. За кресбулатом обнажился каркас — стальные ребра, разбитые на секции, и блоки, которых оказалось заметно больше, чем у Святогора.

Раза в полтора, а то и в два. Медные шины — не провода, а именно шины, широкие и плоские — шли вдоль ребер. Их явно рассчитывали с прицелом на нагрузку, от которой обычные жилы расплавило бы в несколько секунд. Любой волот с его массой, механической мускулатурой и чарами потреблял целое море энергии, но этот определенно был титаном даже среди себе подобных машин — и внутренности имел соответствующие.

Какие-то из них делали недавно — аккуратно, с заводской точностью. А какие-то — сотни лет назад, если не больше. Задолго до появления резьбовых соединений, более-менее современной электрики и прочих достижений местной науки. Я не мог считать себя экспертом в боевых машинах, как Катя, но все же без труда различил за каркасом детали, явно снятые с таежных автоматонов…

Как и те, что вполне могли быть когда-то сделаны и людьми — только не инженерами и кузнецами прошлого века, а варяжскими мастерами, которые успели прикоснуться к наследию Древних. Несмотря на все навороты, глубоко внутри волот Годунова хранил наследие ушедших столетий.

Впрочем, кое-что в конструкцию явно добавили не так давно — слишком уж аккуратными и свежими выглядели сварные швы вокруг силовых модулей. Там, где в самом центре каркаса, на небольшом расстоянии друг от друга расположились два одинаковых углубления. Каждое — размером с кулак, с гладкими стенками и поблескивающими кресбулатом тонкими пальцами фиксаторов.

Вариантов было немного. Точнее — всего один.

— Два жив-камня, — сказал я тихо.

— Верно, друг мой. — Воскресенский похлопал по броне. — В груди этой машины билось два сердца. Не могу даже представить, как вы сумели его одолеть. И уж тем более не могу представить, как кому-то удалось создать подобный магический контур.

Два сердца. Вот, значит, откуда такая мощь и скорость — при том, что годуновский волот был куда выше Святогора и раза в полтора тяжелее. Одного жив-камня на такую махину не хватило бы: чтобы двигать эту гору металла быстро и точно, нужна энергия двух магических аккумуляторов, работающих в паре. И тот, кто это придумал, знал свое дело.

— Это так сложно? — спросил я. — Несколько источников энергии вместо одного… Сама идея буквально лежит на поверхности — если, конечно, не задумываться о стоимости кристаллов.

— И если не задумываться заодно и обо всех проблемах, связанных с их синхронизацией.

Воскресенский покачал головой, и в его взгляде из-за стекол очков прочиталось что-то подозрительно похожее на обвинение в дилетантстве. Которое, надо сказать, было бы вполне оправданным — в таких тонкостях, как чары и нюансы взаимодействия магических кристаллов, я и правда соображал примерно как Жихарь — в столичной женской моде.

— Это не просто соединить проводами два аккумулятора — вроде тех, что стоят под капотом у вашего внедорожника. Нужны не только знания и ранг Мастера — нужно настоящее чутье Одаренного. Нечто большее, чем просто умение плести ровный магический контур. Боюсь, даже я не сумел бы создать подобное. — Профессор снова покосился на распростертое на брезенте механическое тело, и в его голосе прорезались завистливые нотки. — Это не просто машина, Игорь Данилович. Это произведение искусства — в каком-то смысле.

— Вы знаете, кто мог это сделать?

— К сожалению, знаю. — Воскресенский снял очки и снова принялся их протирать — жест, за которым старик обычно прятал неловкость. — Мой ученик. Его сиятельство князь Годунов.

— Федор Борисович? — Я чуть приподнял бровь. — Вот уж не подумал бы, что он обладал такими талантами.

— Что? — Профессор удивленно моргнул, а потом улыбнулся. — Нет-нет, друг мой, речь идет о его отце. И смотрите так удивленно — я уже тогда преподавал в Академии. — Он задумался и добавил чуть тише: — Хотя и был немногим старше своих студентов.

— А Годунов? — Катя запрыгнула обратно на верстак и подтянула ноги. — Он что, правда был?..

— По праву считался самой настоящей звездой на курсе. — Воскресенский произнес это ровно, без восхищения — скорее с той интонацией, с какой врач говорит о пациенте, которого не удалось спасти. — Он никогда не был воякой и знатоком боевых заклинаний, как его сын. Зато истинную природу магии понимал, как никто другой. Ему пророчили научную карьеру — но судьба распорядилась иначе. — Профессор с сожалением вздохнул и убрал очки в карман. — Теперь род Годуновых уничтожен, а его сиятельство Борис Федорович, скорее всего, отправится на виселицу — рано или поздно.

Раздражение кольнуло — коротко и неприятно. Вряд ли старик-профессор испытывал какие-то симпатии к человеку, чей сын признался, что лично убил моего отца — но его слова звучали, как сожаление.

Да, такой талант — потеря для Империи, но Годунов, черт бы его побрал, сам выбрал свой путь. И путь этот привел к войне, смерти и пожарам, от которых до сих пор несло гарью.

— Вот уж не думал, что вас так интересует политика, профессор, — проворчал я.

— Я не настолько оторван от жизни, как может показаться. — Воскресенский чуть склонил голову. — Порой мне интересны и вещи из вашего мира, Игорь Данилович.

— Простите. Не хотел вас обидеть.

— Пустяки. — Профессор махнул рукой, с кряхтением поднялся на ноги и шагнул к верстаку. — И раз уж зашла речь о делах насущных — давайте-ка взглянем.

На холщовой тряпице между гаечным ключом и какой-то деталью от волота Годунова лежал Разлучник. То, что от него осталось. Рукоять — огромная, которую я своим руками переделывал под огромные пальцы Святогора — и рядом с ней — осколки клинка. Аккуратно, один к одному, все: от крупных размером в половину ладони, до совсем крохотных, не больше ногтя.

Кресбулат поблескивал тускло, без привычного серебристого отлива — мертвый металл, потерявший и хозяина, и магию.

— Не могу перестать любоваться, — негромко сказал Воскресенский. — Меч прекрасен — даже сейчас. Тяжелая утрата, друг мой.

— Оружие. — Я провел пальцем по самому крупному осколку, и металл отозвался — едва заметно, на самой границе восприятия. Не мертвый — спящий. — А оружие порой ломается.

— Да. Ломается — и его можно перековать. Да, для этого нужен тот, кто умеет обращаться не только с горном, но и силен в магии. — Профессор посмотрел мне в глаза и улыбнулся. — Но у нас как раз есть такой человек, не правда ли?

Я кивнул. Может, я и правда был не лучшим чароплетом, однако в кузнечном деле и правда кое-что смыслил. Пусть и не как древние мастера-колдуны, которые когда-то сковали Разлучника для одного из моих предков — но уж точно не меньше нынешних.

Вот только…

— Просто соединить осколки не выйдет, — сказал я, разглядывая разложенные куски. — Материала не хватит. Даже если ничего не потерялось и получится ковать в стык…

— Можете добавить кресбулат, если вам угодно, — кивнул Воскресенский. — А мы с Катериной Даниловной позаботимся о том, чтобы сохранить чары. Оттиски еще читаются — и если действовать аккуратно, новый меч примет их не хуже старого.

— И мы сможем придать металлу другую форму?

— Безусловно, друг мой. Если желаете, можете сделать клинок чуть длиннее — как раз под вашу богатырскую руку. Или изменить форму эфеса, чтобы…

— Нет. — Я улыбнулся. — Если уж и правда раздувать горн — я намерен выковать другое оружие.

— Вот как? — удивился Воскресенский. — И это будет?..

Катя подалась вперед, свесив ноги с верстака.

— Молот. — Я посмотрел на осколки, потом на рукоять — и снова на осколки. — Тяжелый боевой молот.