— Наклонитесь вперед, ваше сиятельство. Вот та-а-ак, осторожно… А то и штаны запачкаете!

В голосе Сокола было столько участия и сострадания, что я на мгновение даже поверил — он и правда от всей души переживает за драгоценное здоровье главы телеграфного агентства.

Самого Шереметева, впрочем, такая забота не впечатлила. Он обернулся, мазнул по нам мутным взглядом, снова склонился над поваленным деревом, на которое опирался обеими руками — и продолжил освобождать желудок от съеденного недавно завтрака.

— Ну вот, — едва слышно вздохнул Сокол. — Запачкал все-таки… А я говорил!

Шереметеву приходилось хуже всех. Привыкший к изысканной столичной кухне организм категорически отказывался существовать в нынешних условиях. Жихарь по праву считался одним из лучших кашеваров на всем Пограничье, однако даже его стряпня в графском теле задерживалась от силы на полчаса — а потом покидала тем же путем, что вошла, и порой с такой скоростью, что бедняга едва успевал убраться от костра.

Впрочем, остальным приходилось немногим лучше. Когда мы забрались на полсотни километров за рубежные камни, Тайга, видимо, решила, что головной боли и слезящихся от небесного света глаз недостаточно — и добавила к ним тошноту. Первые сутки дались особенно тяжело: экспедиция прошла втрое меньше обычного, и по ночам люди спали от силы по несколько часов, ворочаясь на земле или в кузовах грузовиков.

Кто-то стонал, кто-то ругался шепотом, а остальные просто лежали с открытыми глазами и смотрели в брезентовый потолок палатки, прислушиваясь, как за тонкой тканью дышит и ворочается таежная ночь. Не темная и уже не холодная — однако такая же суровая и опасная, как и зимой.

Поначалу мне тоже приходилось нелегко — но, как ни странно, именно здесь, в паре сотен километров за Невой, я вдруг почувствовал себя лучше. То ли привыкшее к нагрузкам тело по неведомым причинам решило распечатать оставленный на черный день стратегический запас, то ли фон, который здесь нарастал буквально с каждой сотней шагов, пробудил внутри что-то доселе дремавшее.

Наверное, вернулась еще одна часть силы Стража — как всегда неожиданно и резко, рывком приподняв меня еще на пару ступенек над простыми смертными.

Тело менялось. Мышцы стали еще тяжелее, суставы перестали болеть после ночи на жесткой подстилке, и даже голод и жажда почти исчезли, хоть дорога даже в кузове грузовика отнимала уйму энергии. Усталость, которая накопилась за несколько дней, ушла, уступив место ровной и спокойной готовности ехать или идти, сколько потребуется.

Резерв маны увеличился чуть ли не вдвое — и теперь без труда вмещал избыток дармовой энергии, которая по-прежнему лезла в Основу из пропитанного магией воздуха. То, от чего еще пару дней назад ломило виски, теперь ощущалось как легкий и даже приятный гул — не помехой, а топливом для аспектов.

Наверное, поэтому меня больше не мучила ни тошнота, ни головная боль. И даже льющийся с неба свет перестал жечь глаза. Не исчез, конечно — но отодвинулся куда-то, как шум ветра или голоса местной живности вдалеке, на которые уже не обращаешь внимания.

Но остальным было куда тяжелее. И обычным людям, и Одаренным каждый километр на север стоил немалых усилий. Гридни, солдаты и вольники на привалах буквально падали с ног, а некоторых мне приходилось вытаскивать из кузова грузовика за шиворот — сами выбраться бедняги уже не могли. Даже Сокол с Рахметовым — матерые вояки — превратились в бледные тени прежних себя и с утра поднимались с зеленоватыми лицами, на которых было написано единственное — искреннее и горячее желание вернуться туда, где небо не пытается выжечь им глаза.

Сносно держались только Галка, Жихарь и, как ни странно, Борменталь. Ученик Воскресенского не отличался особой силой Дара, не был опытным путешественником или метким стрелком, зато обладал не только живым умом исследователя, но и поистине железным здоровьем. Оно позволяло ему по несколько километров шагать со мной наравне, когда приходилось идти пешком, чтобы разведать путь для грузовиков и внедорожников.

В отличие от людей, машины не болели и не жаловались — но в конце концов не выдержали и они.

— Да твою ж… — выругался Жихарь, высунувшись из кабины. — Не заводится — хоть ты что с ним делай!

— Попробуй еще раз, — сказал Рахметов. — Вдруг…

Судя по тоскливо-усталому тону, ни в какое «вдруг» поручик и сам уже не верил — попросил для порядка. Многострадальный мотор заглох полтора часа назад, и за это время мы успели проверить под капотом все, до самого тонюсенького проводка — но безуспешно. Мотор просто отказывался работать.

— Так это, ваше благородие… — недовольно начал было Жихарь.

Но все же спорить не стал — нырнул обратно в кабину. Из-под капота раздался треск, потом натужное кряхтение, грузовик дернулся, и на мгновение показалось, что двигатель заработает — но нет. Машина встала намертво, хотя остальные еще урчали в сотне метров позади, под холмом.

Но я откуда-то знал, что непременно случится, если они проедут разделяющее нас расстояние.

— Бесполезно. — Я подошел к грузовику и положил ладонь на капот. Еще теплый — но мертвый. — Фон давит. Электрика отказывает.

— Так точно, ваше сиятельство. И не только она. — Один из спутников Шереметева постучал по коробу с камерой. — Фото не сделать — все засвечено.

— Вот и я думаю — подводит техника, — отозвался второй. — На штуцере уже вовсю ржа лезет — а ведь только вчера чистил-смазывал!

— Отставить разговоры! — Шереметев повысил голос, нервно и резко — но тут же взял себя в руки и повернулся ко мне. — Вы правда считаете, что машина не сдвинется с места?

— Увы. И остальные тоже, — Я указал рукой следы колес грузовика, которые уходили вниз, — если мы будем иметь глупость привезти их сюда.

— А что делать-то, ваше сиятельство? — осторожно спросил Жихарь, выбираясь из кабины.

Он смотрел на меня с ожиданием — и почти слепой верой. Наверняка в его глазах князь, наделенный Даром и в неполные девятнадцать лет уже обладавший рангом Магистра, выглядел этакой всемогущей сверхсилой. Почти божеством, способным одним движением руки менять реальность по своему разумению… Ну, или хотя бы знать ответ на любой, даже самый заковыристый вопрос.

Вот только на этот раз ответа у меня не было — во всяком случае, такого, который понравился бы всем.

— Боюсь, кому-то придется повернуть назад, — вздохнул я.

— Бросите дело на полпути⁈ — тут же вскинулся Шереметев. — Неужели вы собираетесь?..

— Нет, конечно же. Но машины здесь не работают, а люди устали. Пешком мы далеко не пройдем. — Я обернулся к Рахметову. — Полагаю, вы с Иваном Арнольдовичем сможете вернуться на то место, где мы ночевали?

— Что⁈ — Борменталь, до сих пор молча стоявший чуть в стороне с блокнотом в руке, убрал карандаш за ухо и шагнул вперед. — Я отлично себя чувствую!

— Вижу. И именно поэтому я и прошу вас помочь поручику. Отряду нужен хотя бы один человек, способный крепко держаться на ногах.

Борменталь посмотрел на меня — хмуро и сердито. Но спорить все-таки не стал, хоть ему явно куда больше хотелось отправиться дальше на север, а не тащиться к оставленному утром лагерю.

— Как пожелаете, ваше сиятельство.

Он развернулся, поправил ремень штуцера на плече и зашагал вниз по холму, не оборачиваясь. Рахметов взглянул ему вслед, потом посмотрел на меня. И в его глазах ни обиды, ни вопросов не было — поручик не привык обсуждать приказы. Коротко кивнул и двинулся к грузовику — видимо, уже прикидывал, как спустить его на тормозах задним ходом.

Сокол проводил обоих взглядом и повернулся ко мне.

— Я назад не вернусь. И вас не оставлю, Игорь Данилович. — Он все-таки нашел в себе силы натянуть на лицо фирменную ухмылку. — А если не смогу идти — просто пристрелите, и дело с концом.

— Я тоже с вами! — Жихарь спрыгнул с подножки на землю. — Хоть до самого полюса!

— Что? Не смотри так. — Галка недовольно поморщилась, встретив мой взгляд. — Без меня вы тут и полдня не продержитесь.

— Четыре человека, считая меня, — улыбнулся я, проделав в уме нехитрые вычисления. — Не так уж и плохо.

— Семь. — Шереметев вытер рот рукавом. — Я и мои люди идем с вами. Это не обсуждается.

— Позвольте напомнить, — Я повернулся к нему, — именно я командую экспедицией. У вас подобных полномочий нет.

— Плевать. — Шереметев выдержал мой взгляд, хоть и не без труда стоял на ногах. — Я все еще могу приказать моим людям — и мы все равно пойдем следом за вами. Надеюсь, против этого вы не станете возражать?

Он рвался вперед — и явно не просто так. Похоже, для его сиятельства на кону стояло нечто большее, чем очередная фотография для первой полосы столичной газеты. Настолько ценное, что за это стоило рискнуть не только здоровьем, но и самой жизнью. Судя по тому, как бедняга выглядел, он вполне мог не дожить и до завтрашнего утра — вместе со своими молодчиками.

Впрочем, будто это должно было меня беспокоить.

— Как пожелаете. — Я пожал плечами. — Но я не намерен ждать отстающих, Михаил Федорович. Это вы понимаете?

— Понимаю.

Шереметев грозно зыркнул на парня с треногой, который вовсю поглядывал вслед уходившему Борменталю, — и тот, обреченно вздохнув, поднял прислоненный к дереву штуцер.

Я повернулся к Рахметову, который уже возился у руля.

— Оставьте нам одну машину — вот там, внизу. — Я указал на ложбину под холмом, где деревья стояли гуще и давали укрытие. — Повесьте чары — какие сможете. День или два они продержатся, а потом мы вернемся.

— Откуда такая уверенность? — нервно спросил Шереметев.

Я прикрыл глаза. Основа гудела ровно и мощно — и указывала направление точнее любого дорожного знака или стрелки компаса. Это странно ощущение появилось еще у рубежного камня, но теперь стало сильнее и отчетливее — до цели оставалось всего ничего.

Может, каких-то несколько километров.

— Чувствую. — Я закинул молот на плечо. — Идти осталось совсем недалеко.

* * *

Галка шла впереди. За ней шагал Жихарь с огромным рюкзаком, и Сокол — бледный, но такой же сосредоточенный и хмурый, как раньше. Следом — Шереметев с двумя своими людьми, которые продолжали зачем-то тащить треногу и бесполезный уже ящик с фотокамерой.

За спиной осталось уже километра три или четыре, но его сиятельство пока держался. Спотыкался, несколько раз падал под тяжестью снаряжения, потерял где-то по дороге штуцер и отдал револьвер одному из своих людей — и все же упрямо переставлял ноги. Похоже, уже на одной только силе воли, которая в свое время помогла графу из не самого древнего и знатного столичного рода пробиться на самую вершину. И не только возглавить телеграфное агентство — но и занять место куда ближе к императорскому трону, чем предки Шереметева хотя бы смели мечтать.

Я замыкал строй и шагал не спеша. И молот, и поклажа втрое больше, чем у остальных, для меня теперь были немногим тяжелее одежды — тело несло и то, и другое без всякого труда. Запас топлива в виде каши наверняка давно уже закончился, однако теперь я мог черпать энергию прямо из леса вокруг.

А уж ее тут хватало с избытком. Деревья стали еще больше, воздух между ними едва слышно звенел от напряжения, а мох лежал под ногами толстым мягким ковром, и шаги тонули в нем без звука.

Основа тянула на северо-восток все настойчивее.

— А это что за дрянь? — Галка вдруг остановилась. — Вот там?..

Чутье сработало раньше, чем я успел что-то увидеть. И тело само рвануло вперед, на ходу уложив в мох сразу пятерых. Шереметева с его молодчиками я опрокинул плечом, Сокола поймал за пояс, Жихаря за рюкзак — а потом сгреб Галку в охапку и спрятал за ближайший ствол.

За мгновение до того, как заросший лишайником и тощими кустами холм в полусотне шагов впереди вдруг ожил. Земля под ногами дрогнула, мох съехал пластами, а из-под рыжей прошлогодней хвои посыпались камни и комья грязи, поднимая в воздух целую тучу пыли. Но то, что двигалось среди огромных деревьев, было не скалой.

Автоматон.

Он вставал медленно, разгибая суставы, которые не двигались, может быть, столетиями. Скрежет металла заполнил лес — протяжный, как будто кто-то волочил по камням здоровенный кусок железа. Земля и таежная растительность сползали с гигантского тела, обнажая толстенные пластины из порыжевшей стали и кресбулата толщиной в два моих пальца.

На одном из плечевых щитков росла крохотная сосенка — видимо, укоренилась, пока древняя машина спала.

Тело автоматона напоминало чудовищную ящерицу на четырех лапах, увеличенную до размеров, рядом с которыми даже Курица показалась бы цыпленком. Впятеро крупнее, а может, и больше. Брони хватило бы на пару-тройку танков, из-под панциря торчала гибкая шея, ее венчала голова размером с кабину грузовика, а в здоровенной пасти наверняка скрывалось что-нибудь стреляющее огнем.

Крыльев, к счастью, не было — летать тварь с таким весом явно не умела.

— Матерь милосердная и всеблагая, — прошептал один из парней Шереметева. — Не дай пропасть, защити от нечистого, сохрани и помилуй…

— Тише! — Я прижался плечом к стволу сосны. — И не двигайтесь — или он заметит.

Драться с машиной такого размера в мои планы определенно не входило — во всяком случае, без крайней необходимости. Основа наливалась силой, боевая магия рвалась наружу — но я загнал ее обратно. Даже с новообретенной мощью исход схватки выглядел, мягко говоря, сомнительным. Курицу в свое время я одолел не в последнюю очередь благодаря везению, а эта штуковина была куда больше.

— Матерь милосердная… — пробормотал Шереметев. — Это?..

— Дракон. — Сокол нервно усмехнулся — похоже, имя пришло ему на ум сразу, как только машина проснулась. — В самый раз для такой громадины.

Автоматон двинулся — медленно, со скрипом, будто прихрамывая. Ему когда-то изрядно досталось: на правом боку в броне зияла рваная дыра, обнажая внутренности — провода, трубки и что-то мерцающее тусклым алым огоньком. Дракон напоролся то ли на сильного Одаренного, то ли на тварь из Тайги, способную соперничать с ним размерами и мощью. Голова со скрежетом повернулась в нашу сторону — но я не разглядел на ней ничего похожего на рабочие камеры или сенсоры. Только пустые гнезда с осколками стекла или пластика, побуревшие от ржавчины.

Страшная морда давным-давно ослепла.

— Дракон не видит, — прошептал я. — Если будем сидеть тихо — он нас не заметит.

Сказать оказалось проще, чем сделать. Земля дрожала от каждого шага — автоматон переставлял металлические лапы осторожно, будто нащупывая путь, и чуть заваливался на искореженный бок. Но даже покалеченная машина Древних возвышалась над лесом так, что макушки молодых сосенок едва доставали ей до брюха. Шереметев вжался в мох в нескольких шагах — белый, с прыгающей жилкой на виске — но молчал. Молчали все. Сокол дышал через рот, стараясь унять хрип. Жихарь лежал лицом вниз и не шевелился.

Дракон сделал еще шаг. И еще один — мимо нас, мимо дерева, за которым мы прятались. Я видел, как чуть ли не прямо над головой проплыло исполинское бронированное брюхо, покрытое наростами ржавчины и лишайника — и тень от него легла на нас. Провода и трубки свисали из дыры в правом боку, покачиваясь, и откуда-то капала черная маслянистая жижа.

Еще несколько шагов — и он уйдет. А потом мы просто встанем, отряхнемся и двинем дальше, оставив слепое чудище бродить по лесу, пока у него не кончится энергия или пока Тайга не доест то, что не доела за века.

Наверное, так бы оно и случилось — но когда лапа Дракона с лязгом опустилась в мох в полуметре от головы Шереметева, у бедняги сдали нервы.

Я не успел даже дернуться, когда он вскочил и с воплем бросился прочь, ломая ветки и на ходу сбрасывая рюкзак. Мчался с такой скоростью, какую я никак не мог ожидать от человека, еще час назад еле переставлявшего ноги.

Но ее оказалось недостаточно.

Дракон развернулся. Со скрипом — но немыслимо быстро для твари таких габаритов. Пасть раскрылась, и что-то загудело — протяжной сердитой нотой, которая с каждым мгновением становилась все выше, будто в морде металлической ящерицы что-то набирало обороты.

А потом из глотки ударила очередь раскаленных плевков — не одиночный выстрел, как у Пальцекрыла, а целый поток, со скоростью картечницы. Сосна в десяти шагах от мелькавшей среди деревьев фигуры вспыхнула и переломилась пополам. Мох загорелся дорожкой, и огонь побежал вслед за Шереметевым, догоняя.

А потом его сиятельство просто исчез. Не упал, не вскрикнул — беднягу будто стерли из бытия, превратив в раскаленную пыль. От него остался только рюкзак, сиротливо лежащий среди деревьев — молчаливое напоминание о том, что Тайга умеет быть беспощадной — и что чужакам тут не место.

Шереметев славно выдрессировал своих людей. Над нами все еще возвышалась грозная металлическая туша, да и помогать было некому, но один из парней уже мчался к тому месту, где исчез его хозяин, а второй высунулся из-за соседнего дерева, вскинув штуцер.

— Не лезь, черт бы тебя побрал! — заорал я — уже в полный голос.

Поздно. Дракон прикончил обоих быстрее, чем я успел зажечь на ладони огонь.

Голова со скрипом повернулась. Короткая очередь — и первый парень рухнул в мох с аккуратной дымящейся дырой между лопаток. На второго машина обрушилась сверху, сломав шеей здоровенную сосну, как спичку. И с лязгом перекусила пополам — бедняга не успел даже крикнуть.

Его ноги с мягким стуком упали на окровавленный мох, и вокруг вдруг стало так тихо, что я услышал, как внутри Дракона гудит силовая установка — ровно и бесстрастно, как горн, в котором еще не раздули пламя.

И в этой тишине снова раздался скрежет. Дракон повернул слепую морду в нашу сторону. Где-то под броней на голове что-то щелкало. Уцелевшие системы еще пытались работать, выискивая цель, которую не фиксировали камеры и разбитые сенсоры снаружи.

Машина не видела нас — но чуяла, будто каким-то образом могла сквозь гул собственных механизмов услышать, как бьются сердца людей, замерших в нескольких шагах от гигантских металлических конечностей.

Пасть приоткрылась, и внутри снова раздался тот же звук, что и перед гибелью Шереметева.

— В стороны! — Я, уже не скрываясь, перехватил молот двумя руками. — Пулей его не возьмешь.

Сокол молча откатился вправо, утянув за собой Жихаря. Галка скользнула в сторону, за корни соседней сосны — почти бесшумно, будто это еще имело хоть какое-то значение. Я остался на месте, один, лицом к слепой морде, в которой гудела смерть. Крушитель подрагивал в руках, наливаясь мощью чар — но для схватки с тварью такого размера пригодилось бы оружие посолиднее.

И оно у меня было.

Основа бурлила — переполненная, раздутая дармовой маной, которой здесь хватило бы на десяток Одаренных с рангом Магистра. И я больше не держал то, что рвалось из нее наружу.

Не заклинание. Не Факел, не Огненный Шаром, не Зарница — сила сама находила выход, обретая форму, которой еще не придумали название. Мне бы и в голову не пришло пробовать что-то подобное еще неделю назад, но здесь, за рубежными камнями, где древняя магия насквозь пропитала даже землю, оно сработало.

Земля вздрогнула. Из мха, из корней деревьев, из самой породы под ногами вырвались огненные жгуты — толстые, раскаленные добела и извивающиеся, как живые. Они оплели бронированное тело автоматона и потянули вниз. Дракон взревел — если можно назвать ревом визг раздираемого металла — и попытался вырваться. Плазма загудела, очередью кромсая землю и деревья вокруг, но моя магия продолжала работать, понемногу сминая гигантский доспех из кресбулата и стали.

Однако Дракон еще сопротивлялся — движители уже не выли, а ревели под запредельной нагрузкой, из сочленений брони сыпались искры, а огромные лапы вспахивали землю, пытаясь найти опору. Одна из них подломилась первой — разбрызгивая в стороны раскаленные капли, с хрустом, от которого закладывало уши. За ней — вторая. Огненные щупальца сжимались, оставляя на доспехе машины алые отметины, и почти неуязвимые пластины из кресбулата начали изгибаться, плавясь и сминая то, что было под ними.

Дракон рухнул. Медленно, как падает подрубленное дерево — сначала на бок, а потом на брюхо, круша сосны и вдавливая в мох обломки стволов. Земля содрогнулась, принимая огромное металлическое тело — но машина все еще работала. Из-под смятой и искореженной брони доносился вой — приглушенный, надсадный, как вой раненого зверя — даже лишившись пары конечностей автоматон пытался подняться.

Но уже не смог.

Я сжал кулак. Жгуты вспыхнули — все разом, ослепительно, будто кто-то плеснул бензина в костер — и магия разрезала бронированную тушу на части. Не ровными полосами, а рвано, с грохотом и снопами искр, прожигая кресбулат и сталь, провода и механизмы.

Дракон дернулся в последний раз — и замер. Гул под броней стих. Огоньки в глубине корпуса мигнули и погасли, и над поверженной машиной поднялся столб пара и дыма, закручиваясь в серую спираль среди ветвей над головой.

А потом закрутились и сами сосны.

Силы ушли разом, и ноги подогнулись, будто кто-то украдкой подбросил мне в рюкзак кусок металла весом тонны этак в полторы. Пальцы разжались, Крушитель упал в мох, я и сам чуть не последовал за ним — но Сокол оказался рядом и подставил плечо.

Вовремя. Мир плыл и покачивался, Основа была выпита досуха, а тело явно решило разом спросить за все, что я заставил его делать последние несколько дней.

— Вот это силища, — пропыхтел Сокол, устраивая меня у дерева. — Вот уж не думал, что человек вообще на такое способен. Одно слово — Магистр!

— Пффф! — Жихарь поднялся из мха, отряхивая колени. — Видел я этих Магистров — им до нашего князя, как… Далеко, в общем!

— Такую громадину — раз — и порубил. — Сокол покачал головой, оглядывая дымящиеся останки. — Как колбасу нарезал… Фотографию бы на память сделать.

— Ага, только камера сгорела, — Жихарь повернулся туда, где лежали двое парней Шереметева. — Этих двоих хоть похоронить можно…

Я посмотрел на тела. На оплавленную борозду, на осиротевший рюкза. На Галку, которая стояла чуть в стороне, привалившись к дереву, и молча разглядывала дымящуюся тушу автоматона — к счастью, уже неподвижную. Потом перевел взгляд на Жихаря.к

— Забросайте камнями, — вздохнул я. — Больше мы для них ничего не сделаем.

Пока Жихарь с Соколом молча работали, я сидел на корне сосны и ждал, когда вернется магия. Основа оживала — нехотя, будто через силу, как затекшая мышца, но не так уж медленно. Дармовая мана снова сочилась внутрь, заполняя опустевший резерв, и минут через десять я уже мог стоять без поддержки.

А компас внутри тянул все так же — вперед, на северо-восток.

Пройти осталось совсем немного.

— Ладно. Этого, полагаю, достаточно, — сказал я, когда последний камень лег на импровизированную братскую могилу. И вытянул руку — Крушитель дрогнул, приподнялся и прыгнул в ладонь. — Давайте проверим, что эта тварь охраняла.

Мы шли молча — еще три или четыре сотни шагов через поваленные деревья и перепаханный гигантскими металлическими лапами мох. Потом лес расступился, и впереди открылась небольшая низина — каменная впадина, покрытая травой, кустами и вереском.

И на ее дне ее стояла стена, вросшая в склон.

Не из камня — гладкая и кое-где еще блестящая. Нижняя ее часть давно ушла в землю, столетия покрыли металл мхом и лишайником, а сталь кое-где проржавела чуть ли не до сквозных дыр, но над кресбулатом оказались не властны ни время, ни сама Тайга. В его очертаниях угадывались те же непривычно-плавные линии, что я видел на броне автоматонов, только здесь их дополняли врезанные в серебристую поверхность символы.

Работа Древних — узнаваемая, как почерк. Посередине стены зияло отверстие — проем идеально круглой формы диаметром в полтора человеческих роста, искореженный по краем. Двери я отсюда не разглядел, однако судя по виду повреждений на стене, ее когда-то вбили внутрь могучим ударом. Конструкция пострадала — но кресбулат блестел, отражая лучи солнца, сумевшие пробиться сквозь кроны высоко наверху.

Блестел так же, как Матерь знает сколько веков назад — еще до рождения легендарного конунга Рерика.

— Так вот она какая, — Жихарь осторожно выглянул из-за моего плеча, — эта ваша Серебряная Палата.